home economics

Март, 2016 год Уже почти два часа ночи, но звонит Илья, поэтому Шейн берет трубку. — Чт… — выдавливает он, пытаясь прогнать изо рта ватную сухость. — Иль… я? Секунду ничего не слышно — лишь потрескивающую бездну тишины. Потом: — Шейн, — хрипло произносит Илья, как будто это слово выдрали у него из груди не до конца сформированным и окровавленным. Только это, больше ничего. Но этого хватает — хватает, чтобы Шейн стряхнул с себя последнюю паутину сна и рывком сел на кровати, прижав к уху телефон. Сердце мигом начинает биться в два раза быстрее. — Илья? На языке вертится дюжина вопросов. Шейн пытался втиснуть их все в два слога этого имени, но не уверен, что у него получилось. В трубке тихо — слышно только неровное дыхание. И отдаленный шум машин, но это может быть со стороны Шейна, а не Ильи. — Я проебался, — наконец после тысячелетней задержки шепчет Илья. Шейн таращится в темноту спальни. Потом свешивает с кровати ноги, на ходу сбросив одеяло. — Где ты? — требовательно спрашивает он; скользит ладонью вдоль тумбочки, пока не нащупывает выключатель. Лампа, мигнув, вспыхивает на четыре часа раньше срока и заливает комнату тусклым желтым светом. — Илья? Скажи мне, что происходит. Скажи мне, где ты. Илья издает протестующее хмыканье, которое может означать сотню разных вещей. В голове у Шейна пустота — лишь помехи и электричество; разные мысли вспыхивают и гаснут, не разгораясь, не посылая мозгу сигналов. Где сейчас должны играть «Рейдерс»? У них только что был матч в Нэшвилле — или в Далласе? Они на Западном побережье, в Ванкувере или вернулись в Бостон? Шейн не знает, не помнит, не следил за днями, как следовало, — просто позволял им пролетать мимо в размытом потоке автоматических действий. — Неважно, — отвечает Илья; может быть, он слышит, как участилось дыхание Шейна. Может быть, он слышит пулеметную очередь его сердцебиения — через телефонную линию, через всю эту гребаную страну. Но это не может быть «неважно», иначе Илья бы не позвонил. Они так не делают. Они не звонят друг другу — уж точно не по пустякам. — Илья, — произносит Шейн и сам слышит, как же беспомощно это звучит. Он стоит посреди спальни. На нем даже футболки нет, только боксеры и носки. Он в Монреале — в единственном месте, где Ильи точно нет, это Шейн знает. Но по телу все равно струится беспомощная, бессмысленная, бесполезная энергия. У него дрожат руки. И голос. — Илья, тебе нужно что-нибудь сказать, mon chou. Это ласковое французское прозвище — отголосок Цюриха. Отголосок ноябрьского дня, когда они только и делали, что обменивались колкостями на русском и французском, пока Шейн не разорвал этот замкнутый круг, прижавшись к губам Ильи своими. А потом оседлал его, вдавив в диванные подушки и выплевывая ласковые имена так, будто это оскорбления, — лишь бы от них перестало так давить в груди. Сейчас он тянется к ним инстинктивно. Он опускается на край матраса и с такой силой прижимает к уху телефон, что становится больно. — Я в Калифорнии, в гостиничном номере, — говорит Илья жестким, злым голосом, но это не та злость, к которой привык Шейн. В ней нет ни соревновательного задора, ни наглой самоуверенности. Даже Шейн слышит, что Илья направляет ее на самого себя, внутрь. — Я проебался, Шейн, очень сильно. — Что случилось? — спрашивает Шейн, закусив губу. Он хочет спросить по-другому, потребовать у Ильи ответа — что ты натворил?! — но эти слова неизбежно прозвучат как обвинение, а это последнее, что им сейчас нужно. Калифорния — за тысячи и тысячи миль от Монреаля. Если Шейн разозлит Илью, тот попросту бросит трубку, и Шейн никогда не получит ответов на свои гребаные вопросы. Никогда не узнает, все ли с Ильей в порядке. А с этим Шейн сейчас жить не сможет — несмотря на то что последние три месяца он заставлял себя привыкать именно к такой реальности. Ладно. Ладно. Калифорния. Илья в Калифорнии. В Калифорнии слишком много блядских команд, чтобы понять что-то более конкретное. «Сан-Франциско Си Лайонз», «Анахайм Дюкс», «Лос-Анджелес Эйсез». «Рейдерс» могли играть с любой из них. Ладно. Ладно. Он в гостиничном номере. Своем? Этого Шейн тоже не знает. Конечно, блять, он знает, каким он хочет, чтобы был ответ, но… пока Илья не скажет, пока не произнесет это вслух — Шейн не знает. Илья снова начинает что-то говорить, но на русском — речь сбивчивая и спутанная, слова натыкаются друг на друга и тонут в паузах, и Шейн ни хрена в этом не понимает. — Илья! — рявкает Шейн, резче, чем намеревался, но он устал и злится — только на самом деле он вовсе не злится; он просто вроде как напуган. И выбит из колеи — тело как будто принадлежит не ему, как будто находится не там, где оно должно быть. Он опять оказывается на ногах и расхаживает по спальне, которая наполовину освещена и наполовину погружена во тьму. И сколько бы кругов он здесь ни намотал — это ни на шаг не приблизит его к Илье. Боже, ему правда страшно. — Мы пошли выпить после победы в овертайме, — рассказывает Илья; несмотря на английские слова, в голосе отчетливо слышится русский акцент. «Пошли выпить после победы в овертайме» — значит, он пил с командой. Ладно. Ладно. Есть сотня вариантов, что пошло не так. Может, Илья с кем-то переспал; может, Илья забыл про презерватив, или тот порвался, или соскользнул. В теории пережить можно, хотя глупое сердце Шейна рвется от одной мысли при этом. Или хуже — может, что-нибудь случилось с Ильей. Драка, врезающиеся в тело кулаки под яркими огнями клуба, у черного входа. Ему причинили боль? Ему подсыпали что-то в напиток? Воспользовались его состоянием? Он ранен, он один? Должен быть один, если звонит Шейну. Ему нужно… что ему нужно? Это какой-то кошмар. Мысли Шейна все крутятся и пытаются заполнить пробелы, как будто он играет в ебанутую предрассветную версию игры «сочини историю». Он просто не знает. Не в силах вообразить, что такого могло случиться, чтобы у Ильи Розанова голос звучал вот так — а больше Шейну опереться не на что. — Хорошо, — произносит Шейн, когда Илья не продолжает. — Понимаю. Он чувствует себя врачом, вправляющим кость, — словно водит руками по нетронутой коже и пытается нащупать место перелома. — Есть видео, — решительно заявляет Илья, его голос разрывается между злостью и отчаянием, а потом просто — разрывается пополам и кровоточит. — Меня спрашивают — черт, спросили, — скучаю ли я, и я отвечаю, да, конечно, я скучаю по… этому. Шейн пытается сделать вдох, но воздух застревает где-то между ртом и легкими. «Да, конечно, я скучаю по этому». «По этому» может означать что угодно, но Шейн думает… он знает. Кажется, он сразу понимает, что имеет в виду Илья. — Прошли уже месяцы, я не думал, что кому-то еще есть дело, — добавляет Илья, и в трубку льется его пьяное раздражение. — Но она спрашивает, по чему из Швейцарии я скучаю, и я отвечаю, что ты разговариваешь во сне. И это записано на видео, и она выложила его. — Я не разговариваю во сне, — говорит Шейн, и все вокруг него замирает. По венам начинает растекаться что-то холодное и неотвратимое. Так, не все сразу. — Разговариваешь, — мгновенно, будто инстинктивно возражает Илья. — И я скучаю по этому, solnyshko. Но я не хотел этого говорить, тем более на камеру, и теперь есть видео, и оно в интернете. И будет еще хуже, если его удалят, но хуево уже сейчас. Ты этого не хотел. Шейн тупо таращится в темный проем своего шкафа. Его мозг — сплошные помехи и работает с задержкой; он слышит одно, думает другое, ничто друг с другом не связано, ничего не имеет смысла. Илья продолжает говорить, словно не может остановиться, раз уж начал: — Я потом добавил, что ты перед играми спишь на диване в гостиной. Я это добавил. Это не единственное объяснение, и люди будут болтать, и теперь люди знают, а ты не хотел, чтобы они что-либо знали. Прости меня, solnyshko, я могу все исправить… — Но ты в порядке, — безучастно перебивает Шейн. Это единственная мысль, к которой он возвращается снова и снова. Единственное, что звучит кристально ясно среди сумбура в его звенящей голове. — Ты в порядке? — Я… да, я вернулся в гостиницу на ночь, я же сказал. Мы рано утром вылетаем. Но, Шейн… — Все нормально, — отмахивается Шейн. Ему хочется прикрыть глаза. Он сидит, но, когда тело наконец догоняет мысли, его накрывает такое сильное облегчение, что ему хочется рухнуть еще ниже, на колени. Илья в порядке. Хорошо. Все остальное можно пережить. — Нормально, — недоверчиво повторяет Илья. — Ты злился из-за дурацких ботинок, а теперь я всем рассказываю, что ты разговариваешь во сне, и все нормально. Шейн фыркает, проводя ладонью по лицу, и поддается желанию плюхнуться спиной на кровать. Черт возьми, ну как все может не быть нормально? Возможно, не очень удачно. Глупо. Возможно, даже опасно — слишком близко к черте между тем, кто они на публике, и тем, кем они были за закрытыми дверями своего дома в Цюрихе. Если Илья знает, что Шейн разговаривает во сне, значит, он был рядом с ним, когда тот спал. Но у них был общий дом и общий диван, не так уж это невероятно, что Шейн мог вздремнуть где-то помимо собственной спальни. Да блин, команда Цюриха каталась на выездные игры и останавливалась в отелях. Может, Илья узнал про разговоры во сне, когда они спали в одном номере в отеле или сидели на одном ряду в автобусе. Кроме правды, найдется еще десяток других объяснений. Пожалуй, это все-таки немного опасно — то, что Илья признался, что скучает по чему-то объективно бесячему. Но черт возьми, как все может не быть нормально, если сам Илья цел, невредим и в безопасности? Шейн чувствует себя как… как секретный агент в тех боевиках, которые Джей-Джей вечно включает на командных киновечерах, — тот самый, что перерезает нужный провод за секунду до взрыва бомбы. Он типа… уже заглянул в лицо самому худшему варианту, пережил пять стадий горя и столкнулся с собственной беспомощностью. Он понимает, каково находиться за тысячи миль от Ильи Розанова и не знать, все ли с ним хорошо. А с ним все хорошо. Судя по голосу, утром его ждет похмелье — или, по крайней мере, сильная усталость и стыд, — но, судя по тому же голосу, он в порядке. Так что, конечно, блять, все нормально. Разве Илья не знает, с чем они имеют дело? Шейн вот не знал — целых несколько минут — и успел представить все самое худшее. Однако он этого не говорит. Слишком рано, слишком мало времени прошло с начала звонка. Шейн пока не знает, как облечь все это в слова. Вместо этого он произносит: — Я не злился из-за ботинок. — Хотя, по правде, злился. Но не на Илью. Не совсем. — Я просто не хотел, чтобы все знали, потому что тогда все бы это обсуждали. Они принадлежали только им. Ботинки. Шейну и Илье. И дом тоже принадлежал им. И как будто до сих пор принадлежит — даже спустя все эти месяцы. Шейн старается избегать послематчевых интервью Ильи — по факту это значит, что на выезде, в гостиничных номерах, Шейн смотрит их очень поздно ночью, в наушниках, приглушив яркость экрана. И он заметил, что всякий раз, когда Илья говорит о Цюрихе, он использует настоящее время: я играю, я сплю, мне нравится, я ем. Шейн знает, что дело, наверное, в неродном языке — это просто ошибка перевода, которую случайно мысленно совершает Илья. Времена — штука скользкая, бесконечные вычисления на ходу. Но иногда Шейн гадает: а вдруг Илье так же трудно двинуться дальше, как и ему? Может, какая-то его часть до сих пор там, в настоящем времени. Играет, спит и ест. — Я все исправлю, — обещает Илья. — Я могу все исправить. Дам им другую тему для обсуждения. Я могу все уладить. — Илья, все нормально, — говорит Шейн, зевая. Адреналин почти выветрился, и на него навалилась усталость от неожиданно раннего пробуждения. — Ты ведь добавил, что я дремал в гостиной, да? Вот и хорошо, все нормально — соседи вполне могут друг о друге такое знать. Это не… это не идеально, но это не конец света, mon cherie. На другом конце линии Илья ненадолго замолкает. Возможно, обдумывает его слова. Хорошо, если осознает, что Шейн на него не злится. Может, чуть-чуть раздражен, в глубине души — как тогда, с ботинками. Но не злится. Ведь все могло быть гораздо, гораздо хуже. — Может, кто-то подхватит это, раздует или еще что, — морщится Шейн, глядя в потолок и представляя себе статьи. — Но все уляжется. Мы будем играть в хоккей. Будем осторожнее. Оно само утонет в потоке. На самом деле это вообще может быть кому-то интересно лишь из-за того, насколько Шейн скрытничал на эту тему. И Илья после истории с ботинками в январе последовал его примеру. Детали, которые пресса и мир знают о Цюрихе, можно пересчитать по пальцам одной руки — именно поэтому все так стремятся заполнить пробелы слухами и догадками. Прокол маленький, глупый и только чуточку опасный, но отмахнуться от него будет невозможно, потому что люди им не позволят. Но оно само утонет в потоке. В конце концов, Илья не сказал ничего по-настоящему компрометирующего. Ничего неопровержимого. — У Светы есть подруга, — ни с того ни с сего заявляет Илья. — Думаю… художница, может. Или модель. Я не знаю. Но через два дня мы вернемся в Бостон. Я встречусь с ней, когда буду там. Она хочет публичности. Это все перекроет. — Что? — переспрашивает Шейн. Он снова сидит, хотя не помнит, как поднялся. То холодное, тошнотворное чувство вернулось; даже вены, кажется, заледенели. Он качает головой, хотя Илья этого не видит. Это не слишком помогает привести мысли в порядок. — Какого черта? — Это удобно. — По голосу слышно, как Илья пожимает плечами. — Никому не будет дела до Швейцарии, если хоккейные паблики выложат мои фотки с русской моделью в шикарном ресторане. Мне будет, думает Шейн. Ему приходится прикусить язык, чтобы не сказать это вслух. Мне будет дело. Он как можно небрежнее произносит: — Не хочу тебя расстраивать, Розанов, но твоими фотографиями с блондинками уже давно никого не удивишь. Это, типа, твои стандартные планы на выходные. Или раньше были. Шейн не натыкался в соцсетях ни на одну новость про свидание или интрижку Розанова со времен Цюриха, но с другой стороны — он и не искал. Он очень, очень старался не искать. — Если я проведу с ней день, это другое дело, — упрямо возражает Илья. Упирается. — Это все исправит. — Да ничего, блять, не сломано, Илья! — огрызается в ответ Шейн, резче, чем хотел, но теперь он думает лишь об этом — Илья рука об руку с какой-то красивой женщиной, ужинает с ней, делит с ней чертово блюдо, чужая рука у него на груди, чужой язык у него во рту. Никому не будет дела до Цюриха, если все решат, что Илья с кем-нибудь встречается, но Шейну до конца его гребаной жизни будет дело до Цюриха, с кем бы там ни был Илья, и он просто… он так… — Так что не надо, блять, из кожи вон лезть и встречаться ради меня с кем-то, кто тебе даже не нравится, господи, я же говорю, что все нормально. Нечего исправлять. — Но ты злишься, — отвечает Илья, и его голос тоже сочится раздражением. — Я же слышу, Шейн. Дай мне все исправить… — Я разозлюсь, если мне придется видеть фотографии, где… — Он прикусывает щеку изнутри, заставляя себя замолчать. Проходит десять секунд — Шейн считает от одного до пяти и потом обратно, — прежде чем он решается снова открыть рот. У него нет на это никого блядского права. В этом и проблема. Илья может делать все, что захочет. Может появляться на людях с кем захочет. Он уже проявляет какую-то извращенную вежливость, предупреждая Шейна. Это не значит, что у него есть право Илье что-то запрещать. То, что Шейна физически тошнит от одной мысли об этом, — это его собственная проблема, ему с ней и жить. Как и с любовью. Он уже стоит. Ох, Шейн даже и не заметил, как встал с кровати. Когда он смотрит на свои ноги в носках, утопающие в мягком ворсе ковра, его на секунду вновь накрывает бессмысленное бессилие. — Шейн? Внезапно Шейн чувствует себя до ужаса уставшим — как будто джетлаг вернулся с удвоенной силой. Калифорния за тысячи миль отсюда; Цюрих — тоже. И Бостон. Все важное где-то там, где нет Шейна, и это не… Шейн на такое не подписывался. — Делай что хочешь, Илья. — Он надавливает пальцами на глаза. — Я тебе говорю: не нужно ничего исправлять, и я не злюсь. Но если тебе нужен… блять, я не знаю… повод начать встречаться с сексапильной блондинкой или… или еще что, то это… — ужасно, отвратительно, невыносимо… — …то как хочешь. — Чего ты хочешь, Шейн? — рявкает Илья. По крайней мере, в его голосе теперь тоже звучит бессилие. В этом есть странное утешение: Шейн не один — не только он чувствует себя так, словно ходит по кругу, скребется в стены и не находит выхода. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я сделаю! — Не… этого. — Шейн еще сильнее нажимает на веки. — Господи, Илья, я не знаю, просто… делай то, что ты хочешь. Я переживу. Даже он сам слышит, как слабо это звучит — как блядский вопрос, а не утверждение. Илья шумно выдыхает, и на его конце линии слышится какое-то движение — будто он переворачивается в постели или тоже встает. — Не важно, чего хочу я, solnyshko. Пожалуйста, просто дай мне все исправить — для тебя. Он представляет себе Илью за тысячи миль отсюда — как он расхаживает по своему гостиничному номеру, запустив пальцы в волосы, с телефоном у уха, — точную копию Шейна, и в груди что-то расслабляется. А может, все дело в интонации Ильи. Судя по голосу, он так же измотан, как Шейн. Так же потерян. — Не… не встречайся с ней, — шепотом просит Шейн, хотя у него нет на это никакого права. — Не фотографируйся с ней, не… не приводи ее к себе или… — Он замолкает. Никакого права, никакого права. Даже если его это убивает. Ему просто придется найти способ с этим жить. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, когда они спросят? — уже мягче говорит Илья. Они подступали к этому разговору несколько месяцев назад. — Если я ничем это не перекрою, они спросят, solnyshko. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Шейн выдыхает, пытается сесть на кровать и вместо этого случайно падает на спину. Таращится в знакомый потолок. — Я не хочу, чтобы они спрашивали, — отвечает он. В трубке слышно тяжелое дыхание Ильи. Он тоже устал. В Калифорнии не так поздно, но, может, это неважно. Джетлагу все равно, где солнце. Это просто реакция тела — ему все равно, как быстро ты пытаешься убежать, сколько часовых поясов ты оставил между собой и тем, от чего бежишь. — Kotenok, тебя невозможно осчастливить, — наконец произносит Илья. Шейн закрывает глаза, поворачивает голову и утыкается лицом в смятое одеяло. — Неправда. — Нет? Значит, это у меня очень плохо получается, — тихо отзывается Илья. Шейн облизывает губы, качает головой. — Раньше получалось, — шепчет он, потому что это правда. Илья отлично это умел — делать Шейна счастливым. Но, может быть, тогда они были другими людьми. Может быть, они изменились ради Цюриха — или Цюрих изменил их, — а теперь они вернулись к норме, и больше ничего не встает на свои места. Как проржавевшие или деформированные детали механизма, которые уже не влезают в пазы. Агония настоящего не затмевает память о мягкой красоте прошлого. А ведь, наверное, так было бы лучше — по крайней мере, было бы проще это выносить.

* * *

Октябрь, 2015 год Когда Илья выходит из душа, Холландера поначалу нигде не видать. То есть его нет ни в комнате Ильи, ни в той комнате, где он не спит, и Илья не слышит, чтобы он возился на кухне внизу. Поэтому он натягивает спортивные штаны и толстовку и отправляется его искать. Тренировка сегодня была хорошая, изнурительная — из тех, что вгрызаются в тело до костей и оставляют след. Илье нравится жгучая боль в мышцах после тренировок, но из-за нее не слишком прикольно бродить по дому и спускаться по лестнице — больше всего хочется просто прилечь. Он замечает Холландера, как только входит в гостиную. Тот на балконе: дверь почти закрыта, но оставлена щель в пару сантиметров. Илья видит, как напряженно он сидит на маленьком металлическом стуле, как плотно сжимает ноги под столом, как смотрит в никуда и рассеянно вертит в руках телефон. Даже куртку не надел, ради всего святого, — а воздух в начале октября уже довольно прохладный. Да, он все еще разгорячен после катка, но это скоро пройдет — и тогда он замерзнет. Илья разглядывает его — сжатая челюсть, отстраненный взгляд, изгиб голой руки, в которой он крутит телефон. Затем возвращается наверх и достает из шкафа черный, мягкий, недавно постиранный свитер. — Лови, — говорит он Холландеру и бросает свитер ему в голову. Свитер попадает Холландеру в щеку и сползает на плечо. Тот вздрагивает от неожиданности, начинает возмущенно пыхтеть, а потом поворачивается и злобно смотрит на Илью. Илья к этому моменту уже растягивает на лице ухмылку. Он занимает второй стул и разваливается на нем так, что его нога почти касается ноги Холландера. Пока — почти. Пока — не касается. Ни в европейских лигах, ни в североамериканской не вручают хоккейных наград за самоконтроль, но Илья считает, что им стоило бы рассмотреть эту идею. Он бросает на стол пачку сигарет, и Холландер стреляет в него взглядом — сплошные обиженные глаза и плотно сжатые губы. — Эта дрянь тебя убьет, — ворчит Холландер. Даже если он не в духе, он всегда готов отвлечься от своих мрачных дум, чтобы побрюзжать на Илью. В этом даже есть что-то уютное. Илья откровенно напоказ достает из пачки сигарету и, отточенным движением щелкнув колесиком, прикуривает. Холландер издает брезгливый звук, но даже не пытается уйти внутрь. Это уже победа, и Илья ловит себя на том, что тянется за еще одной. Отец всегда называл ленивым, но мать первой назвала его жадным, и Илья думает, что она была права. Она сказала это со смехом; подняла его на руки и усадила рядом с собой на диван. «Ты мой маленький жадина». Но она была права тогда, и она права до сих пор — пусть она никогда об этом не узнает. Илья вытягивает ногу вперед, проводит пальцами по лодыжке Шейна — и Шейн не отодвигается. — Надень. — Илья кивает на свитер, который Холландер теребит в руках. — Холодно. — Мне нормально, — отвечает Холландер. Илья постукивает сигаретой по краю пепельницы в центре стола. — Надень, — повторяет он, наклоняя голову, чтобы можно было краем глаза следить за Холландером. Никаких лишних слов. Никакого места для спора. Холландер надевает свитер. Молодец. — Я сейчас не хочу разговаривать, — быстро произносит Шейн, натягивает рукава свитера на ладони и скрещивает руки. Может быть, он пытается принять угрожающий вид, изобразить твердое намерение хандрить весь вечер, но получается у него плохо. Он похож на сердитого котенка. — Меня это вполне устраивает, kotenok, — беззаботно отвечает Илья, вновь стряхивая пепел с сигареты. — Я сюда не поговорить пришел. Шейн щурится, глядя на него, хмурит брови, недоверчиво поджимает губы. — Что? — невинно уточняет Илья. — Ты ругаешься, когда я курю в доме, поэтому я курю здесь — и ты снова ругаешься? Холландер, тебе невозможно угодить, а я так-то предпочитаю думать, что отлично умею угождать мужчинам. — Прекрати, — огрызается Шейн, и его щеки заливает тусклый румянец. Его прямо невероятно легко смутить. Илья живет с ним уже четыре недели, и ему еще до сих пор это не надоело. Чтобы Шейн покраснел и задрожал, иногда достаточно встать за его спиной, пока он что-то готовит у плиты, сжать руками его бедра и положить подбородок ему на плечо. Илья в жизни не нюхал столько подгоревшей еды; его член уже начинает проводить ассоциации. — И что это вообще значит? — резко спрашивает Холландер, на секунду посмотрев на Илью и тут же отведя взгляд. — «Коттон-нек». — Kotenok, — машинально поправляет Илья. А затем так же машинально врет: — Я тебя так называю, когда ты ужасно мрачный и грустный, Холландер. С тобой жить все равно что с плачущим привидением. Я это еще из душа почувствовал. — Ой, отъебись ты, — отзывается Холландер, но его плечи немного расслабляются и он не отодвигает свою ногу от ноги Ильи — а значит, в его «отъебись» правды примерно столько же, сколько и в его «я сейчас не хочу разговаривать». Поэтому Илья хмыкает в знак согласия и отворачивает голову от Холландера, чтобы выдохнуть сигаретный дым в другую сторону. После переезда в Цюрих он научился лучше управляться с Холландером. Он знает, когда нужно выждать — когда Шейн долго торчит в душе и проводит там какой-то сложный ритуал, когда он сосредоточенно и рассеянно молчит, когда у него приступы утренней сонливости и он дремлет на пассажирском сиденье до самого катка. И это даже не удивительно, что Илья не успевает выкурить и половины сигареты, как Холландер начинает постукивать пальцами по столу. А когда сигарета выкурена на две трети, Холландер открывает рот. — Моя мама звонила, — сообщает он, глядя на пепельницу. Его пальцы по-прежнему отбивают ритм по столу, но Илья этот ритм не узнает. — Вот как? — Хотела рассказать новости про локаут, — кивает Холландер, а затем бросает косой взгляд на Илью. — Переговоры пока никуда не двигаются. — Хм. Илья снова стряхивает пепел с сигареты. Шейн прослеживает за его движениями и ерзает на стуле. Надо было сварить кофе, думает Илья. Шейн выглядит уставшим — как будто плохо спал. Но это неправда; спал он нормально. Иначе Илья бы знал — он бы почувствовал, как Шейн ворочается в его объятиях. Один из многих плюсов делить постель с Шейном Холландером. — Она сказала, что по прогнозам все продлится как минимум до американского дня благодарения, — добавляет Шейн. Мешкает. — Думаю, она, наверное, знала больше, но решила мне не говорить. Ну, по телефону. Илья, не сдержавшись, фыркает. Холландер иногда бывает ужасно милым. — Kotenok, — пожалуй, чересчур нежно говорит Илья, туша окурок, — это переговоры между НХЛ и Ассоциацией, а не Советский Союз. Твоя мать может говорить об этом по телефону, никто не прослушивает ее звонки. Румянец на щеках Шейна на миг становится ярче, и он тянется толкнуть Илью в плечо. — Заткнись, — бросает он, но обвивает своей ногой лодыжку Ильи, и Илья позволяет ему. Илья сидит очень, очень неподвижно, чтобы позволить ему. Но затем полуулыбка сползает с лица Шейна — нет! — и он снова опускает взгляд на стол. — Да, — тихо признает Шейн. Он перестал постукивать пальцами. Илья не знает, хороший это знак или плохой. Ему отчасти хочется спросить, но Илья понимает, что никогда этого не сделает. Вопрос слишком трудно сформулировать. И намерение за ним слишком расплывчатое, чтобы его как следует определить. — Да, — повторяет Шейн. Он откашливается и добавляет голосом, который, по его мнению, наверняка звучит очень ровно и беззаботно: — Думаю, если, эм… Если она мне о чем-то не рассказывает, значит, на то есть другая причина. Типа. Она может, просто… не хочет. Илья хлопает глазами. Хм. — Может быть, — соглашается Илья. И осторожно, наводяще продолжает: — Меня удивляет, что твоя мать так много знает о локауте, учитывая, что ты не присутствуешь на этих переговорах. И — вот оно. Мелочь, но Шейн вздрагивает. И отводит глаза — мимо пепельницы, вниз, на улицу. Реакция почти незаметная, однако ее вполне достаточно. — О, — произносит Илья, не успев прикусить язык. — Я вижу, в чем тут дело. Шейн резко вскидывает на него взгляд и хмурит брови — можно было бы подумать, что он сердится, если бы не глаза на мокром месте. — Видишь? — Ага. — Илья нарочито пожимает плечами. — Ты думаешь, она злится на тебя за то, что ты поехал в Европу играть в хоккей, а не остался в Северной Америке, чтобы ходить на скучные встречи с комиссаром, как остальные капитаны. А ты еще никогда не разочаровывал родителей. Ты не знаешь, как быть. Чего бы Шейн ни ожидал, он явно не думал, что услышит от Ильи это. Он отдергивает голову назад, словно Илья попытался его ударить. — Что? Да я точно… я разочаровывал, — сбивчиво выпаливает он. Илья приподнимает бровь: — Да ну? Когда? Холландер открывает и закрывает рот, но ничего не отвечает. — Когда тебя выбрали вторым номером на драфте? — писклявым голосом уточняет Илья, шутливо надув губы. Шейн награждает его мрачным взглядом и огрызается: — Нет, говнюк, конечно нет, они же мои родители! И в день драфта они, блин, мной гордились! — Глаза у него горят, а лежащая на столе рука сжимается в кулак. Илья в ответ ухмыляется. С раздраженным Шейном Холландером намного удобнее иметь дело. А вот как работать с угрюмым Холландером — Илья пока не разобрался. Он его немного побаивается, если честно. Побаивается, что увидит трещинки в душе Холландера и, попытавшись склеить их, только расширит. Шейн все еще что-то там бормочет; английский подводит его сильнее, чем когда-либо подводил Илью. Илья откидывается на спинку стула, разглядывает его и думает, что сказать ему правду было бы слишком жестоко. Признаться, что отец Ильи не гордился бы сыном за что-то меньшее, чем первый номер на драфте НХЛ. Или, точнее, Илья так и не смог найти или достичь того, что заставило бы Григория Розанова гордиться своим сыном. Первый номер на драфте, капитан олимпийской сборной России в двадцать три года, его имя на Кубке Стэнли — пока что ничего не сработало. В последнее время Илья попросту перестал искать. — И вообще, а разве ты когда-нибудь разочаровывал родителей? — требовательно спрашивает Шейн. Илья насмешливо фыркает, но потом смотрит на Шейна и осознает, что тот серьезно. Он чувствует, как его брови сами ползут вверх, но он не собирается быть с Шейном жестоким. В последнее время Илье не нравится быть с ним жестоким. Возможно, это побочный эффект того, сколько ночей он сжимал Шейна в объятиях, а тот укладывал голову ему на грудь, прямо поверх сердца. — Да, Холландер, — честно отвечает Илья. — Я в этом вопросе эксперт. Шейн ошарашенно хлопает глазами. — Погоди, я не понимаю. Как можно разочароваться в тебе? Ты же… — Он взмахивает рукой в воздухе, словно это объясняет больше, чем какие-либо слова. Это суровое, но необходимое напоминание, что решение относиться к Холландеру по-доброму — личный выбор Ильи. Сам Холландер, насколько известно Илье, никаких подобных решений не принимал. Как наглядно видно. Илья одаривает его сдержанной, вежливой улыбкой — такую он обычно приберегает для толпы журналистов, которые слишком быстро говорят, постоянно перебивают друг друга и задают вопросы, которые он все равно не сможет разобрать в таком шуме. — Холландер, — произносит Илья. — Они переживут. Это мелочь — всего несколько месяцев в другой стране. Небольшое разочарование. Холландер поджимает губы, напрягает челюсть. Упрямый — словно врезался коньками в лед. Может, он уже решил, что мать ненавидит его за отъезд. Что родители никогда не простят ему, что на время локаута он уехал играть в хоккей в Европу. Может, он уже решил, что должен был остаться в Монреале, прорваться на закрытые встречи между НХЛ и Ассоциацией игроков и проявлять лидерство не только на льду. Может, он уже жалеет, что приехал в Цюрих. От этой мысли у Ильи в животе все скручивается узлами. Он не знает, что говорить Холландеру, если это правда. Ему не хочется, чтобы Холландер жалел о жизни здесь. Это слишком заденет его глупое ранимое сердце. Но тут Холландер откидывается на спинку стула. Его пальцы снова начинают отбивать дробь, а взгляд мечется от Ильи к столу и обратно. — Ты думаешь? — тихо спрашивает он. Теперь Илье хочется схватить его в объятия, взять за руку, переплести их пальцы и притянуть к себе на колени. Но он не может. Они так не делают. Они трахаются и спят в одной постели для практичности, делят дом и распорядок. Но они не утешают друг друга такими прикосновениями. И не прижимаются друг к другу — кроме тех моментов, когда на них куда меньше одежды. Однако Илья начинает думать, что, возможно, когда Холландер ведет себя наиболее жестоко, он это не специально, поэтому Илья просто улыбается ему в ответ. Улыбка выходит мягкой и настоящей — такие улыбки он никогда не позволяет увидеть прессе, если это в его силах. — Да, Холландер. — Илья чуть не называет его Шейном по ошибке, но ловит себя в самый последний момент. Он откашливается и проглатывает имя. — Они растили мальчика, чтобы он играл в хоккей, — они не могут расстраиваться из-за того, что он решил играть в хоккей. Это естественный порядок вещей. — Естественный порядок вещей, значит, — повторяет Шейн. — Именно, — кивает Илья. — И вообще, что бы ты делал в переговорной, Холландер? Забрасывал скомканные бумажки в мусорку, пока комиссар не согласится продлить пункт о запрете обмена для контрактов новичков? Пф, ты же второй лучший хоккеист в лиге. Твое место на льду — со мной, самым наилучшим. Шейн смеется и прикусывает губу — Илья уже близко знаком с тем, насколько это убийственно. Он будто город, построенный слишком близко к разливающейся реке; каждый год грозит бедствием. Он почти научился это переживать. — Нельзя сказать «самый наилучший», — бормочет Шейн. — Ты просто лучший. — Ага. — Илья вскидывает брови. — Значит, ты согласен, что я лучший хоккеист. — Господи, да пошел ты, — отзывается Шейн, но он по-прежнему улыбается, опустив голову и ласково поглядывая на Илью из-под ресниц. На его щеки вернулся румянец, и Шейн выглядит… мягким. Расслабленным. Его телефон лежит на столе экраном вниз, словно Шейн забыл о его существовании, и Илья борется с желанием выбросить его с балкона — а то вдруг родители Шейна позвонят еще раз и пустят все усилия Ильи псу под хвост. Возможно, это вообще не их вина. Возможно, они ничуть не разочарованы, что Шейн уехал. Возможно, мать просто хотела рассказать Шейну о переговорах по локауту, потому что думала, что ему будет интересно. Но мысль все равно пробралась Шейну в голову, заставила его нервно барабанить пальцами — и этого достаточно, чтобы Илья почувствовал… защитный порыв. Небольшой. Шейн здесь — в Швейцарии. Играет в хоккей со «Львами», с Ильей. Это был его выбор. Они должны позволить ему быть здесь. Дать ему право и пространство наслаждаться этим опытом. Это и так довольно тяжело — впервые осознать, что «быть здесь» означает «не быть там». Неважно, что за «здесь» и что за «там». Меньшее, что могут сделать родители Шейна, — это держать свое разочарование при себе. У них такой сын, которого легко любить даже через часовые пояса. С ними все будет в порядке. — А твои, эм… твои родители… разочаровались? — спрашивает Шейн. Илья смотрит на него. — Когда ты подписал контракт с Цюрихом, а не с российской командой. На время локаута, — добавляет он, как будто иначе Илья запутается и начнет гадать, не считает ли Шейн, что он подписал со «Львами» многолетний контракт. Теперь уже Илья постукивает пальцами по столу. Внутри появляется какое-то новое желание сказать Холландеру правду. Начать с «моя мать умерла» — и дальше уже как пойдет. Но если бы она была жива, думаю, да, она была бы разочарована. Но если бы она была жива, то Илья, наверное, и не выбрал бы Швейцарию вместо российской команды. Если бы его мать была жива, думает Илья, то он, возможно, вообще никогда не поехал бы играть в НХЛ. Но это лишь гипотетическое допущение, он старается особенно о таком не думать. Он всегда был сыном, которому суждено было выйти из тени отца; ему так и не довелось узнать, смог ли бы он стать сыном, который покинул и объятия матери. Разочарован ли отец, что Илья не играет за московский клуб? Возможно. Зависит от того, о чем в этот день его отец вообще помнит. Иногда в НХЛ нет никакого локаута. Иногда Илья снова мальчик, который задержался на тренировке и непростительно поздно возвращается домой. Иногда у Григория нет второго сына — да и первого он тоже не узнает. — Все… сложно, — наконец говорит Илья Шейну. Ложь царапает язык, хотя это не совсем ложь. Формально. Скорее трусливая отговорка. — У меня иногда сложная семья, — добавляет он, не сдержавшись. Не может проглотить желание дать Шейну в ответ хоть что-то. Хоть крупицу честности. — О, — отвечает Шейн. Илья думает, что должен почувствовать облегчение — по крайней мере, он не задал ему гребаный вопрос, что значит «сложная». Он ждет облегчения, но оно не приходит. Шейн вновь смотрит на него, и в его взгляде появляется что-то новое — задумчивое и тяжелое. — Думаю, самое важное — что мы сами не разочарованы, — произносит Шейн, словно решает это за них обоих. — Что мы здесь. Верно? Мне нравится Цюрих. Илья не знает, что происходит у него с лицом. Ему становится жарко, а внезапный накал во взгляде Шейна как будто пригвождает его к месту, поэтому он отводит глаза и достает еще одну сигарету. Ему, блять, даже не нужна еще одна сигарета. Ему просто нужно чем-то занять руки. — Мне тоже нравится Цюрих, — говорит он, подносит сигарету к губам и прикуривает. — Правда? — переспрашивает Шейн. В его голосе слышится тихая радость. Илья знает: если он сейчас посмотрит на Шейна, тот будет улыбаться. Поэтому он не смотрит. Достаточно долго пожив рядом с бедствием, невольно учишься отличать, что еще можно пережить, а от чего нужно бежать любой ценой. То, как Шейн иногда ему улыбается — морщинки в уголках глаз, обнаженные зубы, сморщенный нос, — сегодня однозначно относится ко второй категории. Илья что-то невнятно бурчит, постукивая сигаретой по краю пепельницы. За четыре недели совместной жизни Шейн, должно быть, уже научился считывать такие жесты, поскольку он расцепляет их ноги и, потягиваясь, встает. — Я думал приготовить курицу на ужин, — сообщает он. — Ты всегда думаешь приготовить курицу на ужин, — отзывается Илья, посмотрев на Шейна и сразу же отведя взгляд. Уже достаточно поздно — люди с обычным графиком заканчивают работу и спешат по домам. Никто не смотрит на них. Никто не обращает на них никакого внимания. Может, Шейн тоже это замечает — и эта анонимность придает ему смелости. А может, сегодня ему хочется побыть особо жестоким. Как бы то ни было, он проводит пальцами по задней стороне шеи Ильи, прямо по краю линии роста волос. — Но до ужина еще несколько часов, — тихо добавляет Шейн; каждое слово насквозь пропитано намеком. Он разок нежно тянет Илью за одну кудряшку, а потом отступает к двери в гостиную. — Так что у тебя есть время докурить, если хочешь, Розанов. — Может, и хочу. — Илья показательно стряхивает пепел. — Если только у тебя нет предложения получше, Холландер? Он слышит, как открывается дверь и шаги Шейна удаляются внутрь. Через мгновение что-то знакомое и мягкое ударяет его в затылок и сползает на плечо. Он автоматически нащупывает эту вещь рукой. Его черный свитер. И запутавшаяся в нем футболка Шейна. Очень убедительный аргумент. И Илья позволяет себе подумать — всего раз, тихонько, про себя, — что он, наверное, любит Цюрих. Наверное, он с каждым днем все сильнее влюбляется в Цюрих. И он не уверен, что вот эту убийственную вещь он сумеет пережить.