Собери меня по кусочкам

Грейс очнулась. Открыла глаза и увидела перед собой закрытую дверь, прикроватную тумбочку, силуэт массивного шкафа. Потолок не её квартиры, запах не мотельного номера. Тяжесть пробуждения пульсировала в висках. Недавний сон походил на обморок. В голове прокручивались образы один за другим: перевязка, еда, мама, «не сейчас, Грейс», запертая дверь. Чёрт, она закрыла её прямо перед Кеннеди, и он не пошёл за ней следом. Дал время прийти в себя. Она осталась одна наедине с собственной головой и не помнила, как провалилась в зыбучее беспамятство. Лежала и думала, а после свет погас. На ней всё еще была новенькая одежда из гипермаркета, а руки обхватывали чужую подушку, словно обнимая плюшевую игрушку. Дурацкая привычка из детства. Она уткнулась лицом в ткань и почувствовала — тот самый аромат из машины, на куртке, выветрившийся, но до боли узнаваемый. Запах самого Леона. Грейс невольно задержала дыхание. «Господи, начни вести себя уже по-взрослому». Она отложила подушку в сторону. Её новый телефон с маленьким квадратным экраном показывал 22:43. За стеной было подозрительно тихо. Грейс включила прикроватную лампу, выдвинув ящик, на дне лежали очки и круглая шайба крема. Она забыла помазать лицо, хотя всегда это делала после вечерних умываний. Сухое пятнышко возле рта неприятно напомнило о себе стянутостью кожи. Грейс взяла в руки баночку, уже готовая открутить крышку, но тут её взгляд невольно зацепился за то, что находилось в глубине ящика, у самой стенки, словно запихнутое впопыхах, подальше от чужих глаз. Миниатюрный флакончик духов на 30 мл, использованный на одну треть. Любопытство взяло верх. Она отложила крем на подушку и сняла колпачок с духов. И тут её окатило знакомой волной. Вишня, томная, сладкая, с миндальными нотками, так ярко сочетающаяся с запахом кожи Леона. Она на секунду зажмурилась. И… что это? Брелок? Коричневый мишка с голубым галстуком-бабочкой на пластиковой шее был убран чуть левее от духов. Слишком нежная, слишком чужая вещь для такого человека, как Леон Кеннеди. Кто-то подарил или оставил. Как напоминание. А Леон сохранил — намеренно или нет, не имело значения. Она пыталась разобраться, что чувствует в этот момент: раздражения не было, но нехорошее предчувствие кусало где-то за ухом. Сколько всего она не знала и не могла знать. Грейс решила оставить и мысли, и духи, и дурацкого мишку, запихнуть обратно, запереть на ключ, как будто ничего не видела и не знала. Она встала с кровати, босые ноги обдало потоком холода, но жажда была сильнее. Грейс медленно повернула ручку двери и замерла. Ноутбук, ушедший в режим ожидания, отсвечивал пятном света прямо на диван, стоящий напротив журнального столика. Леон лежал неподвижно, одна рука покоилась на животе, вторая свисала, почти касаясь пола. Грейс прислушалась. Что-то было не так. Он дышал тяжело, через рот. Она узнавала этот ритм, и это ничего хорошего не предвещало. Шаг замедлился до звука кошачьих лапок по паркету. Грейс опустилась возле дивана, чтобы быть с Леоном на одном уровне. Ладонь едва коснулась лба, жар ощущался даже на расстоянии, и в тот же миг рука Леона метнулась в её сторону, обхватив запястье стальным кольцом пальцев. Грейс почти пискнула от неожиданности. — Леон. Это Грейс. Отпусти меня, — она говорила тихо, не повышая тона. Он распахнул глаза, узнавание не сразу проступило на его лице, а когда он понял, тут же разжал пальцы. — Извини, — Леон выдохнул, попытавшись сесть, но Грейс его остановила. — Что… — У тебя жар. Леон провёл ладонью по лицу, словно не поверил ей. Пряди спутались и намокли у висков. — Я в порядке, иди спать. Волна раздражения поднялась в груди. Ну уж нет, он от неё так просто не отвяжется. Она встала. Шкаф, верхняя полка, чёрный чехол — запомнила последовательность и сама убрала туда аптечку сегодня. — Грейс, я сказал… — Я слышала, что ты сказал, — голос не дрогнул. Она внутренне себя похвалила. У раненых людей всегда был такой взгляд — «отойди, я сам». Грейс не отходила никогда. Градусник в аптечке нашёлся почти сразу, за чёрной сетчатой тканью чехла. — Подними руку. Леон посмотрел на градусник с недоверием и вернул ей взгляд, нахмурив брови. — Нет. — Он тебя не укусит. — Эшкрофт, если… — Кеннеди, выключи своё упрямство хотя бы на пять минут и дай мне измерить температуру. Она осмелела, и от этого ей самой стало страшно и неловко одновременно. Спорить с Леоном не хотелось. Человек, который носит пистолет на улице, априори не самый лёгкий собеседник. Он не стал слушаться. Тогда Грейс накрыла его запястье, подцепила второй рукой край футболки, подушечки пальцев ненароком скользили по рёбрам, по влажной, горячей коже. Мышцы под её прикосновением превратились в камень. Градусник переместился под мышку, она прижала его запястье к животу, а сама дёрнулась, как ошпаренная. Она делала это тысячу раз: детям, старикам, мужчинам крупнее неё в несколько раз. Рутина. Но сейчас подушечки пальцев горели так, словно она дотронулась до оголённого провода. Грейс злилась на себя за то, что обычная процедура превратилась в испытание. Она не смотрела на Кеннеди, но чувствовала — он тоже перестал дышать на те долгие секунды, что её пальцы скользили по его рёбрам. Термометр пискнул через три минуты, Леон потянулся за ним. — Ждём еще немного. Время густело, как дёготь. Грейс отсчитывала секунды, пока те не превратились в минуты. 38.9. Она опустила градусник. — Почти тридцать девять, — выдохнула Грейс. — «В порядке», значит. — Бывало и хуже. — Не сомневаюсь, — мрачно парировала Грейс. — Подожди, сейчас принесу воду. Она подошла к раковине на кухне. Холодная вода из-под крана наполнила кружку до краев. В ванной на полке Грейс нашла махровое полотенце, которое предусмотрительно намочила и отжала от лишней влаги. Когда она вернулась в комнату, Леон с трудом приподнялся на локте, даже в полумраке гостиной его лицо казалось другим, уставшим, без привычной собранности. Он выглядел младше своих лет. Или, наоборот, старше. Грейс не могла определить. Просто — не как Леон. — Жаропонижающее, — она протянула ему таблетку и кружку. Леон посмотрел на неё снизу вверх, ничего не ответил, но послушно запил лекарство водой. Грейс села на пол возле дивана, подтянув ноги под себя. Так было удобнее менять полотенца. — Это лишнее, Грейс. — Не спорь, — слегка помедлив, добавила, — прошу. Он опустился обратно на спину, затылком упёрся в мягкую обивку подлокотника. Грейс положила полотенце ему на лоб. Леон коротко выдохнул, будто вопреки своему желанию. Воду меняла каждые минут десять. Ткань нагревалась быстро, жар шёл от его тела волнами. Температура собьётся через час. Леон уснул, как проваливались в забытье: дыхание слегка сбитое, но ровное, зрачки под веками лихорадочно двигались. В какой-то момент, когда Грейс наклонилась, чтобы намочить полотенце, его рука накрыла её руку. Она замерла. Знала этот жест, видела сотню раз. Пациенты в лихорадке обычно тянутся к контакту, когда рядом находится тот, кто о них заботится. Так было с Эмили. Так было с другими. Тело всегда бессознательно ищет поддержку и опору. Она осторожно и мягко высвободила ладонь, подошла к раковине, отжала ткань. Лицо Леона оставалось расслабленным, только прядь на лбу сбилась и лезла в глаза. Она отодвинула её пальцами, позволив прикосновению продлиться дольше, чем следовало бы. Леон Кеннеди даже во сне казался безупречным. Морщинки на лбу, губы, нос, линия челюсти — ей казалось, что она запомнила каждую деталь за эти дни. Как он морщился, когда ему было больно. Как темнел его взгляд, когда она меняла ему повязку. Чувствовала, где-то глубоко — он тоже это ощущает. Просто прячет. Не привык. Грейс вернула холодное полотенце на лоб. Его раскрытая ладонь осталась лежать на диване. Как будто он ждал, что она вернётся. Грейс положила свою руку рядом с его. Через минуту пальцы сдвинулись и накрыли её снова. И она больше не пыталась высвободиться. Леон пробормотал что-то неразборчиво, изо рта вылетела половина звука, половина слова. Грейс наклонилась ближе, пытаясь понять. — Что ты сказал? — еле слышно, скорее сама себе. Он промолчал. Дыхание выровнялось. Грейс думала, что всё, но через несколько секунд прозвучало ещё раз и чётче: — А…Ада. Грейс сидела неподвижно, оглушенная тишиной. Имя, которое ей не принадлежит. Тот брелок из ящика, приятный запах духов — это мог быть подарок от неё. Пазл сложился, но в голове не укладывалось. Попыталась представить эту женщину. Не получилось. Зато получилось другое: она вдруг увидела себя со стороны. Двадцатипятилетняя медсестра, сидящая на полу в его квартире, держащая за руку мужчину, который во сне зовёт кого-то другого. Джозеф тоже принадлежал кому-то другому. Только тогда правда вылезла из чужого сообщения на забытом телефоне, а сейчас — из чужого имени на его губах. Вот оно. Снова. Тот же узор, тот же сценарий, та же Грейс, которая цепляется за мужчин, неспособных принадлежать ей. Она сидела и размышляла о том, что этот человек ей чужой. Совсем чужой. Она спит в его кровати. Ест из его посуды. Держит его за руку. А он во сне зовёт женщину, о которой Грейс не знает ничего, кроме того, что она была. Или есть. Или будет. Она закрыла глаза. Попыталась вспомнить, что вообще знает про Леона. Сорок три года. По слухам правительственный агент. Раненое бедро. Чёрный кофе и сигареты. Квартира без книг и фотографий. Пистолет. Ингрид — связная. Ада?.. Список получился коротким и поверхностным. Грейс уткнулась лбом в свободную руку, сложенную на краю дивана. Не заплакала. Просто устала. Заснула так. На полу, у дивана, с его ладонью на своей.

***

Первое, что она услышала — это звук металлического удара о кухонную плитку. Грейс вздрогнула, распахнув глаза. С плеч скатился плед из спальни, который она точно не брала с собой. Неужели?.. Резко повернула голову к источнику шума. Шея незамедлительно отозвалась болью. Она чертыхнулась, хватаясь за пульсирующее место. Ночь в неудобной позе явно не прошла бесследно. Леон стоял к ней спиной, на столешнице расположились две кружки, на плите пузатый чайник. На полу валялась чайная ложка. Леон наклонился, чтобы её поднять. Выпрямился. Движения немного заторможенные, было видно, что он старается через силу. Грейс поднялась не с первой попытки. Поясница протяжно заныла. «Превращаемся в старуху, Эшкрофт», — прозвучал внутренний голос, так похожий по интонации на Кеннеди. Плед переместился на диван, сама Грейс последовала на кухню. Леон наливал кипяток в чашку, рука дрогнула, и капля упала мимо, размазавшись по поверхности. Он тут же протёр стойку кухонным полотенцем. — Леон. Он обернулся, и Грейс увидела его лицо — бледное, с темнеющими кругами под глазами. А он стоял здесь и геройствовал. Готовил кофе, хотя должен был соблюдать постельный режим. Грейс стиснула зубы. Готовил кофе. С температурой почти под тридцать девять. Ну конечно. — Извини, что разбудил. Она подошла к нему ближе, игнорируя фразу, игнорируя вмиг напрягшееся тело. Протянула ладонь тыльной стороной, дотронулась до лба. Тёплый. А потом осознала. Глаза ледяные, смотрящие на неё в упор. Убери руку, иначе ошпаришься, Эшкрофт. Но за ним скол, едва заметный. Леон Кеннеди тоже мог быть человеком. Грейс отдернула руку, отступила на шаг. Побоялась себе сознаться, что почти струсила перед ним. Ночной Леон был другим. Нуждающимся, но не беспомощным. Утренний Леон был таким, как в их первую встречу — только шторм и завывание ветра. — Пожалуйста, сядь. Леон смотрел на неё какое-то время. Она чувствовала кожей цепкий, анализирующий взгляд. Он не отшучивался. Молча подошел к столу, опустился на стул. И Грейс снова подметила, как он переносит вес с правой ноги на левую. Аптечка лежала там же, где она её вчера и оставила — у ножки дивана. Грейс выдавила таблетку антибиотика из блистера и положила её на стол прямо перед Леоном. — Принимать нужно утром и вечером. Он не спорил. Молча взял и запил кружкой кофе. Вот это смирение пугало больше всего. Ночью он хотя бы огрызался, гнал её спать, сопротивлялся градуснику. А сейчас принимал таблетку без единого слова. Значит, было действительно очень плохо. Вторая чашка дымящегося кофе стояла чуть поодаль, как беззвучное приглашение к столу. Она его приняла, присела на край стула, поднесла кружку к губам. Обычный покупной кофе, но наполовину с молоком и одной ложкой сахара. — Я не знал, как ты любишь, — он увидел её заминку перед вторым глотком, приняв на свой счёт. — Если не нравится — вылей в раковину. Грейс улыбнулась, коротко хмыкнула, отставив кружку в сторону. — Ты угадал, Кеннеди. Попадание в яблочко. Леон ничего не ответил. Грейс окинула взглядом комнату, за ночь ничего не поменялось, только две детали маячили на горизонте, как красный стоп-сигнал на светофоре. Пачка сигарет на подоконнике и три окурка в пепельнице. Грейс поклялась себе, что не поднимет эту тему разговора. По крайней мере не сейчас. Она опустила взгляд на его пальцы, лежащие на столе, спокойные, без дрожи. Контроль вернулся. Хорошо, что он не помнит, что сказал ей ночью. Или помнит. Мысль пришла и ушла, не задерживаясь долго в голове. — Как закончишь, собирайся, отвезу тебя на работу. — Хорошо.

***

Сменный график был хорошим и одновременно плохим решением. Иногда отдых растягивался на двое суток, а смены длились по три, а то и по четыре дня подряд. Ей предлагали ночные смены, но она пока была не уверена, что сможет вернуться к тому, что было в предыдущей больнице, рядом с онкобольными детьми. Грейс стояла в раздевалке, пытаясь привести прическу в божеский вид. То прядь выбивалась из хвоста, то на макушке образовалась непонятная волна. После пяти минут возни с расческой перед зеркалом она сдалась. Прядь, так прядь. Меньшее из зол. Надела очки. Теперь она медсестра Эшкрофт в голубой форме и с бейджиком на груди. Без шифров, преследования и Леона Кеннеди, охраняющего со спины. Она вышла в коридор, за медсестринским постом уже восседала Дженкинс, сверяясь с утренним журналом. — Привет, Грейс, — Сара подняла на неё глаза и удивлённо приподняла брови. — Ты какая-то бледная сегодня. Что-то случилось? — Просто не выспалась. — Точно всё хорошо? — Дженкинс не поверила. — А хотя подожди, не говори. Я, кажется, поняла, что с тобой, — она понизила тон, заговорщически зашептав. — Я в холодильнике оставила гранатовый сок. Свежевыжатый. Если захочешь — бери. Мне помогает. Грейс потеплела щеками. — Спасибо, Сара, но это не то, о чем ты подумала. — Ой, ну ладно, — Сара пожала плечами. — Если всё же надумаешь, ты знаешь, где брать. — Она протянула ей стаканчик с таблетками. — Знаешь, куда относить? Она взглянула в стаканчик. Стандартный набор от высокого давления. — Мистер Хейз? — Да, он опять капризничает, как завидит твою сменщицу за километр, сразу начинает прогонять. Пожалуйста, сходи к нему, а я остальных возьму на себя. 102-я палата не изменилась с прошлого раза: две пустующие койки по краям помещения, телевизор на полке, стакан воды и книга с закладкой на середине. Хейз лежал на кровати, отвернувшись к окну. Монитор размеренно пикал. Пульс в норме, давление чуть повышенное. — Доброе утро, мистер Хейз. Старик обернулся, завидев Грейс в проёме двери, просиял. — Здравствуй, Грейс. Я не видел тебя, как будто целую вечность. — Меня не было всего два дня, мистер Хейз, — она подошла к его койке, машинально подправляя край задравшейся простыни. — Сара сказала, вы опять не хотите пить таблетки. — Брось ты, для таких, как я, прожить эти дни — настоящее чудо, — он по-доброму усмехнулся, но его улыбка померкла, стоило слегка внимательнее рассмотреть лицо Грейс. — Ты сегодня какая-то другая, девочка. О чем беспокоишься? — Ни о чем, всё нормально, — она отвела взгляд, чуть крепче сжав пластиковый стаканчик в руке. — Знаешь, у меня был товарищ, мы с ним воевали в горячей точке. Как-то раз сидели с ним, общались долго. Он всё отнекивался, дескать, ничего не болит, не беспокоит. А я всё видел, по глазам видел. Но ты знаешь, мужики обычно о таком не говорят. Через пару дней он застрелился из своего табельного. В горле образовался тугой, горячий ком, мешающий нормально дышать. Ей хотелось сказать хоть кому-то, о том, что гложет, что лежит на сердце неподъемным грузом. Но она молчала. «На работе ни слова. Ни Саре, ни Картер, ни пациентам. Ничего о том, где ты живёшь, с кем и почему». Пальцы сильнее сжали пластиковый стаканчик. Краешек скрипнул. — Всё в порядке, мистер Хейз. Примите таблетки. Он посмотрел очень внимательно на её протянутую руку. И от этого взгляда ей захотелось отпрянуть. — Девочка, — тихо промолвил он. — Ты мне сейчас врёшь. И я это вижу. Но ты знаешь, что я тебе скажу. Если не хочешь со мной говорить, поговори хоть с кем-то. Хуже не станет. Глаза защипало так, что пришлось моргнуть несколько раз подряд, прогоняя наваждение. — Мистер Хейз. Таблетки, — твердо ответила она. Старик ещё несколько секунд смотрел на неё, раздумывая о чем-то своем, взял стаканчик и запил водой из кружки на тумбочке. Кадык дёрнулся под сморщенной кожей. — Как скажешь, девочка. Уже у самого порога Грейс застыла, расслышав, как Хейз тихо бормочет себе под нос: — Включи-ка мне телевизор. Говорят, какая-то чертовщина творится. Сектанты, значит. В моё время был один город… — Мистер Хейз, — она окликнула его. — Ау? — Какой город? — А-а, это я так, старый стал, болтаю лишнего. Пульт где-то под кроватью. Найдёшь? Грейс наклонилась, пошарила под койкой. Пульт действительно оказался там. Она встала, нажала на кнопку. Телевизор вспыхнул бессмысленным утренним ток-шоу. — Приятного дня, мистер Хейз. — И тебе, Грейс. Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Сделала два шага и остановилась. Прислонилась лбом к холодной стене. За тонкой перегородкой Хейз переключал каналы — щёлк, щёлк, щёлк. На четвёртом щелчке остановился. Грейс постояла ещё какое-то время, отлепилась от стены и пошла по коридору. Медсестра Эшкрофт на смене.

***

Столовая в обеденное время напоминала пиршество в замке. Народу много, небольшая очередь возле кассы, из знакомых лиц: пара медсестёр из хирургии и доктор Митчелл, который с ней поздоровался. — Тут не занято? Она подошла со своим подносом к столику, который занимал техник из лаборатории. Он дежурно кивнул ей, продолжая поглощать салат, полностью состоящий из зеленых листьев. Она не изменяла своим привычкам: куриный суп, хлеб, чай. Грейс ела медленно, не чувствуя особого вкуса. Мысли шли своим чередом, иногда невпопад. Хейз. Товарищ, застрелившийся из табельного. Мужчины, которые о таком не говорят. «В моё время был один город». Эмили. Грейс поймала себя на том, что снова не вспоминала о ней. Последний раз навещала — как давно это было? Она не помнит, календарь с обведенным красным кружком остался в её квартире вместе с остальными вещами. Эмили тогда была после курса, слабая, но разговорчивая. «Королевство потерянных грёз». Грейс хотела надеяться, что малышка Эмили продолжила раскрашивать книжку. Надо заехать. В субботу или воскресенье. Если получится. Если получится. Если Леон разрешит. Мысль звучала абсурдно. Достала телефон с двумя контактами, один из них — Леон. Никаких сообщений. Раньше хотя бы одно, но было от Мии. Грейс смотрела на экран секунду, потом убрала телефон обратно в карман. Интересно, что он сейчас делает. Она отдернула себя, как от огня. Это не её дело. Она ему не жена, не подруга. Скорее работа. Вынужденная. Грейс доела суп, хлеб оставила на подносе. Часы показывали семь часов до конца смены.

***

Смена прошла, как в тумане. Грейс сверялась с картами пациентов, меняла повязки, в перерывах между делом обсуждала что-то с Сарой повседневное, не имеющее особого смысла. Улыбалась пациентам. Жизнь двигалась, как и прежде, но чего-то не хватало. Уже стоя в раздевалке, Грейс стягивала с себя униформу. Плечи ныли. Очки она сняла заранее в коридоре, сжимая от усталости переносицу. В шкафчике её ждала сумка и плащ. Телефон коротко завибрировал в пальцах. «Тойота, серая» — высветилось сообщение от контакта «Леон». Грейс несколько секунд смотрела на экран. Потом убрала телефон в карман, застегнула плащ на все пуговицы и вышла из госпиталя. Деревья шелестели в такт завыванию ветра. Ночные фонари зажглись мягким, золотистым светом, освещая путь на парковке. Она съёжилась от подступающей дрожи, выискивая взглядом машину. Серый, неприметный седан с узнаваемым шильдиком Тойоты. Старый, местами потертый. Явно купленный на автомобильной распродаже. — Привет, — она села на пассажирское сидение, впуская в салон вечернюю прохладу. В нос ударила смесь запахов: вишневый одеколон, освежитель-ёлочка над приборной панелью и аромат крема после бритья. Она взглянула на него, подбородок и скула были начисто выбритыми. От этой детали у неё разлилось тепло в районе солнечного сплетения. — Привет, — дежурно поприветствовал он, повернув в её сторону голову. Небольшая царапина на щеке от лезвия. — Как себя чувствуешь? Леон выдохнул, будто ничего другого от неё не ожидая. — Температуры нет. — Ты порезался. Он промолчал, только потрогал пальцами щёку, вернул одну руку на руль, а второй снял машину с ручника. Леон глянул в зеркало заднего вида, проверяя слепую зону перед тем, как тронуться. Грейс машинально проследила за его движением и заметила на заднем сиденье бумажный пакет с продуктами. А сверху книгу. Текст и картинка расплывались на обложке. Она обернулась назад, прищурилась, подцепив пальцами толстый переплет. «Записки примата». На ней была изображена большая обезьяна с пером и исписанным пергаментом. Необычайная жизнь ученого среди павианов. Автор Роберт Сапольски. Горло перехватил удушающим спазмом. Глаза защипало. Он запомнил. — Видел у тебя на тумбочке, — в подтверждение собственных догадок. Она положила книгу на колени. Фолиант пригвождал своей тяжестью. Она чувствовала, как внутри что-то цветёт, распускается подобно сирени — яркий, необузданный бутон. На секунду в ушах пронесся звук ветра, колышущего ветки деревьев. Грейс отдалась своему ощущению. Короткое касание пухлых губ с теплой щекой. Как мимолётная вспышка. Кончиком носа задела скулу. Рука чуть сжимала край кожаной куртки. Грейс отстранилась, вернувшись на место. Дотронулась до губ. Место горело лихорадочным пламенем, как и её щёки. Она не смотрела в его сторону, боялась реакции. Леон чертыхнулся, едва заметно, когда забыл переключить коробку передач. До дома они добрались в полной тишине, на фоне слышался только гул колёс по асфальту и тихое гудение двигателя. Грейс смотрела в окно, цепляя ногтем корешок книжного переплёта. В квартире атмосфера ничуть не изменилась: воздух казался загустевшим и плотным. Леон повесил куртку к её плащу, поставил пакет с продуктами на стойку и сел за кухонный стол. Грейс снова заметила: чёрные ремни кобуры через плечи, рукоятка пистолета под левой рукой, на поясе вытянутый чехол для ножа. Мурашки прошлись вереницей вдоль позвоночника. Знакомое чувство, которое она успела забыть за пару дней. Прекрати, Эшкрофт. Мимолетный страх и искра возбуждения смешались внутри. Она не дала убийственной смеси превратиться во взрыв. Надо было поужинать. Она открыла холодильник и начала раскладывать: молоко на дверную полку, хлеб на середину, грудку индейки чуть ниже. Пучок укропа к зелени. Йогурты, помидоры. Мать всегда учила: порядок в вещах — порядок в голове. — Грейс, нам нужно поговорить. Она закрыла дверцу холодильника. Леон смотрел на неё в упор. Руки сцеплены на столешнице. Грейс подошла, осторожно отодвинула стул. Нехорошее предчувствие засосало где-то под ложечкой. — Ты про вчерашний разговор? — Да, — твердо произнёс Леон. — Твоя мать не остановилась после Раккун-Сити. Он чуть помедлил, прежде чем продолжить: — На неё давили. Отказывали в публикации материалов. Грейс внимательно слушала, не перебивая. — Восемь лет она пыталась от них уйти, — Леон говорил ровно, не разрывая зрительного контакта. — Одна, с ребёнком на руках. Пока они её не нашли. С ребёнком на руках. Обузой, причиной, по которой мать не могла бежать быстрее. Слово «нашли» отдельно повисло в воздухе. Смысл подтянулся позднее. Значит, мама все эти годы пряталась. Грейс снова вспомнила про замок, про два оборота. Про то, что они как-то переехали за одни выходные. Мама пришла в пятницу с работы, сказала «собирай вещи», и в понедельник Грейс уже сидела в новой школе, в классе, где никто её не ждал. Грейс было одиннадцать. Она не плакала, потому что мама сказала «ну же, Эшкрофт, большие девочки так не делают». Грейс тогда подумала, что мама странная. Но мама была не странная. На антресолях в её квартире стояла коробка с мамиными вещами. Восемь лет. Она их не распаковывала все эти годы. Может там было что-то: зацепка, ключик, хоть что-то, что помогло бы им сейчас с этим делом. Если, конечно, те люди, что её преследовали, еще не перерыли квартиру вверх дном. — Что она… — голос сбился. — Что она искала? — Ты слышала про «Амбреллу»? Грейс кивнула. Кто же не слышал? Город, который стёрли с лица земли. Корпорация, которую быстренько прикрыли после всего случившегося. — Её закрыли только на бумаге, — произнёс Леон. — Твоя мать вышла из Раккун-Сити с документами, которых ни у кого больше не было. Маленькая Грейс внутри большой сжалась в комок. Цепочка событий складывалась хаотично, звенья дрожали от любого неосторожного движения. В голове набатом проносились образы семнадцати лет совместной жизни с матерью. — Что… было в тех документах? — Достаточно, чтобы вести на неё охоту. Грейс заставила себя кивнуть, звуки больше не вырывались изо рта. Шум крови разносился в ушах. Мир сужался до маленькой неотвратимой точки на рубашке Леона. Она остановилась на пуговице. Лицо Кеннеди исказилось. Она не разобрала, что это было. Злость? Беспокойство? Грейс опустила взгляд на свои руки. Костяшки побелели от того, как сильно она их сжимала. Дыши, Эшкрофт. — Спасибо, что рассказал. Слова вышли сами. Она не поняла, за что благодарит. Встала, стул с неприятным скрежетом отъехал по плитке. Грейс на автомате подошла к холодильнику, достала нужные ингредиенты. Разделочная доска нашлась в третьем ящике, нож взяла с магнитной подставки, сковородка переместилась на плиту. Руки делали быстрее, чем реагировал разум. — Грейс, сядь, — голос прозвучал как лязг затвора. — Я в порядке, — интонации расплывчатые, как будто ей не принадлежали. Стук ножа о дерево разносился по всей комнате. Надрезала красный перец на полоски, раскрыла середину, аккуратно вынула сердцевину, подрезав шляпку. Зёрнышки посыпались на столешницу. Режь полосками, а не кубиками. Мать учила: так не разваливается в сковороде. За её спиной скрипнул стул, послышались неторопливые шаги в её сторону. — Ты сегодня что-нибудь ел? Он стоял близко, даже слишком. Леон повернул вентиль в конфорке, отключая газ на плите. Она не успела ничего ответить. Широкая ладонь легла поверх футболки, прямо между лопаток. Вакуум рассасывался, нехотя отступая за границы сознания. Она выдохнула. Нож с металлическим звоном упал на кухонную стойку. — Грейс, посмотри на меня, — уже мягче, как приручают дикого зверька, готового укусить в ответ. Тело подчинилось. Она развернулась на пятках, но глаза зажмурила. Маленькая слабость. Понимала, что сейчас — именно сейчас, не выдержит его взгляда. Расклеится. Она уткнулась лбом ему в плечо. В кожаную лямку кобуры. Руки, влажные после нарезки овоща, повисли вдоль тела. — Леон, мне так страшно, — сдавленный шёпот, почти обжигающий сквозь ткань рубашки. Подбородок упал ей на макушку, тёплая рука обвила предплечье, заключая в кокон. — Я знаю. Они стояли неподвижно. На кухне тикали настенные часы, которые Грейс до этого не замечала. На плите остывала пустая сковородка. Где-то за стенкой послышались голоса соседей, тихий смех. Словно ничего не случилось. Мир за стенами этой квартиры остался прежним. Дыхание не хотело приходить в норму. Она сильнее прижалась лбом к кожаной лямке кобуры. Пластиковая пряжка упёрлась ей в висок, и это начало отрезвлять. Она прильнула ухом к его груди, где под рубашкой размеренно билось сердце. Грейс невольно начала подстраиваться под этот успокаивающий ритм. Вдох, выдох. Подумала, что если бы могла — осталась бы так надолго. Может быть, до утра. Может быть, даже дольше. Ей всегда не хватало объятий. Мама давала их редко, Мия душила, Эмили была слабой. Объятия Леона защищали. Не давали упасть и окончательно рассыпаться. В нагрудном кармане что-то протяжно завибрировало. Леон замер. Грейс почувствовала, как напряглись его плечи. Он медленно разомкнул объятия, его пальцы на секунду сжались на её спине, прежде чем отпустить. Достал телефон. — Мне нужно ответить. Он ушел в спальню, прикрыв за собой дверь. Грейс осталась одна. Выдохнула. Жар его тела ещё держался на её коже, не успел растаять. Она провела кончиками пальцев по лбу, стараясь впечатать это ощущение в себя. Полоски перца лежали хаотично, выделяясь красным пятном на фоне белого фартука. За закрытой дверью слышался приглушенный голос. Грейс сделала два бесшумных шага и прислонилась к тонкой перегородке. — Слушаю. Долгая пауза. — Понял. Ничего содержательного. Ни имени, ни места. Последовали шаги. Грейс резко отпрянула, вернувшись на кухню. Леон вышел из спальни, зафиксировав обстановку. Если и заметил быструю тень, загородившую полоску света под дверной рамой, то решил промолчать. — Я сегодня ночью отъеду по делам.