Собери меня по кусочкам

В салоне Тойоты пахло дешевым освежителем-ёлочкой и застоявшейся сыростью. Тачка, купленная на автомобильной распродаже, стоила Леону два часа потраченной жизни, пока голосистый менеджер рассказывал ему о достоинствах и недостатках машины 97-го года выпуска. — Отличный выбор, сэр! Камри девяносто седьмого — это классика японского автопрома. Надёжность, проверенная временем… — Она хоть заводится? — Что? А, да, конечно, с полуоборота! Предыдущий владелец… — Мне всё равно. — …пенсионер, ездил только по выходным, пробег смешной для таких… — Сколько? Менеджер запнулся, потеряв нить своей заученной речи. — Две тысячи долларов, но если оформите страховку у нас, могу скинуть… — Страховка на машину, которая старше половины ваших сотрудников? Менеджер открыл рот и закрыл. Леон положил наличные на стойку, не дожидаясь ответа. — Вот ваши документы… Кеннеди выехал со двора под аккомпанемент скрипящих колодок. Его Порше остался стоять в арендованном гараже, ключ от которого упрямый старикашка-владелец не хотел отдавать даже за деньги. Типичные металлические боксы, ворота, открывающиеся с пульта управления, ворчливый охранник на КПП. Леон вспоминал их сегодняшний разговор. — Тебе вон туда, — мужик на проходной указал пальцем на один из гаражей. Леон подошел, приподнимая брезент, заменявший дверь. От въедливых насекомых, судя по дырам в ткани, он защищал слабо. Старик с длинной, седой бородой и в красной кепке стоял за деревянным верстаком, что-то тщательно на нём выпиливая. — Мне нужен гараж. На неделю, может дольше, — начал с порога. Старик обернулся, окинув Кеннеди недоверчивым взглядом. — Не сдаю. — Я заплачу вперёд. — Не сдаю, — старик сложил руки на груди. — Последний арендатор мне ворота покорёжил. И масло на пол разлил. До сих пор воняет. — Я аккуратный. — Все так говорят. Леон молча достал бумажник, отсчитал пять сотен и положил на верстак. Старик посмотрел на деньги, потом на Леона, потом снова на деньги. — Две недели, — буркнул он, сгребая купюры. — И если хоть одна капля на пол… — Ни одной. — Ключ вернёшь лично мне. Не в почтовый ящик, не под коврик. Лично. — Понял. Хотите, чтобы я ещё расписку кровью оставил? Старик не улыбнулся. — Не помешала бы. Он протянул ключ неохотно, как будто отдавал внука в армию. Жёлтый свет от фар разрезал пустую улицу, осветив местами неровный асфальт и перевёрнутый мусорный бак на тротуаре. Роудс-Хилл по ночам вымирал, словно кто-то выдёргивал вилку из розетки. Координаты он получил ещё до отъезда. Ингрид прислала три строчки из сухого рапорта и фамилию, которую он ожидал увидеть, но надеялся, что не увидит. Коулман. Леон свернул на трассу 68. Мимо проплыла заправка с горящей вывеской и одинокой фурой у колонки. В голове застряла совершенно ненужная деталь: как Грейс, стоя у плиты, машинально заправила выбившуюся прядь за ухо, прежде чем сказать ему: — Будь осторожен. Грейс. Её руки. Нежные губы на его щеке. Объятья, которым он позволил случиться. Он соврет, если скажет, что не хотел этого. Что ему не было хорошо с ней в эти мгновения. Он старался быть честным с собой, но — это «но» всплывало почти всегда в его жизни. И всегда не к месту. Ещё до Раккун-Сити у него была девушка. Первые серьезные отношения. Первое «я люблю тебя», сказанное робким голосом. Самое парадоксальное из этого всего было то, что Леон не помнил её лица. Её имени. Просто стёрлось из памяти, как будто кто-то удалил фотографии с жёсткого диска. Зато он помнил: длинные русые волосы, аромат яблочных духов и синие конверсы на узкой стопе. Ей было 19, ему — 21. Впереди вся жизнь, у него — полицейская академия, у неё — художественный колледж. Все разбилось после того, как он узнал, что его хотят определить после обучения в департамент полиции Раккун-Сити. — Ты сможешь поехать со мной? Он помнил худые ладони, которые он судорожно сжимал, в надежде услышать от неё, что она останется с ним. Переедет. Бросит семью, друзей, увлечения. Ради него. Ради мальчишки, у которого не было ничего, кроме тяжелого прошлого. — Леон… я не могу так. Родители будут против. И они были против. Он слышал, как они кричали за дверью, когда он провожал её домой после той встречи. — С ним? Да ты с ума сошла! Я тебя не отпущу никуда! — Твой папа прав, милая. Ты сможешь найти себе парня лучше, чем сироту из детского дома. «Сирота из детского дома» — вот, кем они его видели. Не хорошим парнем, который защищал их дочь от местных хулиганов и любил её так, что ночами не мог уснуть. Сирота без лишнего гроша в кармане. Он понял их только спустя годы. «Родители всегда хотят только лучшего для своих детей». И отпустил их. Но тогда он не мог этого принять. Уехал, собрав те немногочисленные пожитки из съемной комнаты. Вычеркнул её из своей жизни. А когда очнулся с ужасным похмельем на грязном матрасе в мотельном номере, он осознал. 29 сентября 1998 г. Вторник. Он всё ещё чуточку пьян и опаздывает на свою первую смену. И сейчас это всплыло на поверхность, потому что ему впервые за долгое время стало хорошо хоть с кем-то. Без давления, без лжи, без ожидания, что всё рухнет к утру. Его просто просили быть осторожным. Молодая девушка, не знавшая всех его шрамов. Леон покрепче сжал руль. На горизонте замаячили проблесковые огни. Два патрульных автомобиля, выставленных буквой V, перегораживали въезд на грунтовую дорогу, ведущую к складским постройкам на южной окраине. Жёлтая лента ограждения, натянутая между столбами, провисла посередине. Леон заглушил двигатель и вышел. Воздух пропитался запахом сухих листьев и выхлопных газов. Он застегнул куртку, спрятав кобуру, и направился к оцеплению. Три человека в форме местной полиции. Первый — коренастый, с рацией на плече и бумажным стаканчиком из «Данкин Донатс» в руке, стоял у капота патрульной машины и что-то увлечённо рассказывал второму. Говорил громко, размахивая свободной рукой, щедро разбрызгивая слюну. Второй — высокий, худой, в плохо сидящей форме, слушал, не проронив ни звука. Или делал вид, что слушал. Его лицо не выражало никаких эмоций, за которые можно было бы зацепиться. Третий, самый старший, стоял в стороне, широко расставив ноги и скрестив руки на выпирающем животе. Густые усы, набрякшие мешки под глазами, и весь его вид недвусмысленно сообщал, что он хотел бы находиться сейчас где угодно, только не здесь. — …и я говорю Бренде, детка, ну кто ещё будет стрелять из дробовика по енотам в два часа ночи, кроме Дейла Фишера с третьей улицы? — болтун хлебнул кофе и загоготал, расплескав часть на асфальт. Леон подошёл к ленте и молча достал удостоверение из внутреннего кармана куртки. Раскрыл, держа на уровне глаз ближайшего копа. Усатый с животом среагировал первым. Прищурился, скосил глаза на корочку, потом на Леона. Прочитал. Перечитал. Челюсть сместилась вбок. — DSO, — процедил усатый, словно выплюнул косточку. — Ну разумеется. Половина двенадцати ночи, труп на моём участке, а мне даже не дали его оформить, прежде чем сюда приехал… — он окинул Леона взглядом с ног до головы, — …парень в кожаной куртке. — Детектив Хэмптон, — сухо отозвался Леон, прочитав имя на нагрудном значке. — Мне нужен доступ к телу. — Конечно, нужен. Вам, ребята, всегда нужен доступ. А потом дело уходит наверх, и мы тут как стояли с хреном в руках, так и стоим, — он сплюнул в сторону и нехотя отодвинул ленту. — Милости прошу. Не затопчите мне улики, мистер, если они вообще тут есть. — Буду нежен. Болтун проводил Леона взглядом, присвистнув: — Ого, это что, борьба с биотерроризмом? Они сюда из-за того мужика приехали? Дейв, ты слышал? Может, он был шпионом? Или террористом? Нет, подожди, может, он делал бомбу в подвале. Я читал, что в Огайо один чувак… — Заткнись, Перкинс, — не оборачиваясь, бросил Хэмптон. Молчун даже не шевельнулся. Тело лежало в канаве у дороги, прикрытое серебристым термоодеялом, которое кто-то из патрульных набросил сверху. Леон натянул латексные перчатки, которые захватил из бардачка, и присел на корточки. Коулман. Или то, что от него осталось. Лицо распухло, приобретя восковой, синюшный оттенок. Губы приоткрыты, на подбородке засохла полоска тёмной крови. Глаза закрыты, видимо, кто-то из копов позаботился, или же они закрылись сами. На шее характерная борозда от удавки. Леон методично осмотрел одежду. Куртка дешёвая, синтетическая, на молнии. Карманы вывернуты. Пусто. Кто бы ни убил Коулмана, он обыскал его после. Леон расстегнул молнию куртки. Провёл ладонью вдоль внутренней подкладки. Ткань, шов, ткань, шов. И утолщение. Едва ощутимое, в самом низу, у кромки. Коулман вспорол подкладку и зашил обратно, криво, крупными стежками. Пальцы нащупали край пластика. Леон извлёк предмет. Карта. Белый прямоугольник без единой надписи, без логотипа. Только тусклая магнитная полоса на обратной стороне. Коулман вынес это из лаборатории. Зашил в подкладку, носил на себе, как нательный крест. Собирался передать на следующей встрече. Той, на которую не пришёл. Леон убрал карту во внутренний отсек куртки одним движением. Поправил подкладку на трупе, вернул термоодеяло на место. Встал, стянул перчатки и сунул в карман. За лентой болтун-Перкинс развлекал молчуна новой историей о каком-то соседе и его говорящей газонокосилке. Хэмптон курил, привалившись к капоту, и не смотрел в сторону Леона. Уже у машины Леон обернулся, услышав хруст гравия за спиной. Перкинс нагнал его. — Слушайте, я тут подумал, может, вам пригодится, — он говорил быстро, понизив голос до театрального шёпота, от которого хотелось отойти на три шага. — Соседка Коулмана, миссис Дэвлин, знаете, такая, которая знает всё про всех, у каждого района есть такая. Так вот, она говорит, что пару дней назад видела Коулмана с какой-то женщиной. Не с женой. Невысокая, чёрные волосы, в пальто. Стояли у его машины, разговаривали. Миссис Дэвлин сказала, что это показалось ей, цитирую, «подозрительным и аморальным». Леон кивнул. — Передайте миссис Дэвлин, что из неё вышел бы неплохой оперативник. Перкинс хмыкнул, явно не разобрав, комплимент это или издёвка. — Меня зовут Перкинс. Ну, то есть, Дуглас Перкинс. Если что-нибудь ещё понадобится, я тут до шести утра. Можете звонить, вот, — он полез в нагрудный карман, видимо, за визиткой. Леон уже сел в машину и закрыл дверь. Тойота мягко выкатилась на пустую трассу. Фонари мелькали, отбрасывая на лобовое стекло игру света и тени. Леон вёл одной рукой, второй достал из кармана белую карту и повертел перед глазами, прежде чем убрать в бардачок. Коулман. Нервный тип, облизывающий губы. «У меня жена, дети. Мне хватит». Человек, который боялся, но всё равно пришёл к нему. А потом не пришёл. Где-то в Роудс-Хилле сейчас спит женщина, которая не знает, что стала вдовой. А рядом с ней, в соседней комнате, спят дети, которые остались без отца. Утром зазвонит дверной звонок, и на пороге будет стоять Хэмптон со своей кислой миной. Или Перкинс. Лучше бы это был Хэмптон. Хэмптон хотя бы не станет пересказывать вдове историю про Дейла Фишера и его дробовик. Сигареты лежали в кармане джинсов, но он их не стал доставать. Проезжал мимо круглосуточных заправок, тёмных домов, спящего города, на окраинах которого орудуют те, кто убивает невиновных людей. Ему не было жаль Коулмана. Но в груди ныло, как ноет старый шрам перед дождем. Леон припарковался за углом дома, заглушив двигатель. Четыре пролёта лестницы. Правое бедро огрызнулось на третьем, но Леон не сбавил шага. Ключ в замке провернулся тихо. В квартире пахло остывшим чаем и чем-то мягким, незнакомым, принадлежащим только одному человеку в этой квартире. Дверь в спальню была приглашающе открыта. Леон остановился в коридоре. Полоска тусклого света пробивалась между штор. Грейс лежала на боку, подтянув колени к груди, одной рукой обхватив подушку. Волосы разметались, закрывая половину лица. Она слабо пошевелилась, и сквозь полусон прорезался голос: — Леон?.. Ты вернулся. — Спи, — тихо сказал он. — Еще рано. Он аккуратно прикрыл дверь и прошел в ванную комнату. Помыл руки. На ладонях всё еще оставалось фантомное ощущение мертвой плоти. Помыл еще раз, с мылом, тщательно промывая каждую из фаланг под проточной водой. Закрыл кран. Уставился в отражение. «Когда ты стал таким брезгливым, Кеннеди? Забыл, сколько крови пролил за все эти годы?» Правда смотрела на него по ту сторону зеркала. Правда выглядела, как его осунувшееся, серое лицо. Сегодня Леон был не готов разговаривать с правдой.

***

Запах яичницы. Леон открыл глаза, не сразу понимая, в какой момент провалился в сон. Причем в такой, в котором не было ни цвета, ни образа. Кромешная пустота, поглотившая остаток ночи. Шея тут же отозвалась тупой болью, стоило лишь попытаться повернуть голову в сторону источника его пробуждения. Рассветное солнце заливало гостиную, и из кухонной зоны доносилось чье-то, едва различимое пение. Грейс стояла у плиты, босиком на холодном полу, в домашних штанах и футболке. Волосы наспех перехвачены резинкой, на носу очки. И она пела. Практически шёпотом. Леон не мог различить слова, только что-то отдалённо узнаваемое проскальзывало в её напеве. Он не шевельнулся. Лежал на диване и спокойно наблюдал за тем, как она лопаткой перевернула кусочек хлеба, случайно дотронувшись до края сковородки и тут же отдёрнув руку. Коротко шикнула сквозь зубы и подула на пальцы. Затем потянулась к верхней полке за кружками, пристав на цыпочки, поставила на столешницу. Поправила очки тыльной стороной ладони. Такая домашняя. Уютная. В следующий момент Грейс повернулась к раковине, запрокинула голову и обеими руками собрала волосы в тугой хвост. Шея открылась — вся, от подбородка до ворота футболки. Белая, с малюсенькой родинкой за мочкой уха. Горячие, непрошенные мысли прошили сознание. Как бы эта шея чувствовалась под его губами? Как бы Грейс подалась назад, если бы он подошёл сзади и медленно провёл языком от уха до выпирающей ключицы? Как сбилось бы её дыхание в ответ? Стало бы оно поверхностным, сорвался бы с её приоткрытых губ первый стон? Тяжесть внизу живота скрутилась жаркой, тягучей волной, прокатившейся от позвоночника обратно к бёдрами. Ткань натянулась в районе паха. Он считал секунды, пока его не отпустило. Стиснул челюсти и глухо выдохнул, садясь на диване. — О, — Грейс обернулась со сковородкой в руках. — Доброе утро. Я не сильно шумела? — Нет, все в порядке, — он потёр лицо ладонью, разгоняя прежнюю сонливость. — Тебе тоже доброе. Она слабенько улыбнулась, притупив взгляд на стол. — Садись, завтрак почти готов. — Дай мне пару минут, я не хочу тебя пугать своим лицом. — Ты меня не пугаешь. Леон остановился почти у самого входа в ванную. Закрыл дверь. Ледяная вода остужала, возвращая в реальность пережеванными кусками. За стеной Грейс тихо звякнула тарелками. Ты меня не пугаешь. А стоило бы. Когда он вышел из ванной, Грейс сидела за столом, обхватив кружку ладонями. Светлые волосы спускались к плечам, тоненькая резинка покоилась на запястье. Видимо, решила больше не бороться со злом в виде непослушных прядей. — Как ты себя чувствуешь? Леон опустился на стул. Перед ним стояла тарелка с идеально приготовленной яичницей, желток которой был жидким в середине. Кусок хлеба приобрёл золотистый цвет, по краям образовалась тёмная корочка — самую малость передержала. Он сделал один глоток из чашки, горячая жидкость обожгла язык. Без сахара. То, что нужно. — Знаешь, — он выдержал паузу, отломав тост на две части. — Если бы мне давали доллар каждый раз, когда меня это спрашивают, я бы уже ушёл на пенсию. Грейс посмотрела на него поверх кружки. — Ты уже шутил про деньги, когда я брала у тебя кровь в госпитале. Тогда это был миллион долларов. — Инфляция. На кухонной тумбочке лежала упаковка антибиотика. Она выдавила одну таблетку и положила перед ним. Без права выбора. — Пей. Я не забыла. — У меня от них изжога. — Это потому что ты ничего не ешь. — Ты всегда такая упрямая? — Ты уже спрашивал. В груди болезненно кольнуло. Он прожевал без аппетита, отложил ломоть обратно на тарелку. Кусок в горло не лез. Нужно было приходить в форму. Грейс ела молча, не торопила, наблюдая украдкой. Он чувствовал, как она смотрит на него, на его предплечье с белой отчётливой полосой от ножевого ранения — одного из самых глубоких. Видела ли она его настоящего под слоями замурованной боли? Маленькая, упертая и честная до невозможности. Грейс Эшкрофт. Которая вдруг начала занимать слишком много места в его голове с тараканами. Ненароком всплыло то, что он не хотел помнить. Его тогда только определили в учебный лагерь для дальнейшей профподготовки. Стройные ряды солдат, начищенные до блеска берцы и статная фигура инструктора, расхаживающая взад-вперед. Майор Краузер. В зале воняло потом и резиновыми матами. — Новичок, — процедил он, остановившись напротив Леона, уставившись хищническим взглядом в синюшные мешки под глазами. Он был не в лучшей форме, и Краузер это видел. — Патлы состричь. Конечно, Леон ничего не состриг. — Я не пойму, — майор метал молнии. — Ты здесь что, самый умный, Кеннеди? Потом началась первая тренировка. Бой на ножах. Классическая стойка. Краузер перехватывал его удары. — Покажи, на что способен. Кровь призывно стучала в висках. Удар. Ещё удар. Перехват цепких рук. Он промахнулся. Лезвие прошло вдоль предплечья, надрезая кожу. Леон не дёрнулся, увидел, как Краузер целится к его волосам. Хотел схватить. Сказать: «Я же был прав, новичок». Он отступил в последний момент, пригнулся, ударяя ботинком в солнечное сплетение. Майор не охнул, не отшатнулся, просто отошёл на шаг назад. — А ты неплох для куска мяса, — и ухмыльнулся. Ноздри на орлином носу раздулись. — Интересный экземпляр нам верхушка подослала. Леон смахнул каплю крови и подобрал выпавший на пол нож. Краузер был прямолинейным, как палка, и грубым, как подобает всем мужикам в армии. За это Леон его и ценил. На службе другого не требовалось. На четвёртый месяц он ушёл в увольнительную. «У Пита» или «У Пэта» — гласила покосившаяся на здании вывеска. Краузер сидел, развалившись на стуле, и цедил пятую по счету кружку пива. — Кеннеди, у тебя сейчас лицо как у щенка перед мясной лавкой. — Вы о чем, сэр? — О том, что ты пялишься на официантку весь вечер. — Я не пялюсь. — Кому ты брешешь, новичок? Леон промолчал. Краузер оказался прав. — Знаешь, что убивает таких, как мы? — майор навалился на стол, обдав его перегаром. — Не пули. Бабы. Заведёшь одну и начнёшь оглядываться назад. А знаешь, что это значит для таких, как мы, новичок? — Пуля в голову? — Ага, соображаешь. — У вас личный опыт, сэр? — Завались, Кеннеди. Через три года была операция «Хавьер», ещё через два — Испания. Кровь на руках, дым и отчаяние, которые смешивались в груди и не давали свободно дышать. — Я хорошо тебя научил, Леон. Я не сомневался в вас, майор. Он смотрел в тускнеющие глаза Краузера и ненавидел каждый свой невольный вздох, сорвавшийся с губ. Нужно двигаться дальше. Нужно спасти Эшли. Длинный нож с витиеватой змеей на рукоятке удобно лёг в ладонь. Словно там ей и место. В отсвете лезвия промелькнул его взгляд — горький, уставший. Он сжал от бессилия зубы. Уже позже, в Вашингтоне, он спрятал нож — последний трофей его наставника — в одну из коробок из-под обуви, пнул по ней ботинком, да посильнее, чтобы запихать подальше под шкаф. И больше никогда не залезал внутрь. — Леон? — обеспокоенный голос Грейс вывел его на кухню, словно мотылек, вывел заблудшую душу из темноты пещеры. — У тебя кофе остывает. Леон вперил взгляд на стол. Горячий пар все ещё поднимался от кружки. Он сделал глоток, проталкивая образовавшийся ком в горле. — Моего информатора убили. Грейс замерла, не успев поднести кусок яичницы ко рту. Она ждала продолжения, но Леон упорно хранил молчание. — Леон, ты… ты точно в порядке? — Да, — не задумываясь ни на секунду. Он хотел добавить, что его это давно не трогает. Не задевает. Что она неправильно расценивает его слова. Он убивал сотнями. Он начал убивать, когда ей было всего три года. Ему уже все равно. — Как его звали? — робкий вопрос, как будто проверяет корку льда перед тем, как на неё наступить. — Не знаю. Я звал его Коулман. В документах, присланных от Ингрид, было его полное имя. Конечно, только такие мелочи Кеннеди не запоминает. — Леон, если не хочешь… — Он сказал, что у него остались жена и дети. — Оу… — она опустила глаза на тарелку, отложив столовый прибор в сторону. Умеешь же ты портить завтрак, Кеннеди. Ни себе, ни людям. — Грейс, давай не будем… — Я тебя понимаю, — перебив, произнесла она твердо, подняв голову. — Просто… дети не должны расти без отца. Серая радужка за стеклами очков бликовала, напоминая туманный закат. Он вдруг снова отчётливо стал видеть её черты. Нежная линия губ, гладкая кожа, аккуратный нос. Маленькие гвоздики сережек в ушах. Красивая. Невыносимо красивая и понимающая. — Прости за разговор. Слово «тяжелый» застряло где-то на выдохе. Грейс хотела накрыть его ладонью своей рукой, он это понял по тому, как дрогнули пальцы в его сторону, остановившись на полпути. — Леон, если есть что-то… — Грейс запнулась. — В общем, я тут. Она резко встала из-за стола, подошла к чайнику на плите и, вернувшись, подлила немного кипятка в его кружку. — Я могу подогреть яичницу на сковородке. — Не надо, тогда желток станет неидеальным. Грейс фыркнула, уголок рта приподнялся. Прядь упала на лоб. — Ты только что назвал мою яичницу идеальной. — И я не отказываюсь от своих слов. Чайник вернулся на плиту. Она бесшумно села, допивая кофе. Леон попытался проглотить ломтик тоста. Желудок протестующе заурчал. Тошнота потихоньку начала отступать. Грейс первая закончила с завтраком, подхватила посуду и отнесла к раковине. Вода бежала по фарфору, смывая остатки мыльной пены. — Слушай, — она обернулась к нему, вытирая руки полотенцем. — Только, пожалуйста, не говори сразу нет. — Грейс, — прозвучало, как предупреждение и просьба в одном флаконе. Леон напрягся, ссутулив плечи. — Я тут кое-что вспомнила, что нам может помочь в так называемом «расследовании». — Это не расследование. — Хорошо, называй, как хочешь. Я хотела сказать, что в моей квартире осталась коробка с мамиными вещами… — Это опасно. — Но ты даже не дослушал. — Квартиру, скорее всего, уже обыскали. — Я тоже не исключаю такой вариант, но мало ли… там осталось что-то. Коробка стояла за кучей хлама, который я никак не могла выбросить. Вдруг там будет зацепка. Леон промолчал. Он слабо в это верил. Шансы, что коробка пережила обыск, были мизерные. Но и не равны нулю. А в их положении выбирать не приходилось. Он устало потёр переносицу. — Ладно. Я подумаю, что с этим можно сделать. Он увидел, как светлая, искренняя улыбка озарила её личико. Щёки зарумянились. Она отвернулась к мойке, словно спрятавшись от него. — Спасибо, — прошептала на грани слышимости. И в этом слове хранилось столько всего невысказанного, хрупкого. Словно она берегла каждую подобную фразу для особого случая. За грудиной что-то протяжно звенело. «Пуля в голову, новичок», — в сознании зазвучал низкий баритон майора Краузера с исполосованным лицом, грязной усмешкой и пистолетом, приставленным точно к виску. Мертвецам было не место в его памяти. Леон взял вторую половину тоста и съел. Через силу. Еда была вкусной. Дело было не в ней. Он ел, потому что она приготовила. Потому что эта забота не вставала поперек горла и не душила его недоверием. Антибиотик отправился вслед за остатками кофе.

***

Смена растянулась на вечность. Грейс двигалась по коридорам госпиталя, как заведённая кукла: капельница — палата — перевязка — взять образец крови — следующий. Ближе к обеду кукла выдохлась. Забралась в архив, замерев между стеллажами. Здесь было пусто и прохладнее, чем в других помещениях госпиталя. Прислонилась к стене, достав телефон из кармана форменных штанов. Мысли не давали ей покоя с самого утра. Мамина коробка на антресолях, которая пылилась с момента последнего переезда. Вдруг, ну вдруг там было что-то важное? Тогда она хоть чем-то поможет. Не будет лишней в этом уравнении. Хотя, скорее всего, она сама себе придумывала причину быть рядом. Экран телефона отсвечивал мягким голубым светом. Она открыла список контактов, палец замер на кнопке вызова напротив имени «Леон». Пожевала нижнюю губу. Ей просто скучно, ничего более. На третьем длинном гудке он наконец-то взял трубку. На том конце провода послышалось тяжёлое, рваное дыхание. — Леон? — Грейс нахмурилась, машинально понизив голос на одну октаву. — Что происходит? — Отжимаюсь. — Что, прости? — Одной рукой, вторая занята, — он выдохнул. — Ты позвонила не вовремя. — У тебя бедро ещё не зажило. — Оно не задействовано в отжиманиях. — А ты врач? — Нет. Но я знаю своё тело лучше, чем любой медик. Грейс проглотила зародившееся возмущение. — Я этого не слышала. На том конце раздалось копошение, как будто Леон поменял положение тела и сел на пол. По крайней мере, Грейс могла отчетливо представить эту картину. — Грейс, что-то случилось? — спросил прямо, но без нажима. — Нет. Мне скучно. Я по тебе скучаю. — Хотела узнать, как ты. Леон хмыкнул. Беззлобно. Она могла поклясться, что он улыбался. — Я так и подумал. Они оба притихли. Грейс слушала, как он восстанавливал своё дыхание. И поймала себя на том, что сидит на корточках, прижавшись спиной к стене, как маленькая девочка, прячущаяся от грозы. — Сегодня после смены доедем. Вопросы не задавай. Она инстинктивно кивнула, но поняла, что собеседник её не видит. — Да, хорошо, Леон. — Умница. Он отключился первым. Грейс смотрела на потухший экран телефона, чувствуя, как бешено колотится сердце. Чёрт, ей нужно было как-то отработать эту смену до конца.

***

Три подхода из четырех. Пока только отжимания, лёгкая разминка. До гантелей и бега ещё было далеко. Леон сдал на второй минуте планки. Плохой результат. Очень. Наилучший — шесть минут. Дыхание сбилось быстро, руки дрожали, капли пота скатывались по лбу, по спине. На сороковой минуте его прервал звонок Грейс. На пятидесятой — Ингрид по защищённому каналу связи. — Леон, я нашла кое-какую информацию по поводу карты Коулмана. Вероятно, она открывает один из уровней лаборатории, но пока у меня мало сведений. — Понял, держи в курсе. — Когда планируешь следующую вылазку? — Скоро. Сообщу. — И да, Леон, — Ингрид зазвучала иначе, как будто решалась спросить о чем-то неприличном. — Та девушка, Грейс. Она сейчас с тобой? — Конкретно сейчас — нет. — Леон, я про другое… — Я понял, — он прочистил горло, прежде чем ответить. — Она со мной. Я думаю, она сможет нам помочь. Сегодня проверю одну из догадок. — Будь начеку, Леон. Отбой. Что ж, пора заканчивать с тренировкой. Он скользил ленивым взглядом по окну. Чистое небо, яркое солнце — слишком хорошая погода по меркам Роудс-Хилла. На подоконнике лежала пепельница и зажигалка. Окурки выбросил в мусорку, пепельницу пока оставил. В спальне открыл шкаф. На полочках лежали её вещи — пара футболок без принтов, штаны на мягкой резинке, еще одни джинсы. Чуть ниже, стыдливо задвинутое к стенке, нижнее бельё. Он не позволил себе задержаться, выдвинул ящик, расположенный у самого пола. На дне лежала спортивная сумка. Раздался щелчок молнии. Сверху набита тряпками, а под ними — завернутый в плотную бумагу револьвер. Серебряный ствол, чёрная рукоять с рельефными крыльями. В барабане ровно пять патронов. Револьвер лёг в ладонь тяжело и привычно. Он оставил его на столе и пошёл в душ.

***

Ближе к окончанию смены Грейс стояла в раздевалке, стягивая рабочую форму. Телефон коротко завибрировал. «Жду». Тойота стояла на том же месте, что и вчера. Грейс села, захлопнув дверцу. Леон снял автомобиль с ручника и вырулил с парковки. Повисшая тишина не давила. Грейс украдкой кидала взгляды в сторону Леона, надеясь, что он их не замечает. Когда машина свернула на её улицу, Грейс почувствовала, как сжимается внутри комок напряжения. Знакомый фасад дома. Пожарная лестница на соседнем здании — та самая, где ей когда-то померещился силуэт. Мусорные баки у подъезда. Всё то же самое и всё одновременно чужое. Леон заглушил двигатель. Грейс потянулась к ремню безопасности и замерла, ожидая приказного «жди здесь». Но он вышел, обошёл машину и открыл ей дверь. — Идём. Грейс моргнула. — Ты не будешь… — Был тут сегодня. Всё чисто. Но задерживаться не будем. Он поднимался по лестнице, а Грейс шла за ним по пятам, наблюдая за его шагами — ровные, собранные, несмотря на правую ногу. Четвёртый этаж. Пальцы уже коснулись замка, как вдруг… — О, Грейс, я тебя давно не видела, — миссис Аранофски выплыла тучной фигурой из дверного проёма, словно подглядывала в глазок, прежде чем выйти. — Где же ты пропадала, золотце… А это ещё кто? Бигуди на волосах миссис Аранофски перекосились на правую сторону от еле скрываемого возмущения. Она упёрла руки в бока, возле ног вилась пушистая кошка. Из квартиры доносился телевизор с вечерними новостями. — Миссис Аранофски, это… — Грейс запнулась, лихорадочно подбирая слова. Но соседка уже не слушала. Её глаза, маленькие и цепкие, как у сороки, скользнули по Леону — сверху вниз, снизу вверх. Словно ощупывая. Кожаная куртка и осанка человека, который точно не работает в офисе. — Ой, — миссис Аранофски прижала ладонь к груди, и её тон мгновенно сменился с допросного на сахарный. — Грейс, деточка. Ты что же, нашла себе кавалера и ничего мне не сказала? — Нет, он не… мы не… — Ну-ка, дайте посмотреть, — соседка подалась ближе, щуря глаза. Леон стоял неподвижно, и Грейс почти физически ощутила, как он удерживает лицо от какого-либо выражения. — Симпатичный. Правда, не слишком ли он… — она покрутила пальцем в воздухе, подбирая слово, — …взрослый для тебя, золотце? Грейс почувствовала, как краска заливает лицо от шеи до корней волос. — Миссис Аранофски, нам правда нужно… — Да ладно тебе, я же не осуждаю! Мой покойный Говард был старше меня на пятнадцать лет. Прекрасный был человек, царство ему небесное, хоть и храпел как бульдозер. — Мэм, — голос Леона прозвучал ровно, с безупречной вежливостью. — Приятно познакомиться, но нам пора идти. Миссис Аранофски открыла рот, но что-то в его взгляде подсказало ей, что лучше закрыть. Она подхватила кошку, прижав к необъятной груди. — Ну ладно, ладно. Грейс, ты заходи потом на чай, всё мне расскажешь. Соседка хлопнула дверью так, что со стены посыпалась штукатурка. Грейс было физически больно смотреть в глаза Леону. Точно не после такой сцены. — Пойдем, — уже мягче сказал Леон, открыв замок и впуская её внутрь. Квартира выглядела почти нормально. Почти. Если не знать, как было раньше, можно и не заметить особой разницы. Ящики в прихожей закрыты, но не до конца. Щель в полсантиметра. Грейс всегда задвигала до упора. На книжной полке в гостиной корешки выровнены, но порядок другой: Сапольски стоял справа от Канемана, теперь слева. Бельё в шкафу сложено, но не её складками. Кто-то доставал, просматривал, складывал обратно. Ноутбук и телефон исчезли со стола. Чистый прямоугольник без пыли. Всё-таки забрали. Грейс прошла в комнату. Мамина кружка. С трещиной на ручке, которую мать не выбрасывала, потому что «в ней чай вкуснее». Стояла на полке, куда Грейс поставила её восемь лет назад. Но ручка повёрнута в другую сторону. — Они трогали её кружку, — тихо произнесла Грейс. Леон проследил за её взглядом. Ничего не сказал. — Помоги мне, — попросила Грейс, глянув в сторону массивного шкафа. Леон подтащил табуретку из кухни. Грейс осторожно взобралась на неё. Табуретка стояла устойчиво, но Леон всё равно подстраховывал сбоку. Дверца поддалась со скрипом, клубы пыли метнулись в воздух, забив ноздри. Грейс коротко чихнула, зажав нос. Внутри громоздились сломанный вентилятор, пакеты с сезонной одеждой, коробка из-под кроссовок с ёлочными игрушками. И за всем этим стоял он — серый картон, обмотанный скотчем. Без подписи, без маркировки. Неотличимый от мусора. Грейс вытащила коробку, едва не упав с табуретки. Леон подхватил снизу. — Цела? — Угу, спасибо. Всё внимание было приковано к коробке. Те, кто обыскивал квартиру, перерыли каждый ящик, каждую полку. Но это пропустили. Серый хлам среди серого хлама. Мать прятала важное так, как прячут люди, которые бегают всю жизнь: на виду, среди ненужного. Грейс села на пол посреди комнаты, поставив коробку перед собой. Леон опустился рядом. Не торопил. Но она видела — ухо на дверь, глаз на окно. Содрала скотч. Картонные створки раскрылись с сухим хрустом. Запах. Первое, что ударило. Бумага и что-то лёгкое, ландышевое. Мамины духи. Грейс помнила этот запах, но не помнила, когда чувствовала его в последний раз. Сверху стопка фотографий, перетянутая канцелярской резинкой. Под ними записная книжка в кожаной обложке, исписанная мелким почерком. Журналистское удостоверение в пластиковом чехле: «Алисса Эшкрофт, внештатный корреспондент». На фотографии — молодая женщина со светлыми, стянутыми в пучок волосами. Мама на этом снимке была младше, чем Грейс сейчас. Она провела большим пальцем по ламинированной поверхности. Под удостоверением лежала сложенная вчетверо карта. Грейс развернула её на полу. Восточное побережье. Отметки: маленькие красные точки шариковой ручкой. Пять городов. Пять переездов, которые Грейс помнила как бесконечную череду новых школ и чужих стен. На карте они складывались в продуманный маршрут. Каждый следующий город дальше от предыдущего. Каждый в другом штате. Мать не металась. Мать уходила. Грейс отложила карту и взяла фотографии. Первые несколько снимков бытовые: маленькая Грейс на качелях, мама на фоне деревьев, размытый закат. Перебирала быстро, откладывала в стопку. На четвертой остановилась. Улица. Широкая, с разбитыми фонарными столбами. На заднем плане массивное здание с колоннами. Угол кадра срезан, как будто снимали на ходу. На обратной стороне мамин почерк карандашом: дата и два слова. Грейс протянула снимок Леону. — Я знаю это место, — Леон повертел фотографию, внимательно рассматривая. — Откуда? — Я был в Раккун-Сити. Грейс хотела спросить. Десятки вопросов толпились в голове. Но Леон смотрел на фотографию так, что вопросы отпали сами собой. Есть двери, получив ключ от которых, мы всё равно не можем попасть внутрь. Она это явственно ощутила: Леон Кеннеди закрылся. Алисса Эшкрофт и Леон Кеннеди ходили по одним и тем же улицам. Двадцать два года назад. А теперь её наследие — Грейс Эшкрофт и похороненные в картонной коробке тайны — свели их вместе на полу разорённой квартиры. Она вернулась к коробке. Записная книжка с мелким почерком: сокращения, даты, имена. Некоторые страницы вырваны, другие исчёрканы. Журналистская привычка — редактировать себя. На последней странице составлен список из четырёх фамилий. Спенсер. Вескер. Биркин. Гидеон. Одна обведена трижды и подчёркнута. Грейс показала Леону. Он прочитал. — Знаешь кого-то из списка? — Да. И лучше бы не знал. Грейс посмотрела на список и закрыла блокнот. Пальцы побелели на обложке. Проверила коробку еще раз: фотографии, карта, удостоверение. Прощупала дно. Больше ничего нет. — Не может быть… — прошептала она, сжав виски пальцами. «Что-то ещё должно быть. Ну же, вспоминай, Грейс». Думай. Думай. Думай. Мать не положила бы всё в одно место. И тут всплыло. Голос матери будничный, звучащий как фантом, между делом: — Видишь розетку у кровати? Запомни её. Грейс было пятнадцать. Она закатила глаза и продолжила вешать постер с любимой музыкальной группой. Не спросила «зачем». Она поднялась и направилась в спальню. Кровать немного сдвинута вправо. Видимо, обыскивали пол, но вернули на место. Розетка пряталась у изголовья, чуть ниже матраса. — Ле… Он уже стоял рядом. Взгляд немигающий, пустой. Мурашки покалывали затылок. — Отодвинуть? — Да. Кровать сдвинулась от стены. Грейс присела, провела по краю белой накладки, нащупывая стык. Одна сторона чуть топорщилась. Подцепила ногтем. Пластик подался с тихим щелчком. За панелью оказалась ниша, в которую поместился бы кошелек. Маленький конверт из крафтовой бумаги. Достала, с нетерпением надорвала край. Плоский металлический ключ с номером на головке и сложенная вдвое записка. «Прости, что не рассказала. Ты бы не поняла. Я надеюсь, что тебе никогда не придётся это читать». Грейс прочитала дважды. Сердце ухало где-то в ушах. Записка выскользнула из ослабевших конечностей. Она смотрела перед собой, но не видела ничего. Звуки размылись, комната поплыла, как будто кто-то крутанул мир на сто восемьдесят градусов. Тёплые ладони легли на её лицо. Она почувствовала горячее дыхание на своих приоткрытых губах. Сдвинься ещё на сантиметр и коснешься их. — Грейс, — шёпот в одно касание. Бережный, как ловля вздоха. — Не уплывай. Я здесь. Она зажмурилась на мгновение. Мир возвращался помехами, как картинка на разбитом экране. Её реальность выглядела, как два голубых омута, с тёмным кольцом вокруг радужки. Они смотрели открыто. Настежь. Словно приглашая её к себе. Грейс глубоко вздохнула. Воздух с неохотой проник в лёгкие, как после долгого погружения в воду. Леон отстранился, подхватив коробку одной рукой, а второй — сжав замёрзшую ладонь Грейс. Не отпуская, заставляя остаться с ним. — Уходим. Остальное дома. У самого порога она мельком оглянулась вокруг. Всё те же стены, всё тот же белый потолок. Но теперь сюда не хотелось возвращаться. Она крепко сжала руку в ответ, переплетая пальцы с его. Дверь за ними закрылась.