Собери меня по кусочкам

Она чересчур внимательно рассматривала свои пальцы: короткие, неровные пластины, маленькая трещина на фаланге, заусенец, который хотелось до боли сковырнуть. Сжимала и разжимала, наблюдая за тем, как появляются и исчезают новые заломы. По рабочему уставу рукам медсестры не положено иметь броский маникюр. А сейчас вопреки даже здравому смыслу хотелось, чтобы ногти отрасли, стали длинными и острыми, как у ястреба. Чтобы схватить добычу в цепкие лапы. Истязать. Не отпускать, пока та не истечет кровью. У неё был телефон, Грейс могла позвонить Леону. Спросить единственное: «Почему?». Но была уверена, что спокойного разговора у них бы не вышло — и то, если бы он вообще соизволил взять трубку. Откуда взялась такая уверенность? Да чёрт его знает. От Кеннеди можно было ожидать чего угодно. Злость распирала рёбра изнутри, искала щель, куда можно вырваться. Грейс пыталась дышать, делать короткие вдохи и длинные выдохи, как учили на курсах, но мысли роились подобно голодным пчёлам, ковыряясь маленькими лапками в живой плоти. Они забредали в голову глубже и не уходили, перемешиваясь с тем, что давно там поселилось. Страх. Боль. Неуверенность. Взгляд метнулся к подоконнику, к голубой пелене, простиравшейся за окном. Пепельница пустовала второй день. Грейс не знала, хороший ли это знак или плохой. Люди могли курить по привычке, от нечего делать. Могли начать, желая хоть чем-то заполнить зияющую пустоту. Или оттого, что в голове слишком много мыслей. К какому типу относился Кеннеди, оставалось загадкой — Грейс вообще мало о нём знала. Зато полезла к нему первая, раздвинула ноги, потому что… что? Хотелось тепла. Потому что решила, что это её человек? Смешно. Глупо и наивно так думать в таком возрасте. Но кто бы научил её иначе? Вот её мама. Тот мужчина на фотографии, кто он? Леон оборвал её резко, но теперь у Грейс было время для размышлений. Даже если не отец, она видела в этом закономерность. Он явно взрослый, разница между Алиссой и незнакомцем колоссальная. И не только в прожитых годах. В статусности тоже. Что, если он тот, из-за которого у её матери начались проблемы? Значит, из этого вытекало другое. А что, если из-за Леона у неё тоже начались неприятности? Грейс пыталась вспомнить последовательность, но всё упиралось в то, что силуэт на пожарной лестнице она увидела раньше, чем «трудного пациента» из госпиталя. В таком случае события могли развиваться по иному сценарию. ​И не факт, что другой исход оказался бы лучше: её могли убить, взять в заложники — да всё, что угодно. Так что «плен» Кеннеди явно был наименьшим из всех возможных зол. Но это ещё раз подтвердило то, о чём она размышляла всё это время: его поступок невозможно было ничем оправдать. Боль нельзя было стереть за одно мгновение. Грейс сама подошла к коробке, вытряхнула всё содержимое на стол. Несчастный картон полетел на пол. Фотографии, блокнот, те же записи, которые ей ни о чём не говорили, но говорили многое Кеннеди. Чёрт, да она даже этот жесткий диск не могла без его помощи запустить. Зато ему было положено знать больше. Наверняка всё сделает без неё и будет молчать. Но она решила: это её прошлое — она имеет на это полное право. Ноутбук Леона лежал рядом, прикрытый фотокарточками. Грейс безжалостно смела их в сторону и открыла крышку. Экран выплыл из спящего режима. Пароль. Ну конечно, сомнений не было: всё, что связано с мужчиной, всегда хранится под грифом секретности. Крышка захлопнулась. Что ещё? Рюкзак. Леон к нему ни разу не притронулся с момента, как она оказалась тут. Руки не дрожали, когда она присела на корточки, расстегивая молнию. Пусто. Пусто. Пусто. Пара футболок, которые он не достал по какой-то неизвестной причине. И больше ничего. Грейс выдохнула, прислоняясь спиной к стене. Где искать дальше? Может, у Кеннеди была секретная половица с тайником в нише? Грейс едва не фыркнула. Хорошо хоть до простукивания паркета не дошла. Теперь её внимание привлекла дверь соседней комнаты. Спальня. Там стоит шкаф, забитый их немногочисленными вещами. Футболки, штаны, нижнее бельё. Она не заходила дальше первых полок, даже таким образом держа невидимую дистанцию. Потому что по законам приличия в чужих вещах не роются. Но эти правила перестали работать в тот момент, когда Леон выбрал молчание и грубость как способ взаимодействия. Спальня хранила незримое присутствие Кеннеди рядом. Рубашка лежала ровно там, где она её и оставила. Обезьяна с обложки книги взирала на неё как будто с издевкой. Грейс резко открыла дверцы шкафа. Ничего примечательного. Полезла ниже. Ящики выдвинула медленно. Пара джинсов, чёрная водолазка. Последний поддался с трудом, словно набитый до отказа. В нём обнаружилась на вид обычная спортивная сумка. Грейс взялась за тряпичные ручки в попытке поднять её. Она оказалась тяжелее, чем ожидалось. Молния вжикнула в густой тишине. Глаза расширились от увиденного. Револьвер лежал поверх денег. Множество пачек, перетянутых резинками. Столько наличных Грейс ни разу не видела в жизни. Это точно не походило на сбережения обычного гражданского. Она потянулась к оружию. Пальцы легли на рукоятку, оттягивая ладонь вниз. Серебряный ствол тускло блеснул в полумраке, окатив кожу мертвенным холодом. В нос ударил едва уловимый, но терпкий запах оружейной смазки. Рельефные крылья выступали под подушечками пальцев, когда она провела по ним. Изящные. Ангельские. В духе самого Леона. В груди под рёбрами болезненно сжалось предчувствие. Наверное, сделано на заказ: выточили перья, отлили их в металл, сделав из оружия настоящее произведение искусства. Сделав само понятие смерти красивым и притягательным. Сколько же раз он мог держать его вот так? Наготове. Пальцем на взведённом курке. Сколько раз… Она отшатнулась от собственной мысли. Тряхнула головой, прогоняя жуткий образ, и заставила себя отпустить оружие. В боковом кармане пальцы нащупали бумагу. Эмблема DSO и ниже расшифровка чёрными буквами: Division of Security Operations. Командировочный лист с датой и местом назначения. Леон в Роудс-Хилле находился уже три недели по заданию. «Правительственный пес», как его окрестила Сара. Все сходилось. Грейс отложила лист в сторону. На дне скрывалось что-то ещё. Фотография. Старая, потёртая по краям, с белёсыми трещинами на сгибах. С неё смотрел Леон. Совсем юный мальчишка на вид лет двадцати в полицейской форме. Лицо ещё не успело очерстветь, не обзавелось этой каменной тяжестью, что давила теперь на каждую его черту. В голубых глазах считывалась неподдельная усталость, но взгляд оставался живым и чистым. Нашитые белые буквы на тёмной одежде гласили «RPD». Грейс пыталась вспомнить, что это значит. В голове прокручивалась куча образов, пока аббревиатура вдруг не сошлась со страшными газетными заголовками из прошлого. Неужели… Raccoon Police Department? Волоски встали дыбом на коже. Вот, о чем говорил Леон. Вот, где их пути с матерью могли пересечься. Катастрофа, разрушившая тысячи жизней. Что же ты пережил на самом деле, Леон?.. Сердце отозвалось тоскливой нотой. Это могло объяснить все и ничего одновременно. В книгах Грейс находила ответы на свои вопросы: яркие, пугающие воспоминания, приходящие по ночам; «постоянный режим готовности» — ношение оружия, потребность все контролировать; злоба, прорывающаяся через сдержанность; отстраненность как итог того, что задевает. Насчёт кошмаров она не знала точно, но факт был налицо — Леон спал очень плохо. Она вдруг почувствовала себя обессиленной. Руки мгновенно ослабли. В какое время это было снято? А самое главное — до трагедии или после? Она провела пальцем по излому, там, где его лицо из-за шва разделялось надвое. Черты те же, но при этом неуловимо другие. На мальчишку с фотографии злиться не получалось — он ни в чём не виноват. Виноват был тот, кто из него вырос. Сможет ли она когда-нибудь понять, каково ему? Мысли вернулись в ту ночь, когда колени затекли от пола, когда холод табуном ходил по коже, но голова горела отчаянным желанием быть понятой. Она думала, что он отверг её — из-за возраста, из-за того, что она банально может ему не нравиться как партнёр, искала причину в себе, но теперь понимала, что это не так. Он отдал ей намного большее, позволив подойти так близко. Внутри все резко погасло, оборвалось. Лампочек на замену не осталось. Фотография уплыла обратно в карман вместе с листом. Револьвер тяжким грузом лёг на зелёные пачки. Сумка возвратилась в нижний ящик. Она сползла на пол, прислоняясь затылком к шкафу. Острый как бритва взгляд. Укол боли. Трещина на кожаной куртке. Щелчок замка. Пространство перестало измеряться голыми цифрами. Провал ощущался песочными часами, где она — маленькая раздробленная частица, раз за разом падающая в стеклянный сосуд. Кончик носа постепенно заледенел. Зубы отбивали неровный ритм. Грейс поднялась, хватаясь за ручку дверцы. Тело обволакивали цепи, утягивая на зыбкое дно. Ноги принесли её на кухню. Грейс открыла холодильник и застыла в полосе белого света. В желудке неприятно тянуло. Надо поесть. Чужой голос говорил про здоровые вещи, и она не смела ослушаться. На деревянную доску легли хлеб, сыр. Нож на автомате отбивал размеренный темп. Тук-тук-тук. Недосэндвич оказался в руке. На улице густело небо. Чуть ниже за тёмными крышами в соседних окнах один за другим зажигался свет. Кто-то приходил с работы домой, принимал душ, ужинал, встречал родных долгими объятиями. Где-то там было то, что ей недоставало в этой жизни. Челюсти механически прожевывали еду. Вкуса не чувствовалось. Утренний омлет на его фоне казался в разы аппетитнее. Звонкий детский смех раздался снизу, долетев случайным отголоском до четвёртого этажа. Грейс дожевала последний кусок и осталась стоять у окна, пока холод от стекла не перетёк ей прямо в плечи. Она превратилась в молчаливого наблюдателя собственной жизни. Постепенно тепло по ту сторону зазеркалья сменялось мраком: шторы задергивались, люди готовились ко сну. Грейс отлепилась от созерцания картины. Завесила шторы. Прошлась из угла в угол. Шесть шагов туда, шесть обратно. Стены давили хуже, чем днем. На очередном круге она поймала себя на том, что снова стоит в дверях спальни. На краю кровати чернела пятном его рубашка. Грейс иррационально тянуло к ней. Уткнуться носом, вдохнуть запах. «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую». Она горько усмехнулась. Злая ирония обожгла разум. Грейс долго смотрела на рубашку, не решаясь к ней подойти. Словно та… что? Укусит? Ужалит? Расскажет всю правду о Грейс? Она подошла — нет — подкралась почти бесшумно, словно рядом находился кто-то ещё. Плотная ткань осела в ладонях. Нос уткнулся в воротник. Вся его забота, о которой он не говорил вслух, собралась в одном месте и обрела свои очертания. И тогда пришло освобождение. Влага подступила к глазам, предательски щипля веки. Она надеялась, что сможет сдержать слёзы — на мгновение дыхание сперло так, что вокруг обрушилась тишина. Первый всхлип разорвал грудь, за ним молниеносно последовал второй. Плечи сотрясались от еле сдерживаемых рыданий. Впервые за долгое время у её слез не было свидетеля, не было стыда, и от этого осознания становилось легче. Не нужно было держаться. Искать. Она одна. Наедине с собой и своими эмоциями. Всхлипы не утихали ни на секунду. Рубашка быстро пропиталась солёными слезами. Диван в гостиной еле заметно скрипнул под её весом, свернутая ткань легла под щёку. Она не заметила, как граница между явью и сном дёрнулась поволокой, утопая в глухом забытье, откуда не слышалось ни единого шума.

***

Разбудил её звук, которого она ждала всю ночь: ключ в замочной скважине провернулся дважды. Грейс не пошевелилась. Онемевшая щека все ещё покоилась на смятом хлопке, веки припухли, и открыть их стоило небольшого усилия. Входная дверь распахнулась, послышались тяжёлые шаги в сторону смежной гостиной. Стылый холод повеял вместе с запахом сигарет — таким резким, что на секунду захотелось зажать ноздри. За ребрами все вспыхнуло и вновь погасло. Она несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается явь. Только после удалось разлепить глаза. Перед ней выросло тёмное: джинсы, куртка, которую он по какой-то причине не снял, призрачное лицо, где из живого был только взгляд с выжженной усталостью. Так он не выглядел даже в ту ночь с температурой под сорок. Светлый взгляд плавно переключался то на неё, то на хаос журнального столика. Конечно, заметил. «Сорвался», — тлело на границе сознания. — Леон. Как ты? — В голову ничего путного не лезло. Вопрос вырвался по инерции и звучал до тошноты сонно. Молодец. Первая заговорила с тем, кто тебя унизил. Она с усилием присела на край дивана, потирая затёкший бок рукой. Кривые заломы отпечатались на правой скуле. Как Кеннеди тут вообще умудрялся спать? Леон молча сканировал её фигуру, и постепенно складка между бровей обозначилась резче. — Честно? — голос хрипел и был ниже обычного. — Дерьмово я себя чувствую. Следом пришла тишина. Она не давила, но все вокруг звенело от натянутости. Грейс, слегка пошатываясь, поднялась на ноги и приблизилась к нему на расстояние вытянутой руки. Её слегка затуманенное внимание скользило от запястий — не сбиты ли костяшки? — к шее и лицу — нет ли свежих порезов, синяков? В прошлый раз он вернулся с новостью о смерти Коулмана, и тогда эта потеря отзывалась в его теле невидимым напряжением, хоть и пытался это скрыть. — Ты даже сейчас заботишься обо мне. — Он устало потёр переносицу, замечая её цепкий взор. — Зачем, Грейс? Действительно. Зачем? Неужели нет гордости? Зачем склеивать то, что и так разбито? — Я не знаю. — Она тяжело вздохнула, опустив глаза в пол. — Хотела бы перестать, правда. Но не могу. Не знаю, почему. Леон не сдвинулся с места. Только плечи опустились чуть ниже, будто он держал на них что-то тяжёлое. Инстинкт кричал утешить, обхватить ладонями его изможденное лицо, а другое… Другое истлевало на кончике ножа. Лезвие затупилось — горечь, к сожалению, никуда не делась, пережив эту ночь. Заслуженно. — Знаешь, я всё думала… почему мы встретились именно так. — Она поджала губы, все ещё не поднимая голову. — Неужели нельзя было по-другому? Она видела краем глаза, как размеренно поднимается его грудь в такт дыханию. — Не знаю. Я не думал об этом в таком ключе, Грейс. — Он шумно выдохнул, как будто заранее устал от этого разговора. — А о чём ты думал, Леон? — Она встрепенулась, встречаясь взглядом с Кеннеди, и вдруг наткнулась на глухую стену: лицо серьёзное, осунувшееся, но выражение — абсолютно нечитаемое. Кого ты пытаешься обмануть, чёрт побери? — Тебе не понравится, если я скажу. — Мне уже не нравится всё, что было. Хуже не будет. — Грейс сузила глаза. — Я думал о том, что сожаления бесполезны, сколько бы они ни выкручивали тебе кости, — произнес он буднично, спокойно, как будто уже перемолол эту мысль в труху и свыкся с ней. И это ударило точно под дых. Грейс сожалела всю свою жизнь: о том, что была вынуждена уезжать с места на место, о том, что не завела друзей, потому что при таких обстоятельствах это было практически невозможно. Винила мать, и одновременно ненавидела себя за то, что не успела. — Если сожаления бесполезны, то что ты предлагаешь? Не думать совсем? Молча терпеть?.. — она не договорила, горло обожгло от первого спазма. В уголке глаз собиралась влага. — Когда ты срываешься, уходишь… — Грейс, хватит, — он оборвал поток её речи, качая головой. — Я лишь хочу, чтобы тебе стало легче. Ты можешь меня ненавидеть за то, что я сделал. Это будет справедливо. — Я тебя не ненавижу, Кеннеди. — Она обхватила себя руками за плечи, холод щипал за кожу, забираясь под футболку. Кажется, её начал пробивать озноб. — И нет, мне не легче от твоих слов. Мне просто… больно. ​ — Я не умею извиняться, — голос прозвучал глухо. Взгляд то и дело соскальзывал на линию челюсти. Кадык дернулся. — Да и не уверен, что мои слова сейчас чего-то стоят. — Он замолчал, делая над собой усилие. — Я не могу обещать, что я снова не сорвусь, но впредь… я к тебе больше не притронусь. Если только… сама этого не захочешь. Сказанное повисло между ними, прозвучав как смертный приговор. Как будто он уже решил за них двоих, что дальше будет только на её условиях, и тут же отгородился стеной. Внутри все кололо от страшной обиды. Подмывало спросить: «Где хоть какая-то гарантия?» Это же всего лишь слова, он сам говорит об этом. Отчего же так тянет сделать шаг ближе и проверить, насколько крепко он на самом деле собирается держать своё обещание? — Допустим, я соглашусь. Но тогда и ты… — Ударь меня. Грейс проморгалась. Ей не послышалось? — Что? — Ударь меня, — повторил Леон. Глаза, чудившиеся в полумраке стальными, подозрительно блестели. — Тебе станет легче, — чуть погодя добавил: — И мне тоже. — Ты в своём уме? — изумленно спросила Грейс, сильнее сжимая рукав футболки. — Не буду я этого делать. Леон медленно поднял руку, почти коснувшись её ладони, но так и не взял. Потом молча повернул голову, подставляя щёку и прикрыв веки. «Вот. Держи. Бери свое», — говорил воображаемый Кеннеди над её ухом. «Но это не моё, черт возьми!» — хотелось кричать, выть, чтобы хоть кто-то услышал. Но оба продолжали стоять неподвижно. Вдруг опять стало так тошно, так неправильно. Какого черта он опять это делает?! Это не выбор… Это… Горло сперло от нехватки кислорода. Вспышка окрасила сознание в нефтяно-грязный цвет. Фрагменты вырезались из памяти хирургически точно: пальцы, которые ласкали её лицо. Пальцы, которые погружались в глубину её рта. Пальцы, которые… жестко схватили и удерживали её на месте. Злость рванула из-под рёбер к горлу. Раздался оглушительный звук пощёчины. Голова Леона едва заметно дёрнулась в сторону. На щеке быстро расцвел алый след. Грейс смотрела то на свою ладонь, то на его лицо — обречённо склоненное, с так и не поднятыми веками — и чувствовала, как внутри лопается воздушный шарик, надутый до предела. Ладонь хранила отпечаток его скулы. Она отступила, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Онемевшие пальцы мелко тряслись. — Доволен? Носоглотку обожгло всхлипом. Грейс думала, что все выплакала за ночь, но новая волна была сильнее и жёстче предыдущей. Поза Леона ни на йоту не изменилась. Он что, ждёт следующего удара? Догадка отозвалась сдавленным спазмом, вырвавшимся изо рта. Спустя мгновение Леон кивнул, открыв глаза. — Ты меня использовал. — Грейс… — Что?! — крик вырвался против воли. Плечи дрожали. — Ничего, — глухо отозвался он, словно эта гневная вспышка застала его врасплох. Перед глазами нещадно плыло. Комната потеряла плотность, став размазанной кляксой на бумаге. — Грейс… — её имя доносилось сквозь густую пелену, сквозь непроглядные тучи. «Грейс тут нет, — вопило её детское «я», недовольно стуча ногами внутри черепной коробки. — Она больше не выйдет поиграть. Оставьте её в покое!» Она слепо отступила прочь. Туман рассеялся, только когда перед взором появилась кухонная мойка. Руки обессиленно уперлись в керамические края. Вода била о дно, отрезая любые мысли. Кеннеди соврал. Легче не стало. — Я не твоё искупление, Леон, — прошептала она, склонив голову и позволяя струе смыть наказание с правой ладони. Половица позади неё скрипнула. — И знаешь, что самое нелепое? — Она горько усмехнулась. — Хотя нет, не отвечай. Ты уже сказал достаточно. Я рылась в твоих вещах. Хотела узнать о тебе… хоть что-то, представляешь? — Я ждал этого момента. — По интонации было сложно что-то определить. — Ты нашла фотографию? — Да. — Пауза. Ледяной поток брызнул на лицо. Она обернулась. С кончиков волос капала вода. — Тебя это не удивило? Каменная маска окончательно треснула. Клеймо на скуле полыхало багрянцем. Леон коротко хмыкнул. — Нет, — произнёс он. Поразмыслил, прежде чем выдать: — На той фотографии мне всего двадцать один год. Сняли сразу, как мы выбрались из Раккун-Сити. — «Мы»? Вопрос про «кто снял?» не нуждался в объяснении. Она догадывалась: навряд ли спецслужбы так просто отстали бы от выживших в том ужасном инциденте. Леон отвёл взгляд к окну. Пальцы его опущенной руки на мгновение судорожно сжались в кулак и тут же медленно расслабились. — Да. Со мной были Клэр… и Шерри. Совсем тогда мелкая была. — Они ведь… живы? — Да, с ними все в порядке. Грейс разглядывала мелкие царапины на кафеле пола. Леон так и не пересёк этот уродливый стык между кухней и гостиной. — Ты с ними видишься? — она старалась, чтобы её голос не звучал ревниво. Но попытки оказались тщетны. Леон поджал губы. — Редко. Где-то между перерывами на кофе и очередной командировкой. — И как часто это бывает? — Практически никогда. — А Ада… — Она отлепилась от мойки, подходя ближе, но все ещё держа расстояние. Вдруг? — Теперь ты ответишь, кто она для тебя? Во взгляде Леона мелькнула тень понимания. — Бывшая. Она открыла рот, чтобы спросить: «Как давно?», но Леон её опередил. — Долгая история. Лимит искренности исчерпан? Или… Догадка царапнула сознание. Он все ещё не отпустил её. До нелепого очевидно. — Мы куда-то спешим? Грейс сложила руки на груди. Глаза Леона потемнели. — Дело не во времени. — Ладно. — Она снова отступила. — Но мы к этому вернёмся. — Не сомневаюсь. Грейс медленно расслабила позу, словно этот спор отнял у неё последние силы. Правая ладонь предательски ныла. — Ты сказал, что станет легче. — Она покачала головой. — Не стало. — Я думал, что поможет. — Больше не решай за меня. Левая рука потянулась раскрытой пятерней вверх. — Что? — Ключи, Леон. — Она кивнула в сторону входной двери. — Есть дубликат? — Нет. — Он выдохнул, как будто смиряясь. — Но сделаю. Грейс опустила пустую ладонь. Они глядели друг на друга в упор. — Леон. — Что? — Что между нами? — В каком смысле? — Как это можно назвать? Капля с волос скользила за воротник. — Названий для этого у меня нет, — чуть помедлив, он добавил: — Допустим, партнёры. Грейс издала горестный смешок. — Партнёры не бьют друг друга по лицу. — Верно. Не бьют. — Леон невзначай дотронулся до саднящей щеки. Из крана все ещё хлестала вода. Грейс развернулась и потянулась к вентилю, чтобы её выключить. Последняя капля сорвалась в мойку и разбилась о керамику. Тишина стала абсолютной. Взгляд зацепился за те самые настенные часы, которые она заметила совсем недавно. — Через час мне на работу. — Я тебя отвезу. Половица скрипнула. Ближе. Ступил на плитку. Ещё ближе. И остановился. Когда-то давно Грейс вычитала одну фразу: «Человеку нужен человек». Годы одиночества приучили её к мысли, что люди приходят в этот мир одни, и умирают так же. Так зачем привыкать? Зачем искать кого-то, если в итоге всё равно останется только пустота? Она верила в эту мысль годами, и всё равно не могла заставить себя отойти. Грейс развернулась, встречаясь с ним взглядом, и сделала полшага вперёд, втискиваясь в его пространство. Прохлада от куртки тут же тронула её кожу, вызвав мурашки. — Сними её, — попросила она. Леон молча стянул куртку, бросив её поверх рубашки на диване. Рукоять пистолета в наплечной кобуре опасно сверкнула в утреннем свете. Грейс не отступила. Тяжело выдохнула, будто больше не осталось сил держать спину прямо, и прижалась лбом к его ключице. Леон окаменел. Руки остались безвольно висеть вдоль тела. Его грудная клетка судорожно поднялась и опустилась. — Позволишь? Она кивнула. Только тогда его ладони осторожно легли ей на плечи, но эти касания были аккуратными, даже слишком. Словно он боялся, что одно неверное движение снова всё сломает. Ствол пистолета упирался аккурат в предплечье Грейс, но она не отодвинулась. Она столько держалась, лишь бы не выдать себя, что теперь просто рассыпалась в его руках. — Тише, я рядом, — шепнул он на ухо, оглаживая пряди на затылке. Вторая рука легла ей на спину, поверх футболки, и осталась там. Табачный шлейф уже не смущал ноздри — сквозь него пробивалась вишня с дымной горчинкой. Вдох щекотал ушную раковину. Его губы целомудренно коснулись линии челюсти и остановились. Грубая щетина покалывала кожу. Дальше он не пошёл: ожидая, оттолкнёт или нет. Грейс не оттолкнула. Он задышал иначе, рвано, обжигающе у самого виска. А потом отшатнулся сам — резко, будто ударили. Его грудь тяжело и часто вздымалась. — Чёрт. Прости, — прошептал Леон, почти отступив на шаг, но её пальцы вцепились в рубашку, не пуская. — Не надо. Не уходи. Она безмолвно уткнулась носом ему в грудь. Леон замер, будто не ожидал такого тёплого приёма после всего, что натворил. — Я всё ещё злюсь на тебя, — глухо сказала она. — Безумно злюсь. И ничего не забыла. Просто… сейчас тебе лучше помолчать. Его рука осторожно, почти невесомо легла ей на спину. Он выждал, пока её дыхание выровняется. — Грейс. — Что? — пробурчала лохматая голова на груди. — Пора собираться. Грейс с неохотой отлепилась, распутывая объятия и кривя губы. — Чёрт, умеешь же ты разрушить момент. Она свела брови к переносице. — Подозреваю, что тебя нет смысла отговаривать. — От чего? — От твоих нездоровых привычек. — Она вздохнула, глядя на темнеющие круги под его глазами. — Довезёшь меня — и спать. Ты меня услышал? — Раздаёшь приказы? — Кеннеди усмехнулся, и в глазах промелькнул живой огонёк. — Приходится. — Она не отрывала взгляда. — С тобой точно всё в порядке? — Да. Тыльная сторона её ладони коснулась колючей щеки — именно там, где ещё горел след от её удара. Грейс на секунду замерла. — Ты бледный какой-то. Как бы в обморок не упал. — За это не волнуйся. Я довольно крепкий орешек. — А этот крепкий орешек справится с орехоколом? Леон негромко засмеялся, и этот звук осел под солнечным сплетением. — Особенно с ним. — Ладно. — Она окончательно отпустила его. — Но теперь мой черёд готовить завтрак. — Настолько не понравился омлет? — он прищурился. — Запишу его в твои кулинарные подвиги, Кеннеди. Не дожидаясь ответа, она развернулась и направилась к кухонной зоне. И только сейчас, оказавшись на безопасном расстоянии от его тепла, осознала: про Аду он так ничего и не сказал. Одно сухое «бывшая», прикрытое «долгой историей» — и всё. Тоже мне, партнёры. Опять захлопнул дверь у неё перед носом. Но ворошить это сейчас, когда она сама едва держалась на ногах, было нельзя. Потом. Грейс открыла дверцу холодильника, пробежавшись взглядом по полкам, заполненным купленными им накануне продуктами. — А пока иди отдыхай. Время ещё есть.

***

В госпитале все вернулось на круги своя. После сытного завтрака Леон отвёз Грейс на парковку, и перед уходом почти потянулся в её сторону, но одернул себя в последний момент, сказав лишь на прощание: — До вечера. Она наклонилась к приоткрытому пассажирскому окну. — Поспи, Леон, — негромко попросила она. Кеннеди ничего не ответил. Лишь слабая улыбка едва заметно тронула его изнуренное лицо. Она провожала серую Тойоту долгим взглядом, пока не поняла, что опаздывает. — Черт, — Грейс тихо выругалась, влетев в двери здания. Сара на посту отложила ручку в сторону, увидев запыхавшуюся Грейс. — Давно тебя такой… взбудораженной не видела, — она оценивающе её оглядела. — Весёлая ночка? Грейс не сразу уловила подвох в её голосе. — Не то слово, — тут же осеклась. Сара широко улыбалась. — Молодая, счастливая и абсолютно невыспавшаяся, — она сложила руки на груди, приготовившись добить. — Как романтично. И кто же он? — О нет… ты снова не о том подумала. — Грейс опустила голову вниз, спеша в женскую раздевалку. Только этого ей сейчас не хватало. Сара, как назло, последовала за ней. Благо, помещение пустовало, и чем меньше будет свидетелей их разговора, тем лучше. — Неужели такой большой секрет? — Нет никакого секрета, — сказала она ровно, но щеки предательски пылали. Ручка шкафчика словно издевательски не поддавалась открытию. — Да ладно, ты же знаешь, я никому не скажу. Когда дверца шкафчика все же уступила её безмолвным проклятиям, Грейс с головой нырнула в металлическую нишу. На внутренней стороне блеснуло зеркальце — в нем отразились покрасневшие веки. Сара не отступала, нависая сбоку любопытной тенью. — Дело не в этом. Грейс потянула на себя медицинскую форму, выуживая из недр обычную черную резинку. — А в чем? — Я… Картер распахнула дверь так резко, что обе вздрогнули. Её строгий вид заставил Грейс внутренне съёжиться. — У нас важная планерка через десять минут. Почему вы ещё здесь? Словесные баталии мигом стихли. — Мы уже идём, миссис Картер, — произнесла Дженкинс. Женщина ещё с полминуты сверлила их тяжелым взглядом, прежде чем выйти. Грейс подумала: «Ну дайте мне уже наконец переодеться!»

***

В просторном белом кабинете собрался практически весь медперсонал их крыла. — Что-то не похоже это на «обычную планерку», — заметила Сара, притискиваясь между рядами. Грейс пристроилась рядом, обводя присутствующих по очереди. Тут даже был заведующий терапевтическим отделением, который, как правило, не вылезал из бумажной волокиты и других своих обязанностей. — Мы вас надолго не задержим, — начал он, выходя ближе к центру помещения. — За последний… Дальше последовала сухая статистика по цифрам, итоги квартала и к чему стремится развитие госпиталя. — И самое важное — с этого дня закрытое крыло переходит под кураторство фонда. — Мужчина отступил в сторону. — Знакомьтесь, мистер Корвус. Откуда-то сбоку из толпы вынырнул он. Пепельные волосы, зачесанные назад. На макушке покоились солнцезащитные очки. Сам мужчина был в безупречно белом костюме, только черный ворот рубашки выглядывал из-под пиджака. Его лицо, словно слепленное из воска, казалось неестественно бледным под больничным освещением. Он что, вампир? Грейс машинально убрала выбившуюся прядь за ухо, сцепив руки перед собой. — Зено Корвус, — вкрадчиво проговорил мужчина, словно каждая фраза была выверена, внимательно обводя медперсонал. — Знаю, перемены всегда вызывают… трепет. Но уверяю, моя задача — облегчить вам работу, а не усложнить. Считайте, что у отделения появился свой покровитель. — Сара, — тихо позвала Грейс. — Слушай, а как часто перед всеми вообще представляют какого-то куратора? — Признаюсь честно, за всю мою карьеру здесь — это впервые, — так же настороженно ответила Дженкинс. Они ещё о чем-то говорили, но Грейс перестала слушать где-то между «Наша цель остаётся неизменной…» и «Через полгода…», отдавая предпочтение разглядыванию напольной плитки. Подняв голову, она столкнулась с немигающим взглядом светло-голубых глаз. Как две льдинки. Он смотрел в упор, не таясь. Грейс оглянулась по сторонам: не ошиблась ли она? Точно ли этот взгляд предназначался ей? Может, кто-то стоял позади? Но, повернувшись обратно, она поняла — мужчина не прекратил зрительного контакта. По спине пробежала россыпь колючих мурашек. Не ошиблась. Стало до одури не по себе. ​— …на этом всё, возвращаемся к пациентам, — объявил завотделением. Собрание закончилось, на удивление, быстро. — Идём? — Грейс первой шагнула к выходу, лишь бы оказаться спиной к этому странному мужчине в белом костюме. — Идём, — Сара зевнула. — Хоть кофе налью, а то после такого утра грешно его не выпить.