Собери меня по кусочкам

Сомнение, которое било исподтишка. Которое вгрызалось в шею и не отпускало, пока полностью не истечешь кровью. Сомнение, которое выводило из себя и рвало неровными кусками. Леон, сколько помнил себя, ненавидел сомневаться. Сомнения рождали боль, страх, страдания. А у боли могло не быть разумного предела. Она могла быть вызывающей зубовный скрежет. Или надрывной. Сковывающей. Или вырывающей по одному волоску на голове. И ничего из этого не давало истинного успокоения. Ни на подъёме, ни на спаде. Даже обезболивающее. Оно вообще никак не помогало. Топтаться у обшарпанной круглосутки, сунув руки в карманы, казалось глупой затеей. Зайди и все — чего сомневаться-то? А он знал, что за этим последует. Круги под глазами станут темнее. Запах будет въедаться в куртку и волосы. И это самый короткий и безобидный список из всех последствий, которые могли бы быть в его возрасте. С другой стороны — а не плевать ли? Леону искренне да, а вот его кураторам — нет. Он даже не знал, на какой стадии сейчас находился. Это откат или пик? А самое главное — что будет дальше? В мутном стекле он видел собственное пугающее отражение. Темный силуэт с белыми пятнами кожи. Провалы вместо глазниц. Он скривил губы. Когда-то он тоже так смотрел, и сколько было таких моментов? В Раккун-Сити, когда витрина оружейного магазина Кендо окрасилась в красный. В лужах тренировочного лагеря, когда берцы чавкали грязью и водой. В… Он больше не хотел об этом думать. Были ли люди в его жизни, дающие исцеление? Вопрос, на который не было однозначного ответа. И да, и нет. Разве та же Ада всегда топила его? Нет. Она выводила его в свет, закрывая собой тьму, даже когда думала, что не способна этого делать. Тот мальчишка из Раккун-Сити выжил благодаря силе воли. Но ещё и вопреки — потому что нужные люди были рядом. Или наоборот, исчезли вовремя. Таких моментов было мало, но они были. И факт этого не стоило отрицать или спешно записывать его в так называемые «очевидные плюсы и минусы Ады Вонг». Чернота всегда имела привычку наслаиваться на хорошее, откликаясь на все плохое. Грейс не была виновата в его молчании. В тёмных переулках памяти скрывалось то, что дробило мысли надвое, раскалывая сердцевину и выуживая потрепанную и никому ненужную человеческую правду. И хуже было то, что он не мог отнять этого чувства у неё. Проще было уйти. Оставить все, как есть. Будет больно, но так будет лучше для них. Колокольчик звякнул над дверью. Внутри магазин представлял собой типичное место в спальном районе: маленькое пространство с узкими полками и товарами на скорую руку. — Мальборо. Красный. Пара шуршащих купюр оказались на прилавке. Продавец посмотрел на него искоса и молча протянул пачку сигарет, кладя её на монетницу. Хуже было, когда зубастый оскал обретал свое истинное обличие. Двадцать лет борьбы, как правило, не проходили бесследно. Они обрастали шрамами, обзаводились новыми уютными уголками в шкафу разума, которые не вытравить просто так. И когда думаешь, что вот — ты наконец-то избавился от старого кошмара, на арену выходил новый, и у этого нового другая маска — не менее страшная, более голодная, вытесняющая внутренности и бьющая на поражение. Тогда сомнений не оставалось. Под ними открывалось то, что хуже их всех вместе взятых, — пустота без дна и края. Грейс не виновата, что в твоей башке творится настоящий дурдом, Кеннеди. В этом плане он завидовал Крису. Редфилд умел делать так, что некоторые вещи его совершенно не трогали. Бывший капитан оказался предателем? Пф-ф. Решу этот вопрос любой ценой. И никакие особняки, Спенсеры, биоружие ему не помеха. Наверное, единственный раз, когда Леон видел его раскол — это смерть Пирса, его напарника. Крис тогда забухал прям по-чёрному на две недели. Клэр с Джилл пытались выманить его из квартиры-убежища, но безуспешно. За дверью лишь раздавались нечленораздельные звуки, напоминающие скорее вой раненого медведя. — Оста-а… ньте. Ик, — раздалось в очередной раз за железной преградой. Клэр и Джилл укоризненно и совершенно синхронно покачали головами. — Что теперь делать?.. — сказано было скорее в пустоту. Леон наблюдал за этой картиной, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. — Вы так ничего не добьетесь, — сказал он, прикрыв веки. — А что ты предлагаешь? — Джилл встала в позу и уперла руки в бока. — Тупо ждать, когда сам отойдёт? — Да. — Он открыл глаза, окидывая девушек внимательным взглядом. Джилл покачала головой. На её лице было написано: «Твоя идея полное говно, Кеннеди». — В тебе говорят годы затяжного алкоголизма, Леон. Это нерационально. Леон горько хмыкнул на её фразу. — Может, и так. — Он отлип от стены, подходя к девушкам ближе. — Поэтому я знаю, о чем говорю. Просто уйдите. Дайте ему время прийти в себя. Клэр с Джилл переглянулись между собой, ненадолго замолчав. — Хорошо, Леон, — Клэр расстроенно выдохнула. — Надеюсь, ты окажешься прав. Конечно, ей было страшно за своего брата. Леон мог понять её опасения. Но иногда лучший способ помочь человеку — не трогать его. Дать этому чувству пройти через себя. Крис выполз из своей пещеры через пару дней, обдавая все вокруг перегаром, кислым запахом пота и затравленного одиночества. — У меня только один вопрос, Кеннеди. — Редфилд помешивал кофе в кружке, и каждый раз, когда ложка ударялась о керамический край, он морщился от этого звука, как от головной боли. — Что ты сказал такого моей сестре, что она так быстро успокоилась? Леон смотрел перед собой, сцепив пальцы в замок. — Секрет. — Ой, да ну тебя. — Крис махнул в его сторону, потирая гудящие виски. — Гребаные флюиды Кеннеди. И так башка трещит, и ты тут ещё загадочности напустил. Леон промолчал. У Криса все действительно было куда проще. Воспоминание истаяло само, превратившись в тонкую нитку — только потяни, и оно вернётся. Дорога возвратила его обратно — серая лента с мелькающими белыми полосами, дворники, статично прижатые к лобовому стеклу, гул мотора под капотом старой Тойоты отдавал тихим рычанием. Руки вели машину по инерции. Он не заметил, как проехал съезд, как город сменился бесконечными пустырями, как реже стали маячить встречные фары. Мысли крутились по тому же кругу, что и всю последнюю неделю: Грейс; Ада; тайны человека, которого нет в живых; утро, которого он наобещал и до которого ещё нужно было как-то дожить. К промзоне он подъехал, когда солнце ещё высоко стояло. Предусмотрительно свернул на заброшенный карман у старой заправки, в полумиле от складского комплекса, загнал машину в тень бетонного навеса так, чтобы её не было видно с трассы. Заглушил двигатель. Тишина навалилась разом, плотная, ватная. Воняло прожжённым выхлопом. Отсюда промзона просматривалась лучше: серые коробки складов, мёртвые краны и ни одного огня в окнах. В прошлый раз здесь ползали фургоны без номеров. Сейчас — ничего. Пусто, как будто и не было. Слишком пусто. Подозрительно пусто. До темноты оставалось ещё часа три. Он достал пачку. Содрал плёнку, выщелкнул сигарету, прикурил от дешёвой зажигалки. Первая затяжка обожгла горло. Пару дней назад он искренне думал, что завязал. Дым потянулся к лобовому стеклу, расплываясь по холодному салону. Опустил стекло ровно на палец и принялся ждать. Темнота пришла стремительно, как приходит по обыкновению поздней осенью. Без сумерек — сразу в провал. Только что серые коробки складов ещё держали очертания, а через четверть часа слились с небом в одно чёрное пятно. Без единой звезды на небе. Леон вдавил окурок в дверную пепельницу — третий за вечер. Размял шею. Проверил «Сильвер Гост», вернул в наплечную кобуру. Фонарик. Карта Коулмана во внутреннем кармане. Всё было на месте. «Реквием» он не взял. В странной для себя спешке оставил на дне спортивной сумки. Хотя следовало бы. Чем тратить время на запугивание гражданских лиц. Мало ли, что его там поджидало. Всё-таки иногда следовало прислушаться к тому, что говорили кураторы. Возможно, некоторых ошибок удалось бы избежать. Леон вышел из машины тихо, прикрыв дверцу без хлопка. Холод взял сразу, забрался под воротник. Он двинулся к комплексу низом, вдоль бетонного отбойника, держась чёрной полосы, куда не доставал свет редких фонарей на трассе. Старый маршрут. Только в прошлый раз он уходил по нему, зажимая бедро и стараясь не выть от боли. Складской периметр встретил оглушительным затишьем. На углах, где ранее сидели камеры с тепловизорами, сейчас торчали голые кронштейны. Ворота, через которые возили груз, висели открытыми нараспашку, словно здесь больше нечего стеречь. Это было неправильно. Он постоял в густой тени, считая минуты. Никакого движения или огонька сигареты охранника. Место выпотрошили. Вопрос повис в воздухе: «Кто и когда?» На глаза попалась боковая дверь, к которой был прикреплен магнитный датчик. Тогда биометрический замок горел красным, и Леон не стал и пробовать — пошёл напролом, через окно, и получил заслуженную пулю. Теперь он достал карту Коулмана, но не спешил её подносить к считывателю. Панель была мертва. Ни зелёного, ни красного индикатора. Обесточена. Абсолютно бесполезна. Леон опустил карту обратно в карман. Толкнул дверь рукой, и та поддалась без сопротивления. Внутрь потянуло холодным. И запах едва уловимо защекотал ноздри — отголоски чего-то химического, выветренного до призрака. Он включил фонарик и шагнул в расступившийся перед ногами мрак. Луч выхватывал пространство по частям. Большой зал, ранее забитый под завязку, теперь зиял пугающей пустотой. Серверные стойки выдрали с корнем — остались только рамы, привинченные к полу, да оборванные жгуты кабелей, свисающие из-под потолка, как вскрытые жилы. Прям находка для «металлистов». Лабораторные столы из нержавейки стояли голыми. На стенах — трафаретные стрелки, номера зон, выцветший знак биоопасности, который не отодрать со штукатурки. Чистая зона. Грязная зона. Кто-то проектировал это всерьёз. Вдоль дальней стены — морозильные камеры. Дверцы раскрыты, нутро тёмное и тёплое. Отключены давно. Он провёл лучом по пустым полкам, по углублениям, где когда-то стояли контейнеры. Здесь, вероятнее всего, держали то, что живёт только в холоде. Отработали чисто. В отличие от того, что происходило в квартире Грейс. Это наталкивало на определённые размышления, что орудовать могли разные люди. Но, к его удивлению, не всё унесли. В углу, на сдвинутом стуле висел кем-то забытый свитер. На столе стоял пластиковый стаканчик с присохшим на дне кофе. Окурки в консервной банке. Леон смотрел на эту картину без особого выражения. Фонарь сместился к полу. И замер. Бурое пятно на бетоне, у самого основания вентиляционной решётки. Засохшее и неровное по краям. Его кровь. Здесь его достали. Здесь он полз, зажимая бедро, к этой самой решётке, оставляя за собой вереницу улик. Прошло время, а пятно осталось — мёртвое напоминание того вечера, вмёрзшее в пол. Леон постоял над ним дольше, чем стоило. Бедро отозвалось тупой фантомной памятью под уже зажившим рубцом. Он отвёл луч. Хватит. Был ли смысл идти дальше? Он развернулся, и свет скользнул по дальнему лабораторному столу. Там что-то стояло. Одно. По центру голой нержавейки. Маленькое и нелепое. Леон навёл фонарик, пытаясь разглядеть свою находку. Медведь. Небольшой пластиковый брелок. Светлая мордочка, угольные точки глаз, на голове — розовый бантик. Сидел ровно по центру стола, развёрнутый к нему. Будто его посадили лицом ко входу и велели ждать. Леон не двигался. В выпотрошенной лаборатории, где вынесли всё до последнего винта, где не побрезговали содрать кабель со стен, — кто-то оставил детскую игрушку. Он подошёл ближе. Луч дрожал самую малость — или ему показалось. Взял брелок двумя пальцами, поднеся к лицу. И узнал. У него был такой же. Лежал в съемной квартире, в нижнем ящике. Тот же дешёвый пластик, та же глупая мордочка. Только у этого — розовый бантик вместо голубого галстука-бабочки. Девочка. А вместе они составляли грёбаную парочку. Леон сразу узнал, чей это почерк и кому он принадлежит. Ну конечно. Она знала, что он придёт сюда, и сделала ровно так, чтобы он понял с одного взгляда. Ада. От этого имени под рёбрами защемило. Леон сжал брелок в кулаке, и пластик впился в ладонь. Ну конечно, она же не хотела оставлять его в покое. Никогда. Следуя по пятам, словно кошка. Голова медведя слегка проворачивалась. Он нащупал шов пальцами — крошечный зазор у шеи. Леон поддел ногтем, повернул. Мордочка отошла с тихим щелчком. В полости обнаружилась туго свёрнутая полоска бумаги. Он вытряхнул её на ладонь, разворачивая и подсвечивая фонариком. Цифры — ряд координат, напечатанный на компьютере, а в углу, поверх бумаги, — алый отпечаток губ. Поцелуй. Леон закрутил голову медведя обратно. Сунул брелок в карман куртки — туда же, где лежала бесполезная карта Коулмана. Координаты сложил и убрал отдельно. Больше в лаборатории делать было нечего. Он вышел тем же путём, каким зашёл. У ворот на секунду задержался, окинув взглядом мёртвый периметр. Где-то здесь могли прятаться её глаза — камера, может быть, человек или она сама. Иначе откуда ей знать, что он клюнет? От этой мысли между лопаток поползло знакомое — ощущение чужого взгляда в спину. Он давно научился ему доверять. Салон машины остыл и ощущался как склеп. Леон сел за руль, но не завёл двигатель. Достал телефон, открывая контакты. Ему ответили после второго гудка. — Ханниган, я на точке. — Он смотрел через лобовое на чёрные коробки складов. — Объект пуст. Короткая пауза. Шорох на линии. — Насколько пуст? — Подчистую. Серверы выдрали, образцы вывезли, морозильники отключены. Зачистка профессиональная. Кто-то свернул всю операцию. — Когда? — Недавно. Пыли почти нет. — Он помолчал. — Карта Коулмана не подошла. Панель мёртвая, но и так видно — замок не отсюда. Он вынес её с другого объекта. Ингрид что-то печатала на той стороне — он слышал дробь клавиш. — Значит, точек как минимум две, — сказала она. — Эту слили, потому что засветилась. Из-за тебя, Леон. В прошлый раз ты их спугнул. — Знаю. — Возвращайся. Доложу выше, пусть поднимают спутник по трассе, может, поймаем, куда ушли фуры. Здесь тебе больше делать нечего. Леон молчал. Про пластикового медведя он не сказал ни слова. — И ещё. У меня диск из ячейки Эшкрофт. Серийник спилен. Попробую снять образ в изолированной среде — мало ли, с чем он. Скину тебе, как вытащу. — Поняла. Не втыкай его никуда напрямую. — Ага, помню, — обронил он. — Отбой. Звонок завершился быстрее, чем она успела ответить. Леон достал записку с координатами, расправляя на руле и подсвечивая экраном телефона. Алый отпечаток в углу смотрел на него дразняще, как клеймо. Пальцы набрали цифры в телефоне, разворачивая на весь экран карту города. Ресторан «Regina». Итальянская кухня. Он выдохнул сквозь зубы, смежив веки. Она же не могла иначе. Ада обожала пасту арабьяту, называя её «пищей Богов». Их встречи перед постелью нередко проходили в ресторанах, под приглушенный свет и знаменитую песню «L'Italiano». В этом было что-то интимное и завлекающее даже спустя годы. Что у Ады было точно не отнять — это умение создавать атмосферу тихой лёгкости с обнажённым лезвием у горла. А ещё — он прекрасно помнил их шифр, если встречи происходили за непривычными для них стенами. «Vorrei un cestino di pesche bianche». Леон завёл двигатель, скомкав записку и запихнув её подальше в бардачок. Промзона сменилась городом, а затем окраиной. Фонари поредели, вывески погасли одна за другой. Навигатор вёл его прочь от центра, в тихий квартал, где дома стояли чуть ниже пригорка, а улицы казались пустыннее. «Regina» обнаружилась в конце короткой улочки, зажатая между закрытой аптекой и тёмной витриной багетной мастерской. Леон сбавил ход, проезжая мимо, развернулся через квартал и встал в тени, не доезжая. Он вышел из тачки. Снаружи ресторан выглядел закрытым. Со столиков, которые стояли возле тротуара, убраны все скатерти, стулья перевёрнуты ножками вверх и прислонены к стенам. За стеклом пробивался приглушённый, почти погашенный свет. Ни вывески «открыто», ни меню на стойке у входа. Заведение закрылось час назад и не ждало никого до утра. Леон взялся за железную ручку и на пробу толкнул дверь. Та плавно поддалась под его напором. Внутри витал запах чеснока, свежих томатов и воска от потушенных свечей. Зал был пуст. Стулья на столах, кроме одного дальнего столика, накрытого как для гостя: белая скатерть в красную клетку, два столовых прибора, бутылка красного над салфеткой. Из колонок тянулась итальянская песня, отдающая в сердце знакомым ритмом. Она, чёрт возьми, подготовилась. От стойки отделился немолодой официант в жилете и с перекинутым через руку полотенцем. — Прошу прощения, но мы уже закрыты, синьор, — произнёс он с явным акцентом. Седые усы зашевелились над его верхней губой. Слова легли на язык сами, словно он пробовал изысканное блюдо на вкус. — Vorrei un cesto di pesche bianche. В ту же секунду на лице официанта промелькнула тень узнавания. Он склонил голову набок. — Prego, signore. La signora arriverà presto. Жестом он указал на накрытый столик в глубине зала. Леон прошёл между рядами деревянных ножек и сел по привычке спиной к стене. Официант возник рядом, развернул перед ним меню в кожаной обложке. — Разве кухня работает в такой час? — спросил Леон, приподнимая бровь. — Для такого случая — да, синьор. — Тонкая, почти незаметная улыбка тронула его губы. — Что будете пить? У нас есть превосходное «Барбера», синьора всегда его берёт. — Мне, пожалуйста, воду. Без газа. Официант и бровью не повёл. Кивнул, зажигая свечки на столе, и бесшумно удалился за кухонную дверь. Леон остался один. Маленькие огоньки подрагивали, отбрасывая рыжие отсветы на красную клетку скатерти. Леон ощущал себя не в своей тарелке: чужое тепло, ресторан, где ему назначали встречу и ждали, как завсегдатая, — отдавали призраком незаслуженной жизни. Может быть, полгода назад эта встреча ничем бы не отличалась от прежних: очередное мгновение затишья, в котором он жил от момента к моменту, пока змея не обнажала зубы, даруя укус с привкусом яда. Но было кое-какое ещё отличие, о котором Леон старался не думать. Грейс. И это почти физически причиняло дискомфорт. Леон резко пожалел, что вообще отказался от вина. Возможно, с вином было бы легче пережить то, что вот-вот войдёт в эти двери. Может быть, оно бы притупило — хоть ненадолго — то, что уже поднималось в нём, стоило об этом лишь упомянуть. Он перевёл взгляд на настенные часы. Стрелка приближалась к часу ночи. Спустя от силы минут десять двери в ресторан распахнулись. За рамой промелькнули смоляные волосы и чёрный, перехваченный поясом плащ. Ада ни капельки не изменилась с их последней встречи. Всё то же оружие оставалось при ней: желание ходить на длинных шпильках в ущерб комфорту, носить обтягивающее и короткое ради красоты и выглядеть при этом так, словно ей все должны. Годы шли, а она оставалась неизменна — в своей изящной грации и умении брать от жизни то, что хотелось. И в умении этим искусно ранить. Она приблизилась к их столику и обвела Леона томным и пронзительным взглядом. Их глаза встретились — голубое с почти чёрным, заволакивающим. — Леон. — Ада. — Даже стул не отодвинешь? — Она ухмыльнулась той самой улыбкой из своего арсенала, когда только начинала затягивать невидимые узелки в своей мысленной игре. — Ты уже взрослая девочка, Ада. Справишься без моей помощи. — Тц. Больно. — Она отодвинула стул с такой гордостью, словно ей приносили клятву верности, усаживаясь на него, как на трон. — Скажи мне, Леон, что-то поменялось с той нашей встречи, из-за чего ты вдруг выпустил когти? Леон хотел ответить честно: да. И многое. Но она здесь ни при чем. Давно ни при чем. — Мой ответ что-то изменит? — Смотря, что ты хочешь изменить. Леон замолчал, сканируя сидящую напротив женщину взглядом. Плащ слишком плотно обтягивал фигуру, под ним не прослеживался пояс или кобура с пистолетом. Навряд ли Вонг могла прийти без оружия. Наверняка в кармашке затесался крохотный «Колибри» с 4,5 мм пулями. Он бы этому раскладу не удивился. Официант появился сбоку внезапно, словно вырос из ниоткуда. — Прошу прощения за задержку, синьор. Возникли небольшие трудности со льдом. — Он опустил запотевший стакан по правую руку от Леона. — Для вас как всегда, мисс Вонг? — Да, — она кивнула в сторону стоящей на салфетке бутылки. — Ему тоже налейте. Официант достал из напоясного фартука открывашку, откупоривая вино. Из горлышка тут же полился сладковатый аромат выдержанного винограда. Тёмная жидкость тонкой струей наполняла бокалы. — Если будет что-то нужно — вы знаете, где меня искать, — сказал мужчина напоследок, ставя бутылку на стол и удаляясь к небольшому островку в конце зала, служащему барной стойкой. Ада пригубила напиток первая, губы припали к стеклянной кромке, оставляя алый след от помады. Леон поморщился от непрошеной в голове ассоциации. — Помнится мне, ты очень нахваливал сорт чёрного винограда. — Она задумчиво покрутила бокал между пальцами. — А сейчас даже не притронулся. — Я не пью на работе. И ты об этом прекрасно знаешь. Леон чувствовал, как Ада затягивала на его шее невидимое лассо, но не понимал, в какой момент она успела его накинуть. — Ох, это разве работа, Леон? По-моему, прекрасный повод для отдыха. — Вынужден с тобой не согласиться. — Он смотрел на стакан, прослеживая, как малюсенькая капля конденсата скатывается к скатерти. — На старости лет решила свой ресторан открыть? Ада коротко рассмеялась. — У меня везде есть нужные связи, Леон. Он отставил нетронутый стакан в сторону. Ещё чуть-чуть, и он увязнет в этом её обволакивающем тоне, как муха, пойманная на клейкую ленту. Хватит ходить вокруг. — Не сомневаюсь. Так зачем ты здесь? Неужто новый Симмонс объявился? Леон думал, что его ответ ужалит её, но Ада лишь коротко рассмеялась. — Если бы я не знала тебя, Леон, подумала бы, что ты ревнуешь. — Она поставила бокал на стол, отодвигая его от себя. — Хочешь верь, хочешь не верь, но я пришла за тобой, Леон. — Поздновато ты спохватилась. В голосе Ады не прослеживалось привычной фальши. Леона это вовремя насторожило. — Кто же тебя так зацепил? — с неподдельным любопытством спросила она, кладя ладони поверх скатерти друг на друга. На тонких фалангах сиял новенький маникюр. — Разве не твоя фраза была про «однолюба»? — Она к тебе не относится. Между ними повисла звонкая пауза. Спрашивать, откуда она знает про точку, было бессмысленно. Ада отвечала только на те вопросы, ответы на которые ей самой было выгодно дать. — Если на этом всё. — Он отодвинулся от стола, вознамериваясь подняться. — То я… — Подожди. Леон остановился. — У меня есть то, что тебе нужно. — И? — Но взамен… — Никаких «взамен», Ада. — Он полоснул по ней колким взглядом. Вонг не изменилась в лице. — Говори по делу, либо я ухожу. — Куда-то торопишься, Леон? — Ада, — его голос упал до низких нот. — Последнее предупреждение. — Годы тебя не щадят, Кеннеди, — она разочарованно выдохнула. В её речи сквозила глубоко скрытая тоска. — Хорошо, раз хочешь по делу: тебе нужно искать человека по имени Зено. — Кто он? Ада снова ухмыльнулась. В карих глазах отразился блик от свечи. — Он из «Соединения». Убийство Коулмана — его рук дело. Леон прищурился, переваривая полученную информацию. — Значит, это была ты, — догадка вырвалась сама по себе. — Ты о чем? — Ада вздернула бровь. В голове покадрово пронеслись недавние события: труп в канаве и три полицейских, которые приехали словно не на дело, а так, чисто поесть пончики и потравить байки. — Коулман был твоим информатором, — он чуть не добавил «тоже», хотя Вонг и без него, скорее всего, догадывалась или уже знала. — Ты была одной из последних, кто видел его в живых. — А, вот оно что, — Ада хмыкнула. — Я уже подумала, что ты меня в чём-то обвиняешь, Кеннеди. — Зачем ты мне помогаешь, Ада? Вопрос повис в воздухе. Леон счёл, что разговор себя исчерпал, но Вонг, помолчав, выдала: — Считай, что я просто соскучилась по тебе. — Ясно, — бросил Леон, так и не притронувшись к стакану воды. — Это всё? — Уже уходишь? Даже не спросишь, как у меня дела? — Зачем? Я и так всё прекрасно вижу. Он одним движением поднялся из-за стола. Вонг поднялась следом, перегораживая путь к отступлению. Из-под чёрного плаща проглядывалась ткань платья. — Что ты видишь, Леон? Сучку в красном. — Ошибку. Она приблизилась к нему на полшага вперёд. — Почему же? Её губы остановились в сантиметре от его руки — ладонь встала ровно между багровым ртом и его лицом. — Ты думаешь меня это остановит? — Ада почти промурлыкала. Губы припали к загрубевшей коже, оставляя жаркое касание. Ладонь резко переместилась с защитного барьера на её оголившуюся шею. Пальцы сомкнулись на дёрнувшемся горле, придерживая в беззвучном предупреждении. Пульс оставался издевательски ровным. И в её выражении лица Леон прочёл ликование. «Наконец-то» — она пришла за тем Леоном, которого ждала. — Угомонись, — он выдохнул сквозь зубы, глядя, как её рот раскрылся от мимолетного удивления, сменившегося голодным азартом. — Не делай того, о чём потом будешь жалеть. — Ты ошибаешься, — произнесла с трудом Ада. Хватка на горле слегка усилилась. — Я никогда ни о чём не жалею, дорогой. — Об этом пожалеешь точно, — отчеканил он. Пальцы разжались медленно, высвобождая бледную шею. Леон отступил, бросив на скатерть брелок-мишку. — А это забери себе. Вонг ничего не ответила. У самого выхода до него долетело сказанное вдогонку: — Я бы хотела увидеть, кто она. Двери «Regina» закрылись за спиной, отрезав остатки тепла и тягучую итальянскую песню. Холод улицы ворвался под куртку и показался долгожданным облегчением. Удавка, терзающая горло, спала окончательно. Леон сел в машину, но не завёл двигатель сразу, гипнотизируя одну точку на приборной панели. Он чувствовал, как от его куртки тянет её духами — чем-то ванильным и приторным. Они въелись за то время, что он провёл рядом с ней. Как и всегда. Он достал сигарету, прикуривая кончик. Домой он поехал не сразу. Кружил по ночным улицам без особой цели, лишь бы не останавливаться, а мотор гудел, вторя его желаниям, и фары разрезали тёмную муть. После Ады возвращаться туда, где спала Грейс, казалось настоящим кощунством. Как прийти в чистую обитель в ужасно грязных ботинках и от души натоптать там. Город медленно светлел. Угольное небо над крышами выцвело до грязно-синего, потом до серого. Когда он наконец свернул к дому, край неба у горизонта уже отдавал белеющей зарёй. Он поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо. У нужной двери вставил ключ в замочную скважину и провернул два раза. В прихожей Леон не стал зажигать свет. Грейс видела его и так — из-за незашторенного окна с пробивающимися предрассветными сумерками, — а он — её. А ещё лежащую в изголовье дивана рубашку, сложенную вдвое вместо подушки. Она не спала всю ночь. Или почти всю. Он заметил это по характерным синякам под глазами, по красным припухшим векам, по тому, как она сонно моргала, пытаясь прийти в себя после кратковременного забытья. А ещё она почувствовала. Конечно, она почувствовала горький запах сигаретного дыма, преследующий его по пятам, словно тень. Она тоже думала, что он бросил. Но страшнее то, что он увидел дальше. Как в серых радужках за толщей боли прорвалось оно — не прощение, а чёртово, мать твою, милосердие, которого он не был достоин.