Серые глаза принцессы

Глава 2. Тяжесть короны Утро в замке Виндзор-Хилл всегда начиналось одинаково: с колокола к завтраку, с топота слуг по коридорам и с запаха свежих булок из дворцовой пекарни. Но это утро было особенным. Генри почувствовал это еще до того, как открыл глаза. Воздух был каким-то… напряженным. Он оделся быстро. Белая рубашка, темно-синий камзол, сапоги. Взглянул в зеркало — отец как-то сказал, что он похож на него в молодости, только глаза материнские, слишком мягкие для правителя. — Ваше высочество, — камердинер поклонился в дверях. — Король желает видеть вас в своем кабинете. Немедленно. Генри кивнул, но внутри что-то сжалось. Отец редко звал просто так. Обычно за этим следовали либо разносы, либо важные новости. В кабинете было накурено. Король Джек стоял у камина, заложив руки за спину. Королева Эльвира сидела в кресле у стола — прямая, как струна, с идеальной укладкой и застывшим лицом. — Входи, садись, — коротко бросил Джек, не оборачиваясь. Генри сел напротив матери. Взглянул на неё вопросительно, но она чуть заметно покачала головой: молчи. — Тебе скоро восемнадцать, — начал король, поворачиваясь. — Ты уже не ребенок. Пора становиться мужчиной. А мужчина — это ответственность. Перед семьей, перед народом, перед королевством. Генри молчал, ждал продолжения. Сердце уже колотилось где-то в горле. — В день твоего совершеннолетия мы даем бал, — Джек говорил ровно, будто зачитывал указ. — Прибудут гости из трех соседних королевств. С семьями. С дочерьми. Воздух в комнате стал вязким. — Ты встретишься с ними. Познакомишься. Выберешь ту, которая станет твоей женой. Генри открыл рот, но отец поднял руку, останавливая. — Это не обсуждается. Ты — наследник. Твой брак — это союз корон. Это политика. Это долг. Чувства здесь ни при чем. Они приходят потом, со временем. Я женился на твоей матери по расчету, и мы живем душа в душу. Верно, Эльвира? Королева медленно кивнула. Её глаза были пусты. — Но отец… — голос Генри дрогнул. — Я… я не хочу. Король шагнул ближе. Теперь он нависал над сыном, как скала. — Ты не хочешь? — тихо переспросил он. — А что ты хочешь? Жениться на дочери уборщицы? Посадить её на трон рядом с собой? Чтобы придворные смеялись за спиной? Чтобы соседи считали нас вырожденцами? Генри побледнел. Значит, отец знает. Знал всегда. — Она не просто дочь уборщицы, — выдавил он. — Она… — Она никто, — оборвал Джек. — Для истории, для династии, для будущего — она никто. Пустое место. И если ты продолжишь настаивать, это место станет пустым буквально. Я вышлю её с матерью за пределы королевства. Найду причину. Ты же знаешь, я умею. — Ты не посмеешь, — прошептал Генри. Джек наклонился к самому его уху: — Посмею. И ты это знаешь. А теперь встань, прими решение как мужчина и иди готовиться к балу. У тебя три месяца. Генри вышел из кабинета на ватных ногах. Коридоры плыли перед глазами. Он не помнил, как добрался до малого сада, как сел на бортик фонтана с каменной лягушкой. Он просидел там до вечера. Эшли нашла его сама. Она всегда знала, где искать. Солнце уже село, сад погрузился в синеватые сумерки. Она подошла бесшумно, села рядом. Молча положила голову ему на плечо. — Я слышала, — тихо сказала она. — Весь замок говорит. Три принцессы приедут. Генри вздрогнул. — Эшли… — Тсс, — она прикрыла ему рот ладонью. — Не надо. Я все понимаю. Он резко повернулся, схватил её за руки. В темноте глаза горели отчаянно, почти безумно. — Ты ничего не понимаешь! Я не стану на это смотреть. Я не буду выбирать. Ты слышишь? — Генри, тише, — она оглянулась на кусты. — Нас увидят. — Пусть видят! Пусть все видят! — он вскочил. — Я устал прятаться! Я люблю тебя! Слышишь? Люблю! Эшли замерла. Он никогда не говорил этого вслух. Никогда. Только взглядами, только касаниями, только стуком сердца под рубашкой. — Я люблю тебя, — повторил Генри уже тише, падая на колени перед ней. — С самого детства. С той самой яблони. Я не знал, как сказать. Боялся спугнуть. Боялся, что это сделает всё слишком настоящим. Но сейчас… сейчас если я не скажу, то потеряю тебя навсегда. На глазах Эшли выступили слезы. Она протянула руку, коснулась его щеки. — Глупый, — прошептала она. — Я тоже. Всегда. Он прижался щекой к её ладони, как бездомный кот, нашедший тепло. — Я не женюсь на принцессе, — твердо сказал он. — Пусть отец делает что хочет. Пусть высылает. Я уйду с тобой. Мы убежим. Найдем место, где нас не достанут. Эшли покачала головой, и слезы покатились по щекам. — Нельзя. Ты принц. Ты нужен здесь. Народ тебя ждет. Если ты убежишь, начнется смута. Твой отец прав — долг важнее. — Плевать я хотел на долг! — Генри сжал её руки до боли. — Без тебя мне ничего не нужНо. Ни трон, ни королевство, ни эта дурацкая корона! Ты — моя жизнь. Ты… Она поцеловала его. Первый поцелуй. Соленый от слез, отчаянный, прощальный. Потому что оба понимали: это может быть последний раз, когда они могут быть вместе. Оторвавшись, Эшли прижалась лбом к его лбу. — Я люблю тебя, Генри, — прошептала она. — И именно поэтому я не позволю тебе разрушить свою жизнь. Иди на бал. Выбирай принцессу. Будь счастлив. — Нет! — он схватил её за плечи. — Не смей! Не смей говорить мне такое! Ты не понимаешь… — Это ты не понимаешь! — вдруг выкрикнула она, отталкивая его. — Если ты сейчас все бросишь, если убежишь со мной, ты возненавидишь меня через год! Через два! Когда будешь тосковать по дворцу, по охоте, по нормальной жизни в тепле и сытости! А я не смогу жить с твоей ненавистью! Она вскочила, вытирая слезы рукавом простого серого платья. — Прощай, Генри. — Эшли, стой! — он рванул за ней, схватил за руку. Она обернулась. В лунном свете её лицо казалось высеченным из мрамора. — Отпусти, — тихо сказала она. — Или сделай так, чтобы у нас был шанс. Настоящий шанс. Не побег, не подвал, не тайные встречи. А жизнь. Если найдешь способ — я буду ждать. Сколько угодно. А если нет… — голос дрогнул. — Если нет, то пусть у тебя будет хотя бы хорошая память обо мне. А не горькое сожаление. Она выдернула руку и исчезла в темноте сада. Генри стоял на коленях у фонтана. Каменная лягушка равнодушно смотрела на него пустыми глазами. Где-то в замке зажглись огни. Где-то слуги готовили ужин. Где-то его отец пил вино и праздновал победу. А Генри впервые в жизни понял, что значит быть принцем. Это значит — иметь всё, кроме права любить.