Мальчики разного возраста

      В третьей четверти родители Никиты решили переехать в новый город. Отец купил приличную квартиру и обещал матери, что в Казани будет тихо. Переезжать было нужно. Тем более, что младшего брата выгнали из школы настоятельно: дрался, прогуливал, бедокурил… Не то что бы школа была против Юрки Кащева, но не стоило ему играть в хулиганье с тем, чьи родители могут настрочить жалобу в соотвествующий отдел... А дела в прошлом, маленьком, городе уже были закончены и делать там было нечего. Отец четко знал, что будет делать в Казани. И Настя знала, что спокойно им не будет. Но дети радовались переезду и новому, большому городу. Новым приключениям, друзьям и обстоятельствам.       Переехали на каникулах. Квартира уже была готова, оставалось только старые вещи разложить по новым полкам: косметику матери, посуду семьи, одежду, ковры, подаренные паре на праздники близкими, некоторую мебель и технику. Юру и Никиту устроили в школу в срочном порядке. Самым обидным, болезненным и душераздирающим расставанием для Никиты было расставание с его прошлым коллективом по танцам… Он с детства занимался русскими народными танцами. Мама так настояла, а папа не был против: Никита родился очень активным мальчишкой. Танцы хоть как-то его дисциплинировали и изматывали. Но они, как оказалось позже, нисколько не уменьшали его настоящей активности. Никитиной способности находить курьезы на свою пятую точку не мешала ни школа, ни танцы.       В Казани он нашел свой новый коллектив, не желая тратить время впустую. В этом ему помог его новый друг в школе. А друга он нашел себе сразу.       Быть новеньким в 13 лет несколько проще, чем в 16. Хотя оба волновались перед первым днем в новой школе одинаково. Юра боялся быть лохом в классе: он не отличник, не ходит в секции, только гуляет и хулиганит, в своем городе был лидером в школе и никто не мог его задирать. В частности потому, что все знали, кто его отец, хотя вслух об этом никто не говорил и младшим Кащевым было запрещено рассказывать, чтобы не привлекать к семье лишние взгляды и не вызвать вопросов. Этого они слушались. Но всем и так было понятно, откуда у их мамы шуба, новенькая шестерка у папы, цветной большой телевизор у них дома, комиксы у Юры и каждый танцевальный сезон новая обувь у Никиты. Но обнажать это было не выгодно. Давыд Ренатович многое делал для школы: новые книжки дарил в библиотеку, помогал достать реагенты для уроков химии, а в школе по танцам не только у его сына, но и у других, были красивые костюмчики. Учителям, как никому другому, было очень жаль, что Кащевы уезжают в другой город навсегда.       А каким Юра будет в новой школе? Его смертельно волновал этот вопрос. Вдруг, он там не найдет новых друзей? Как на зло, в первый его школьный день Никита заболел и не пошел с ним. Юра смотрел на старшего брата, а тот, вытирая сопли, поправлял ему пионерский галстук.       — Хитрый, — обиженно тянул Юра. — Заболел! А я один иди!       — Я через неделю уже выйду, не скули, — отмахнулся от младшего Никита.       И Юрка убежал. А потом, через неделю, видел, как его брат волнуется тоже. Духи наносит на шею, галстук поправляет и вздыхает. А вдруг у него не будет в Казани друзей? Как часто это бывает: переедешь, а друзей не найдешь. И со старыми никогда больше не будешь близок. Жаль, что их нельзя взять с собой в чемодане… А ведь ему уже шестнадцать лет! В таком возрасте еще можно найти друзей?       Шли в школу вместе. Юрка уже давно не держал старшего брата за руку и не лип к нему, как пластилин, чтобы обняться и побыть рядом. Он взрослый, самодостаточный шестиклассник! Но в этот день, когда его брат волновался и все еще шмыгал носом из-за болезни, он взял его за руку и шел с ним вместе до школы.       — У тебя все равно есть друг, — сказал Юра. — Это я.       Проницательный, конопатый рыжик... Никита уже давно не целовал в макушку своего взрослого, самодостаточного брата, но в этот день, остановившись у дерева, чтобы никто не видел, он чмокнул Юру и они пошли дальше, улыбаясь новому, солнечному дню.       Учительница представила Никиту, как новенького, велела представиться и Кащев кивнул, послушавшись ее, ощущал себя глупо. Он посмотрел на класс, а класс посмотрел на него. Кабинет химии пах резко, немного душно. Все были несколько заняты своими делами, но новенького поприветствовали с любопытными улыбками. Никита видел отчетливо уже сформировавшиеся группы, понимал, что коллектив уже сложился и найти свое место под солнцем может оказаться своеобразной задачкой. Здесь уже есть свой козел отпущения, уже есть зазнайки, отличники, умники и умницы, красавцы и красавицы, задиры и наблюдатели. Здесь есть свой лидер, который посмотрел на Никиту своими яркими голубыми глазами и улыбнулся тверже остальных. И второй лидер, который давал списывать и следил, чтобы журнал никуда не пропал и другие не прогуливали. А кто же Никита? В своем классе он тоже не был пальцем деланный пацан. Красавец, умник, не отличник, но и не двоечник. Троечник чистый с третьей парты, где списать можно, а еще можно находиться с основной массой ребят, которые классом рулят. Единственное, Никита мог договориться. Он это умел просто замечательно. И знал, как поменьше ходить на уроки, но получать хорошие оценки. А всему виной первое впечатление.       Первое впечатление... Учителям легко понравиться, они сразу ставят маркер и от него не отходят. С ними тереться меньше нужно, а вот с классом... Всё иначе. Трусил Никита, конечно же трусил... Но держал спину ровно, а улыбку давал искреннюю. Ему тоже интересно, что это за люди.       Улыбнувшись в ответ, Никита посмотрел на занятые места. Свободно было только одно. Третья парта третьего ряда, за ней сидел ничем не приметный парень, занимающийся своими делами. Что-то с умным видом писал в тетрадь. Ага... Время только восемь утра, а он уже пишет. Никита без сомнений решил сесть к нему. Он сразу понял, что они подружатся. И оказался прав!       Парень посмотрел на него карими глазами с недоумением. Что за лицо? И почему оно село к нему? Опять кто-то из Комсомолов? Судя по одежке… Наглаженный, свеженький, костюмчик не фабричный, пошитый где-то, пахнет вкусно... Очень даже от них. Смирившись с тем, что его сейчас будут к чему-то агитировать, он кивнул с улыбкой, молча здороваясь, и быстренько сделал вид, что занят. Надо алгебру дорешать…       А незнакомец заглянул в его тетрадку и улыбнулся:       — Чё, прям алгебру решаешь?       — Пг’ям алгебг’у, — буркнул тот невозмутимо.       — Круто. А я не понимаю. Меня Никита зовут.       Кащев протянул ладонь ему. Тот пожал ее в ответ, представившись:       — Вахит. А ты новенький, что ли?       Во дела. Так увлекся уравнениями, что все пропустил. Ему кивнули, шире улыбаясь, и ответили:       — Что ли да.       Вахит почесал голову. Коротко стриженные волосы щекотали пальцы.       — Тебе объяснить?       Не прогадал. Никита улыбнулся хитро.       — Объясни.       Хотя уж алгебру он решать умел без помарок.       Во-первых, Вахит не тихий мальчуган, во-вторых, Вахит понимает математику, в-третьих, он ходит в ДК на занятия музыкой. Разумеется, Вахит такой же троечник, как и Никита, но троечник исполнительный, а потому почти отличник. Иметь хорошие оценки, понял Кащев быстро, для Зималетдинова стратегически важно, и ему это, в целом, удавалось, пусть он не был достаточным любителем учиться, но был упертым учеником. Они подружились едва ли не моментально. Зималетдинов познакомил его со своими друзьями в классе, благодаря чему Никита освоился значительно быстрее и успел навести шороху в первый же день: слишком ловко шутил, что на истории учителю пришлось дать конспект писать, а не проводить урок, смешки детские так и вырывались тут и там; рассказал про группу танцев в ДК, куда ходит учиться музыке, и совсем скоро они начали ходить туда вместе. И если в школе Никита быстро освоился и нашел новую компанию для общения, то в танцах пришлось попотеть. В Казани школа сильнее, а он отставал в навыках. И коллектив слажен еще крепче, чем в школе. Тяжело найти там своего, когда в группе всего семь человек, в том числе и новенький… Но в параллельной группе, которая выступала на конкурсах и отчетниках вместе с группой Кащева, учились сплошь альфы. А с ними найти язык было очень легко. Особенно, когда в кармане есть сигареты. А если у тебя в друзьях альфы, то и омеги тянутся пообщаться: вдруг познакомишь? Хотя Никита сразу понял, что отношения у него будут в группе натянутые... Нехорошо омеге свободно общаться с альфой, нехорошо танцору быть... Не хорошеньким. И к тому же отставать в технике.       Дела Никиты в школе шли замечательно. Чем он хвастал родителям почти что каждый день!       А Юра сердечно обещал устроиться в школе благополучно и хорошо себя показать. Доверять мальчишке лет тринадцати дело спорное и заранее провальное. Но первое время Юра и правда ходил в школу. И друга нашел в школе — Вовочку Суворова. Никита смотрел на светлую макушку друга своего братца и больно серьезный взгляд, и не мог перестать улыбаться: до чего хорошенький! Все маленькие — определенно хорошенькие. Когда-нибудь, думалось Никите, у него тоже такой будет… А пока радостно видеть, что младший брат нашел свою компанию.       И как же печально было видеть, что Юра вырос. Рано или поздно должно было грянуть. Не найдя себе друзей только в школе, оставшись один на долгие дни в теплую майскую погоду, Юра ушел в один прекрасный день гулять один, а вернулся весь битый. Как же отец орал, когда узнал, в чем дело! Ведь он еще в прошлом городе наставлял Юру: не вписываться в дурные компании и не шляться по улице! И младший слушался. Пока не остался один. Все были заняты, все! Мама на работе, отец по делам уезжает на сутки, Никита только и делает, что тусуется в ДК или с новыми знакомыми, его друг уехал на дачу, даже не позвал с собой, а мальчишки на улице, видя его, не принимали в компанию, потому что он не свой. Чужой. И либо он с ними и у него есть друзья с одного двора, либо он один… Юра не захотел остаться один.       Скандал этот выслушивала и мать их, и Юра, и Никита. Никите тоже прилетело: чтобы не случилось такого, что старший сынок взглянул на местного гопника в обносках, зато с великими песнями о безмерной любви, и не принес потом семье новость о детеныше.       — Выродок этот, — кричал Давыд, — еще что! А если ты влюбишься в такое уродище — из дома уходи. Видеть я этого не хочу!       Настя всячески пыталась мужа успокоить. Она не могла одобрить поступок младшего сына, но и Давыд перегибал палку. И когда муж напал на ни в чем еще не повинного Никиту, Настя взяла старшего за руку и они вышли из зала, чтобы попить чай на кухне.       Там пахло ужином. Что-то с мясом. Она положила Никите небольшую тарелку, он недавно сказал, что ему надо похудеть для концерта, и маленькую конфетку. Никита улыбнулся. Мама — она и есть мама. Не поешь он хоть немного, будет волноваться…       Из зала еще слышался ор. Настя вздохнула:       — Что будет теперь? Зачем он… Как это?       — Пришился, — помог Никита. — Потому что друзья нужны.       — А в школе их нет разве? Вот у тебя…       — Мамуль, я в девятом классе. Думаешь, кто-то из пацанов на улице идет в девятый класс? У нас таких нет. Они в институты не поступают.       — И то верно… — Грустно вздохнула она.       Мамочка у них совершенно замечательная — думал всегда Никита. Красивая тоненькая женщина с зелеными глазами и очаровательной улыбкой. Ее лицо, круглое, с крапинками веснушек, досталось Юре, как и рыжий цвет волос. А глаза зеленые достались Никите. Она всегда смотрела в его глазки и видела в них себя. Они такие же хитрые. А Никита такой же лисенок, пусть не рыжий. И хотя воспитывал старшего больше Давыд, некоторые Никитины повадки точно напоминали ее много лет назад: она никогда не была послушной или слабой. Потому Давыд ее выбрал.       — А в его классе половина альф пришитые. На следующий год будет еще больше таких. Не в дураках ему ходить с таким характером, а уж с таким папой…       — Но можно же как-то воздержаться. Ваш папа не был таким.       — Ему было не надо. В его молодости другие правила были, — рассудил Никита. — Пусть побалуется. Сама знаешь: батя поорет и перестанет. А на улице нашему Юре ничего не угрожает. С таким-то батей, — усмехнулся Никита, запивая ужин чаем.       Дверь в зал хлопнула и Юра нарисовался на кухне, весь в красках осени, а ведь на улице еще весна, умылся по-мальчишески и сел за стол. Чай захотел.       — Он ваще меня не понимает, — заявил парень, хмурясь и ни на кого не смотря.       Никита и Настя улыбнулись друг другу.       Главная радость в том, что у Юры получилось. Он нашел себе настоящего друга. С Вовочкой, а иначе Никита звать его не мог, Юра прогуливал школу, находил проблемы на улице, находился поздними летними вечерами где-то по пути к дому, чумазый и весь в крови, в лучшем случае только в синяках. Никита, привыкнув к этому, вместо мамы, чтобы лишний раз ее не расстраивать, зализывал пацанам раны… И разводил по домам. Ничего, в сравнении с прошлым городком, не изменилось. Только лица на улице. А роли всё те же. И там, и тут — пришился бы младший всё равно. Только там было бы хлеще: свою компашку бы сколотил, проблем бы огребал больше.       Но самым главным другом для Юры навсегда старший брат. Никита... Есть что-то таинственно крутое в старших братьях, будь то альфа или омега… Высота их роста, который уже оформился, тонкость их тела, которое еще не окрепло, но вот-вот станет сильнее, их улыбки, снисходительные к младшим, полные любви глаза, умелые подколы и острее, чем родительские, ругательства. Юра очень гордился своим старшим братом. И, несмотря на то, что он омега, младший стремился быть на него похожим. Иногда получалось. Чаще… Не очень. До старшего брата ему далеко, как до Луны пешком! И всё же в чем-то он успевал лучше, чем Никита: Юра находил больше настоящих друзей. А Никита не отличался таким открытым характером и за лето всю Казань облазил и нашел себе лишь приятелей, знакомых и прочий сброд: бомонд, художники, музыканты, крутые ребята с улицы, золотая интеллигенция — разношерстные компании, находящие общий язык на даче у Никиты, куда он их пригласил почти сразу после того, как родители ее приобретение обмыли со своими друзьями летом перед десятым классом. И приглашал всё чаще и чаще... А отец давал денег на мясо для шашлыков. Иначе от водки дети опухнут, а это вредно для здоровья. Единственным другом Никиты стал Вахит. С ним было иначе, чем с другими. С ним было можно поговорить обо всём... Им находилось, о чем поговорить. И оба этому радовались. И не меньше этому были рады их родители. И Юра. Потому что знал, насколько брат его закрытый на самом деле человек. И насколько сильно он может об этом переживать.       Старший брат... Это всегда особенный человек. Говорят, в семье среди детей бывают любимчики. Наверное, думал Юра, это зависит от того, любят ли люди детей, как факт. Юра знал, что мама любит их одинаково, как детей своих. Чувствовал, что отец любит не только за заслуги, но и с уважением к вторичному полу. Никиту любили, как омегу. Чуточку больше всегда. С омегой можно испытать множество прелестей родительства: ощутить себя такими большими, как настоящие стражи из сказок, защищающие принцессу, и испытать ту головную боль, которую приносят исключительно мальчишки. Первый, старший, действительно образец для подражания многим… Образцы бывают разные. Никита нравился отцу весь целиком. Еще когда его на свете не было, Давыд страшно полюбил его. Когда его существование стало заметнее, он с ехидной улыбкой слышал жалобы жены, что пацан весь в него: неугомонный и активный, и пинается! Никита таким и родился, оправдав ожидания Давыда и Насти. Активный, хулиганистый и, самое интересное, притаенный. Тихушник. Наблюдательный перед тем, как шкодить. Эталонного омегу из него сделать не пытались: не тот характер. А Юру любили, потому что он альфа. От альф голова болит с самой первой минуты их рождения. А Юрочка, к тому же, всегда был крикливым, никогда не был спокойным, а думать научился позже, чем делать, и в привычку делать это первее так и не взял… Давыд любил его иначе. Так же сильно, с той же гордостью, с тем же холодным стержнем, с каким должен любить отец, обучая кроху хорошему и плохому…       Но Никита был первым. Никиту он первого встречал из детского сада, с первым ходил на его утренники, смотрел его маленькие, неловкие танцы, первому счастливо улыбался, беря на руки с осторожностью, когда ребенок только-только научился держать голову, первому едва не расплакался, когда тот улыбнулся ему в ответ, на первого же ругнулся, когда ущипнул за нос... В ответ к такой любви первым словом, которое пролепетал совсем крохотный Никита, было «папа», что очень расстроило Настю, но до ужаса обрадовало Давыда. Первого ругал, поучал, ловил с маленьких высот, которые для детей слишком велики. Первого баловал. Всегда.       Никита родился точной его копией. Что внешне, кудрявый и светленький, с таким же смешным носом и улыбочкой дурноватой, что характером. Хотя может быть в части характера Давыд сам виноват. Нельзя после школы или садика забирать с собой ребенка и проводить с ним время с друзьями или в местных кабаках и клубах, где дела решаются, он рано или поздно научится у таких грозных взрослых не в машинки играть, а водить их, не дружить со сверстниками, а чувствовать их и строить так, как ему надо. Но Давыд никак не мог его выпустить из рук, ему так отчаянно не хватало времени на сына, что лучшим выходом он видел только брать его с собой. Это вошло в привычку. И Давыд все чаще и проще это делал. Несмотря на то, как это расстраивало его жену. Ведь это попросту опасно!.. Но, вопреки страхам, ничего криминального в особо криминальной среде с маленьким Никитой Давыдовичем не случилось. Так, может, испугался чего, но ведь жив и здоров остался! А Никита, тем временем, вырос далеко не глупенький. Но, что радовало Давыда, он умел таким притвориться ради дела. Что крайне расстраивало Настю. Она смотрела на это… И от горя, кажется, слишком приручила к себе Юру. Чуткий, маленький, открытый миру мальчик, Юра отличался нежностью, любовью к окружающим, задором хулиганства в характере… И сильной любовью к матери и старшему брату. Он радовал ее. И растил надежду на то, что вырастет благоразумным, хорошим человеком…       Когда появился Юра, всё чуть-чуть поменялось. Никита его очень полюбил! И всегда торопился домой. Напоминал папе, что дома маленький Юра их ждет с мамой. А, став постарше, часто проводил с ним время. Учил писать и читать, стихи заучивал, математику делал... Маленький братик захватывал всё внимание Никиты. И это дарило Насте надежду, что и старший ребенок не увязнет в том мире, в котором они все оказались. Они должны вырасти хорошими людьми.       Нет, Давыд Ренатович Кащев не был плохим человеком. Он окончил школу с серебряной медалью и блестящим ГТО, в армии был на своём месте, лучшим из лучших. Всегда занимался спортом, помогал ближним, стремился к большим целям. Он поступил в институт в Казани, где влюбился в милую первокурсницу Анастасию, долго державшую оборону от нахального и приставучего парня. Но он знал, что она в него тоже влюблена. И не сдавался, долго ухаживая за девушкой. Настя его всего на два года младше. На третьем курсе он был, когда они поженились. Ютились в общежитии. Многого не хватало. А внешние обстоятельства только добавляли хлопот. Сложившиеся порядки на улице в Казани быстро дали Кащеву понять: либо он, либо его. А ведь у него семья. И семье нужна безопасность.       Давыд не был плохим. Никогда. Но он пошел в моталку не только для того, чтобы больше его не грабили на улице толпой, а он не мог отбиться. Он познакомился в институте с людьми поровнее не для того, чтобы просто с ними пить чай. Ему нужно было обеспечить безопасность своей семье. Ведь он знал: будут дети, они будут уязвимы. А его милая Настенка... Женщина. Сколько еще шапок у нее украдут, прежде чем она простудит ушки? И с детишками она будет еще более хрупкой и беззащитной.       Он не был плохим человеком. И поэтому он сейчас уважаемый человек и в прошлом городе, и в Казани. У него просто появились нужные друзья.       В Казани Давыд обещал ей покой. Но он Насте только снился. И дело не только в деятельности Давыда. Он здесь, как рыба в воде. Сперва Никита пропадал, гуляя по городу один, а возвращался с какими-то новыми знакомыми, затем и Юра, беря пример со старшего, начал исчезать на улице. Совсем скоро всё стало, как прежде: битый младший, веселый старший… К середине лета стал пропадать все чаще Давыд. И вновь Настя осталась наедине с собой… И снова ссоры, обиды, детские хлопоты… Новые друзья — у всех, включая Настю. Только ей с друзьями было посложнее. Дамочка вся в фарцу одета, машина у них не простая — "Волга" черная, блатная. Квартирка не скромная. И нос она держит вверх, и глядит на всех не так, как надо... И на работе, в бухгалтерии, ее не приняли, и во дворе, и в родительском комитете у детей... Но кто-то всё же появился. С кем-то она пила чаи вечерами, уходя в гости. Это так... Профурсетки — верно подметил Давыд, увидев ее приятельниц. А как иначе? Таким покупают модные сапожки и они не осуждают за них других, кто тоже имеет заграничные вещички. Они знают их цену. И свою бесценность рядом с тем, для кого эти вещи не проблема. Настя не отрицала того, что подруги ее не то что бы приличные. Но они и не подруги ей, а спасение от одиночества.       Всё, как было в прошлом их, маленьком городке, в той тесной квартирке в тихом районе. Крики, детские хлопоты. Вот, опять Никита и Давыд ругаются. То потому, что Юра пришился, то потому, что прогуливает, иной раз потому, что Никита за лето на новой даче был чаще старших Кащевых со своими друзьями, то вот теперь потому, что старший сын захотел мотоцикл. Как мать, с привычной болью в сердце, сидя в кухне вместе с мальчишками, Юрой и его другом, она слушала ругань, раздающуюся из зала.       — Я мотик хочу.       — Какой тебе, нахуй, мотик? Ты на себя посмотри: ты на нем весь поломаешься!       — Я хочу, — настаивал громко Никита.       Давыд, набирая голоса, отвечал твердо:       — Нет — и всё!       Тон отца был безоговорочным.       — Но ты обещал! Еще в прошлом году обещал! Я школу зачем на пятерки закончил?       — Да не ради мотика, а ради себя же, — внушал старший Кащев, — ты же поступать планируешь сам, куда захочешь, лишним пятерки не будут.       — Я хочу мотик, — тем же непоколебимым тоном, что и прошлая просьба, повторял Никита.       Давыд посмотрел на сына и через пару секунд молчания с понимающей улыбкой спросил:       — Хочешь, чтобы катился и ветерок дул в лицо?       Понадеявшись, что папа его понял, Никита улыбнулся и закивал:       — Да...       — Тогда я куплю тебе велосипед. Нет, — обламывая сына, повторял отец твердо, — и всё!       Давыд выпучил глаза, смеясь над Никитой, давал понять, что так просто он не сдастся. А точнее — не сдастся совершенно.       Никита вспыхнул, надежда его рухнула моментально, успев родиться так живо и счастливо в груди, вспылил. И проорал:       — Я его получу, чего бы мне это ни стоило!       Еще бы топнул ножкой, но уже не маленький. Развернулся резко и прошагал громко на выход. В коридоре сорвал джинсовку и, хлопнув громко входной железной дверью, чтобы весь подъезд знал его настроение, вылетел на улицу.       Самое ужасное дело состояло в том, что Никита всегда и везде был с отцом и он научился налаживать нужные ему связи. Так, к середине лета, он уже знал, с кем затусить, когда дурно, с кем погулять, когда весело и с кем ни в коем случае нельзя общаться никак, кроме дела. Настя сглотнула чай, посмотрела на мальчишек и с тревогой в сердце молилась о том, чтобы Никита выбежал просто проветриться и вернуться домой к вечеру. Но Никита не вернулся. Ни к вечеру, ни к ночи. Давыд запряг всех его искать… Настя посмотрела на мужа с укором, когда тот уходил из дома, чтобы запрячь своих ребят найти Никиту. Он встретился с ней глазами... И знал. Он виноват. По его милости вся Казань знает, кто они такие. По его милости... У Никиты и Юры на улице вовсе не детский сад. Тонкая грань между "все защитят", когда защищают из страха перед старшим Кащеем, и "размотают до гроба", когда страх перерастает в желание причинить высшему авторитету боль, стала яснее, чем в том маленьком, неприметном городе. И страх Насти... Стал еще больше. Здесь нет покоя.       В тот день ему было дурно. Вахит нашелся на подработке у мамы в кафетерии, продавал пирожки, и разделить с Никитой горе смог только за стаканом цикория и московской плюшкой.       — А нахег`а тебе мотик? Не пойму. Купи... Велосипед.       Никита посмотрел на Вахита внимательно, цокнул, а тот пожал плечами.       — На мотоцикле быстрее ехать на дачу отдыхать, на речку, ну... Мой тигг`, это пг`осто кг`уто!       — Понял, — догадливо улыбнулся Зима, не обижаясь на друга. — Это потому что у Гены мотик появился, вот тебе тоже надо. Ты с ним пообщайся, он тебе так даст его погонять...       — Конечно даст, куда он денется, — вздохнул Никита. — Нет, я свой хочу, потому что люблю кататься, а машину папа мне точно не купит. Пусть мотик! У меня и кожанка уже есть для него, Вахит! Ну ты меня пойми...       Друг только рассмеялся весело. Кататься можно на велосипеде, Никита это точно понимает. Но хотелка его больно сильна...       Раз Вахит на работе, а лучше от плюшки и подобия кофе не становилось, Никита прогулялся по улице, и гулял так до тех пор, пока не встретился с пацанами. Купил всей компании пива. Они состряпали квартирник на хате одного из них: у него родители уехали на дачу. А там уже было и пиво, водочка была… Громкая музыка… Гитара, похабные песни, гогот! Никиту развлекали всяко. И ночь пролетела мигом, на утро оставив желание выпить уже для того, чтобы похмелиться, и гадостный душок во рту. Сполоснув рот, чем было, помывшись в чужом же доме, надеясь на воспитанность новых друзей и щеколду, Никита, следуя неминуемому после пьянки желанию выпить еще, пополз с парочкой таких же очухавшихся ребят к пивнушке. Кажется, за лето их там уже начали узнавать. Знойный день поднимался… Трава уже высохла от утренней росы. И кудряшки Никитины после душа тоже быстро стали сухими на улице.       С холодным пивком в коричневых бутылках ребята сидели вчетвером на лавочке. Совершенно не подозревая, что их таких, веселых и бодрых, распивающих с утра пиво, найдет дежурный по участку, рассекавший важно на своей борзой лошадке, норовившей его скинуть с себя. То поцокает спокойно, сделает вид, что уже не будет злиться, то резко на дыбы встанет — и держись покрепче!       Притаившись в своем характере, лошадь шла медленно и послушно остановилась у нарушителей. Пока парни разбирались с ментом, будучи ему лицами знакомыми и умеющими договориться, Никита погладил горячую лошадку по морде, а она ему задорно фыркнула.       — Побегать хочешь, — вздохнул Никита.       И ему показалось, что лошадь, моргнув в ответ долго своими большими черными глазами, соглашается с ним.       — А не дают… — Еще пуще вздохнул Никита и уже точно понимал, что с ним согласны: лошадь закивала. — Умная какая…       Оглянувшись на мента, занятого разговором, посмотрев на стертое седло на лошади и на саму лошадь, уже готовую бежать, перебирающую копытцами мелко, судорожно будто, как малый ребенок, которого сейчас пустят побегать по двору, Никита, ни о чем не думая, поставил тихо-тихо на землю бутылку с пивом. Руки вспотели. Он подошел к стремени… И, несмотря на рост и малое количество знаний, как управиться с лошадью, Никита запрыгнул на нее, сел в жесткое седло и взял в руки поводья. Мокрые руки едва ли прочно держали кожаную ручку, но держали. Лошадь взбрыкнула, Никита расхохотался от страха, мент повернулся на них, но его возгласов уже никто не слышал: лошадь побежала вперед вольным темпом, не позволяя себя никому догнать. Никита совсем скоро начал понимать, что еще чуть-чуть, и он с нее свалится, и вместо мотика получит курорт в больницу на остаток лета, но слезть с горячей лошади уже не представлялось возможным. Она начала нестись быстрее, с веселым ржачем рассекая по улочкам.       Лошадь прокатила Никиту по своей траектории. Пацан ей не вздумал управлять, а она не сопротивлялась его испуганным объятиям за шею. Никита мало знал, как кататься на лошади! Пару раз папины друзья его катали, когда они ездили на охоту, но то лишь парочку, и лошади были спокойные, дружелюбные. Но и лошадка кентавра лишь важничала. Поняв, что никто не будет ей указывать, куда идти и что делать, она прокатила неумелого наездника в частный сектор, распугала с ним всех местных детишек, выбежавших погулять в разгоревшийся солнечный день, по извилистым дорожкам пронесла Никиту к речке и, устало вздохнув от своего пути, подошла к илистому берегу мелкой речушки. Вода обнимала ее морду холодным паром, который добирался и до ног Никиты, щекоча лодыжки. Попила воды, распугала рыб и пиявок, пофыркала от прохладны и, спокойно встав, шевелила ушами. Медленно поворачивала голову, осматривалась… Никита сидел в седле. Вот он — миг, когда можно спрыгнуть. Тем более, что в жестком седле он уже отбил себе всю задницу… Идея скакать на лошади уже не казалась ему столь увлекательной, как полчаса назад. Но он не слезал.       — Пошли домой?       Выпрямившись, Никита взял поводья в руки и потянул налево. И лошадь, послушавшись, пошла налево. А там сама, по узким тропинкам, через траву, крапиву и сплетенные ветки, колючий шиповник, пошла обратно. Никита теперь не боялся и рассматривал всё вокруг. Домики ровные, крашеные голубеньким или белым, сады, людей в огородах, детей во дворах, коров, жующих травку, коз, играющих с утками и утятами…       Лошадь вышла на дорогу. Песчаная дорога частного сектора, не прикрытая тенями деревьев, изнуряла одним своим долгим видом. Полдень. Люди спрятались в дома, в тени веранд. А на Никиту не падало ни капельки тени. Кожа тут и там шептала, будто капелька какая упала с неба, но это был всего лишь пот. Хотелось пить. Устало болтая ногами в кожаных сандалиях, Никита вздохнул тяжко, а лошадь вместе с ним. Ветерка не хватало…       Взбрыкнув весело еще раз, лошадка проревела задорно и помчалась вперед. Теперь-то она Никиту слушалась и чем больше знакомых домов пацан видел, тем ловчее и веселее показывал, куда им бежать, натягивая поводья. Тяжелее всего было на кобыле удержаться, но он старался, сжимая бедра сильнее, не замечая пока в них никакой боли. Не сбавляя темпа, лошадь бежала и ржала, а Никита хохотал вместе с ней. Улица наступала совсем знакомая. Время к часу дня. Сборище малолеток и подростков уже слушало наставления старшего в большой хоккейной коробке. Их собрали там для важного задания, которое так и не успел озвучить старший. Никита развеселился, слыша голос шестерки отца. Лошадь, почувствовав настроение своего наездника, развеселилась так, что снова перешла на резвый бег. Несносное животное! И сколько в ней прыти!       Тени-тени-тени деревьев и безликих пятиэтажек и вот, залитая солнцем, площадка встречает серую лошадь в белое яблоко, ржущую от возбуждения, и хохотливого, дерзкого в глазах, пьяного от эмоций, наездника. Лошадь проскакала вокруг коробки. Никита, держа ее за поводья, с усталостью в ногах, держался над седлом, чтобы не било в копчик. Десятки глаз смотрели на него. Но ему была нужна только пара. Старший. Тот, онемев от страха, наблюдал за пацаном. За этого пацана, случись что, его четвертуют и забудут, что когда-то жил на улице такой вот пьяница Серый, который дела решает…       — Никита! — Немедленно кричал опешивший Серый пацану, не торопясь двинуться с места.        Он не знал, как еще обратиться именно к нему. С Юрой было всё ясно. Кащей-младший. Это породило много шепотков у остальных, но прижилось. Старший Кащей указал звать так. Пусть Юра будет своим на улице. Несмотря на чуть более ровный статус, чем у остальных. Но как называть его брата? Его улица тоже знала. Дружка его, белобрысого и картавого, тоже. Но как к нему обращаться? Ясно, как обращаться с ним: осторожно и уважительно, но как к нему..?       Первая паника спала. Никита всё еще ребенок. Да, ребенок человека, который его убьет, если Серый не достанет его прямо сейчас с борзой лошади, но он всё еще ребенок. Серый решил действовать веселее, как друг. Как со всеми пацанами на улице. Не торопился двигаться, хотя сердце трепыхалось в груди.       — Откуда лошадь?       — У кентавра угнал!       Но страх выбил землю испод ног. Еще и мента обидел этот чертов ребенок... А, веселясь на кобыле, как развеселился, что глазами своими напоминал беса. Не иначе. Серый его побаивался. Юрка добрый мальчишка, открытый, славный. Не авторитет. С ним не страшно. А Никита Кащев... Это же настоящий бес. Парни уважали его. Мужики не отставали от остальных. Будто бы у него власти больше, чем у его отца.       — Тебя район весь ищет! Слезай с нее!       Сердце старшего забилось еще быстрее, когда лошадь встала на дыбы и Никита едва не свалился с нее. Но удержался, а кобыла, дурнея, поскакала дальше. Еще чуть — и Серый полез бы поперек лошади, чтобы снимать пацана, он уже порывался идти навстречу скотине.       — Нет! — Весело отвечал Никита. — Я еще покатаюсь! А если отец не купит мне мотоцикл — то я ее спрячу и поминай, как звали, лошадку!       Лошадь, радостная заявлению, резко свернула и понеслась к коробке. Перепрыгнула низкий забор и снова — бегать по кругу, демонстрируя свое большое, сильное тело и сильного, тонкого наездника на себе. Никита вспотел так, что белая футболка от пота липла к телу. Волосы, так же мокрые от пота, слиплись и играли тугими, почти черными от влаги, кудрями. А улыбка… Улыбка заражала собой… Сколько духу, сколько силы было в ней… Сколько свободы..! Сердце от возбуждения прыгало в груди. Страшно, как сильно разыгралась лошадь. Но в этой игре Никита с ней был будто един!       Мальчишки, скучковавшись в середине от страха быть задетыми борзой лошадью, с открытыми ртами наблюдали за наездником и его горячей напарницей… Юра улыбался во весь рот, а Вова, стоящий рядом с ним, испытывал в груди бурю эмоций: и страх сковывал его, ведь с такой резвой лошади запросто слететь, и очарование, окутывающее всё вокруг в сказку с летней дымкой, и волнение, погладившее всё его существо с макушки до пят. А вдруг лошадь решит бежать на толпу?.. А Никита такой красивый на ней. На солнце, припекающем голову, было видно каждую мышцу его сильных рук. Вены на них раздулись… А ноги... Сильные ноги в коротких шортах обнимали тело животного, напрягались, сохраняя равновесие. Какой он... Чарующий.       Из всех сладких фантазий его вытащил в реальность толчок друга острым локтем в худой бок:       — Во Никита, чё вытворяет!       — Да, — тихо согласился Вова, продолжая наблюдать за омегой.       — Батя его убьет, — восхищенно вздохнул Юрка.       Лошадь остановилась, устала. Тяжело дышала, выпуская шумно из ноздрей нагретый воздух. Но остановилась она так, будто бы хотела покрасоваться перед маленькими мальчишками. Запахи альф душно смешались от жары в этом маленьком пространстве коробки, будто оно было закрытым. Никита и сам дышал не хуже лошади. Испугался, что сбросит, а как она перепрыгнула через забор — он почти что упал, теряя баланс, с трудом найденный, снова хватался за ее сильную, мускулистую шею. Неприятная, кислая слюна наполнила рот, под языком жгло, не то от жажды, не то от напряжения в теле. Он тоже устал, как и лошадка. Но лихо продолжал смотреть на ребят, на старших, особенно на Серого, остановившегося неподалеку. Спортивный мужичок средних лет с редкими русыми волосами, уперев руки в бока смотрел на него в ответ. Голову на отсечение Кащею дал, что пацана найдет. Ночь искали — не нашли. Теперь явился сам, улыбается нахально, а легче от его явления не стало. Убьется. И Серого убьют.       Из всех мальчишек разного возраста Никита, отдышавшись, выцепил брата взглядом и махнул ему рукой. Ему, как и лошади, никто не указ! И пусть не только отец, но и все остальные это знают. У него появится мотоцикл. Любой ценой.        Смекнув, что животное утихло, мальчишки облепили лошадь. И помладше, и постарше — все хотели потрогать разгоряченное тело кобылы, а она стояла, будто ждала чего-то. Ей нужно было выдохнуть после своей выходки… И вернуться домой. Шевеля ушами, будто пытаясь понять, как же ей найти своего истинного, занудного и нелепого, владельца, она мотнула головой. Снова работать, подчиняться правилам глупым…       Среди всех мальчишек светлая макушка Вовочки пробилась в первый ряд. Вова коснулся горячего живота лошади, нечаянно щекотнув пальцами ногу Никиты. Тот обернулся и посмотрел на него сверху вниз, такого маленького, а Вова увидел шалые его глаза, такие зеленые, темные, как болото, блестящие от жизни, и улыбнулся ему:       — Привет.       — Привет, малой. Кататься хочешь?       — Хочу, — бездумно ответил Вова, не понимая, не слыша, о чем его спросили. Разве это имеет значение, если смысл предложения в «хочешь»? А он очень хочет. С Никитой он всё хочет…       Никита освободил одну подножку, вытащив аккуратно ногу, протянул мелкому руку, а Вова, не сразу сообразив, зачем это ему, ухватился за нее. Мальчишки загудели, старший, вместе со своей пропитой бандой, плелся спешно в сторону Никиты: пацана надо немедленно снять. Пора уезжать!       Поскорее Никита помог мелкому взобраться на лошадь, усадил его вперед себя и, обнимая всем телом, схватился за поводья, едва успевая вдеть ногу в подножку. Старший заорал:       — А ну стой! Мне велено тебя отцу доставить!       — А про мотоцикл передашь?       Старший замешкал и Никита, смеясь, добавил:       — Ну тогда я не слезу! Мы кататься!       Жаркое тело, мокрое от пота, обнимало тонкого Вовочку, а макушка его щекотала Никите нос. Ухватившись за изгиб седла, всё, на что надеялся Суворов, состояло в простом желании — не убиться с лошади. А та резко дернулась, мощным телом распугала детей, помчалась вперед. Она прокатила их резкими скачками по району, отрываясь от лая пацанов и старших, будто не чувствуя, что веса на ней стало чуть больше, так же легко двигаясь, как и прежде. А потом замедлилась и, в поисках своего участка, знакомого ей, брела медленно через тенистые, прохладные дворы улицы… Стало совсем спокойно. Вова не дышал. Ему всё вокруг будто мерещилось. Снилось. Испуг отпускал его, а голова погрузилась в блаженный транс. Если это сон, то свет солнечный, прозрачный, грел их нежно. Если сон, то тени деревьев отдавали блаженной прохладой, а всё вокруг было таким цветным и ярким, что глаза не закрывались сами собой. Если сон, то в лицо дул тонкий, ласковый ветер. Если сон, то запах цветов вбивался в ноздри, как духи любимые. Если сон, то... Руки чужие, держащие крепко и уверенно поводья, лошадь с белой гривой, тени, кусты цветущей сирени… Запах лета. Лошади уставшей. И запах Никиты — были более реальны, чем сама жизнь.       Спина иногда близко и нагло прижималась к чужой, еще по подростковому худой, но уже сильной из-за спорта груди. И отставала, когда Никита ворчал:       — Не бей меня башкой своей…       В груди всё волновалось. Но на уме не было ни единой мысли… Глаза рассматривали гриву, уши кобылы, руки омеги и дорогу, протекающую под ногами… Вот бы этот миг никогда не заканчивался..!       Возле участка лошадь остановилась. А там уже все: машина отца, полная горя и слез мать, старший, рассыпающийся в оправданиях, молчаливый отец перед ним, чешущий лоб, менты, смотрящие на коллегу, как на идиота, насмешливо и жалостливо. Кто-то едва сдерживал смех: и так их друг не мог никогда управиться с этой лошадью, а тут подросток угнал ее запросто на два часа! И ведь вернул же! Целую, невредимую… Спокойную в глазах и теле. Увидев ее такую, они заржали громко, толкая кентавра в спину. Ну дурак! С его лошадью ребенок справится может, а он! Тьфу!       Она остановилась, подождала, когда мальчишки спустятся с нее. У Вовы заболели мигом ноги, будто он разучился на миг ходить, а Никита едва устоял на месте, словно спустился не с лошади, а с небес на землю, как космонавт… Бедра болели, коленки подкашивались, пятки резко прострелило, будто он на гвозди прыгнул, вдобавок копчик болел уж слишком сильно… Одно чудо — он не упал с лошади. Но какой ценой!       Мать тут же подбежала к нему и, вопреки ожиданиям Вовы, что сейчас Никиту обнимут и будут ласково ругать, лупанула сыну пощечину наотмашь. Звон поселился в ушах. На ее сером от злости лице играли тени из-за сжатых зубов, а меж бровей пролегла крупная морщина. Смерив сына стальным взглядом, она отошла. Пыталась справиться с эмоциями. Ночь не могла уснуть, а на утро менты пришли и сообщили, что Никита укатил государственную кобылку. Идиот! Дурак! Он же мог убиться на ней! Зеленые ее глаза пилили мужа: мог бы согласиться на мотоцикл уже, чем вводить всех в нервы. И чем это кончилось? От того, что Никита живой спустился с этой дуры Насте было ни чуть не легче. Сердце, сжатое в тугой комок, расслабилось, а она, держа лицо, не могла облегченно вздохнуть и заплакать. Никита не ахнул, не визгнул, зыркнул только так… Без обиды притаенной, но и без тени мысли, что он не прав. Словно обещал, что это еще не раз повторится. Настя приподняла голову. Не получив в немом диалоге того, что она хотела, она взглянула на мужа, надеясь, что он будет на ее стороне, но тот посмотрел на сына, мотая головой, поцокал и, хлопнув кентавра по плечу, сказал:       — Ну и чё волновался? На месте твоя лошадь! Еще хорошо, то Никиту не убила, так бы я не знаю, где б тебя искали завтра…       Кентавр оледенел от легкости чужого тона, в котором было столько же насмешки, сколько серьезного замечания.       Робея, Вова смотрел то на старшего Кащева, то на Серого, то на Никиту. Кащевы переглядывались между собой. Старший смотрел на сына, спрашивая с тенью насмешки на лице, надо ли ему так играться? А тот в ответ блестел зелеными на солнце глазами и улыбался. Тетя Настя стояла у авто и, поджав губы, не хотела на них смотреть совершенно. Ее мнение здесь никого не волнует! В конце их немного диалога старший вздохнул устало: что же делать с такой бестолочью! И махнул парням на машину:       — Садитесь. Я поговорю и поедем. Дома Юрка уже сидит, ждет.       Никита, развеселившись, подтолкнул мелкого в спину вперед, Вова, топорно сперва, а потом смелее, побежал к машине. У двери на заднее сидение остановился и открыл, как джентельмен, дверь сначала матери Никиты, а потом и ему, а сам случайно сел спереди. Старший подтянулся позже совсем малость. Садясь в машину, глянул на своего соседа и, ахнув шуточно, протянул:       — Ну шкет, какой резвый!       Вова улыбнулся ему по-детски неловко, но смело: старший Кащев к нему относился тепло, хоть и знал маленько.       Его радовало, что у Юрки появился настоящий друг. Куда не пойдут, в какую нелепицу не попадут, с кем не подерутся — всё вместе! А самое главное, прежде равнодушный к спорту, Юра впервые заинтересовался им из-за своего одноклассника, уже друга. Это славно, что Вова нашелся. В таком возрасте, как у них, едва ли не последний шанс найти того человека, который с тобой пройдет всю жизнь до гробовой доски. И Давыд надеялся, что с Вовой у Юры всё получится. У него самого такой друг всего один, но этого достаточно. Остальные, не менее близкие, ощущаются всё же не так…       А что говорить о Никите? Да ничего. Придя домой, Настя сделала всем чай, усадила за стол, Давыд нарезал колбасы и сыра, и Вова удивленно вскинул брови: у них такое по особым случаям бывает, коих достаточно, но не на каждый день. Никита смастерил себе бутерброд и ел его немного неряшливо; руки его еще дрожали будто от поездки на лошадке. Вся его натура, несмотря на танцы, все же была очаровательно неряшливой. Это от кудрей, наверное, так… Они живут своей жизнью, никого не слушаясь, и Никита весь, всем своим телом, живет точно так же. Вот и тут крошка упала на джинсы, а он нахмурился, потому что эта неуклюжесть его иной раз раздражала в себе. Но Вова смотрел на него, как будто перед ним… Ах, и слов не находилось! Он не любитель картин, не любитель музыки великой, не любитель чего-то такого… Щекочущего душу. Никита щекотал его душу и теперь Вова жалел, что не может сравнить его ни с чем из искусства. А он бы очень хотел.       Юрка пнул его под столом коленкой и Вова очнулся, переставая глазеть на чужого старшего брата. Разговоров о прошедшем не завязалось, только планы родителей в ближайшее время уехать на дачу…       3 июля 1983 год:       «Ночь уже, а я не сплю. А все потому, что думаю о нем и о том, какой он красивый. Ведь нельзя же таким быть…       Я вспоминаю и не забуду этого никогда, как мы катались на лошади. Мне кажется, это был сон, но все вокруг это видели. Все завидуют мне, а я себе позавидовать не могу почему-то. Я бы хотел, чтоб это был сон, о котором знаю только я. Моё и всё.       Пусть завидуют. Только пусть не смеются. Больно мне, что они смеются. Будто не мог Никита меня выбрать, чтобы покататься…       Мотик Никите купили сегодня...»