В шкуре врага

      Томура еле открывает глаза, когда где-то на грани реальности начинает надрываться дурацкий будильник. Он не помнит, что ставил его. Точнее, Шигараки никогда его не ставил. Неужели Курогири?       Звук впивается в уши, растекается по черепу противной вибрацией. Томура морщится, даже не открывая глаз, и пытается зарыться лицом в подушку, чтобы заткнуться. Но подушка пахнет странно. Свежестью. Кондиционером для белья. У него дома так не пахнет. У него вообще не пахнет. — Чтоб тебя, Всемогущий… — выдыхает он по привычке в эту чужую, слишком мягкую ткань, и тянет руку к тумбочке, где надрывается источник шума.       Пальцы нащупывают пластик. Дешёвый, круглый будильник, каких полно в любой лавке. Томура мысленно приказывает ему рассыпаться. Давит причудой, как делал это тысячи раз.       Ничего.       Будильник орёт дальше.       Томура открывает глаза.       И мир летит в тартарары.       Слишком резко. Слишком светло. В глазах вспышка, боль, разноцветные круги плывут перед взором. Он жмурится, трёт глаза кулаком — и замирает.       Кулак.       Он смотрит на свою руку. Она чуть меньше. Не его. Пальцы короткие, ногти аккуратно подстрижены, на костяшках какие-то мелкие шрамы, мозоли. И чистая. До скрипа чистая, будто её только что мыли с мылом.       Томура садится рывком, хватаясь за край кровати, потому что голова идёт кругом. И замирает уже по-настоящему.       Вокруг светло.       Это слово бьёт в мозг раньше, чем картинка собирается в нечто осмысленное. Светло. Чисто. Аккуратно. Солнце льётся из окна, занавески с дурацкими рисунками колышутся от ветра. На подоконнике стоят горшки с цветами. Живыми цветами. Которые кто-то поливает.       А потом Томура поднимает глаза и видит ЕГО.       Всемогущий. С плаката на стене. Улыбается во весь рот с поднятой вверх рукой, и на плакате написано что-то про «Плюс Ультра». Томура медленно поворачивает голову. На другой стене — ещё один. Всемогущий в боевой стойке. Над письменным столом — постер с автографом, в рамке. На полках — фигурки. Маленькие, большие, коллекционные, дешёвые. Всемогущий, Всемогущий, Всемогущий. Армия клонов заполонила комнату, как чума.       И постельное бельё. Томура только сейчас замечает, на чём он сидит. Простыня с принтом — герой в своей дурацкой позе. Одеяло — тоже с ним. Подушка, которую он сжимал — с улыбающейся мордой этого клоуна.       Томуру выворачивает. Буквально. Желудок делает сальто, к горлу подкатывает горький ком. Он зажимает рот ладонью, дышит глубоко, чтобы не выблевать прямо на этого проклятого героя.       Будильник всё ещё орёт. Томура смотрит на него мутным взглядом и вдруг замечает: на будильнике тоже наклейка. Всемогущий. С поднятым большим пальцем. — Что за… — выдыхает он чужим голосом. — Что за хрень?!       Это не его комната. Совсем. Где он?! Как он здесь оказался?!       И голос. Этот проклятый голос, который снова звучит, когда он задаёт вопрос вслух. — Что с моим голосом?       Тишина. Будильник наконец-то заткнулся, но Томура этого даже не замечает. Он слышит только этот чужой, мягкий, слишком юный тембр. И узнаёт его.       Нет. Нет-нет-нет.       Он вскакивает с кровати так резко, что ноги путаются в одеяле с Всемогущим, и он едва не летит носом в пол. Удерживает равновесие, хватаясь за спинку кровати, и чувствует… странную лёгкость. Тело не ломит. Суставы не ноют. Шея не затекла. Он чувствует себя… голым. Пустым. Не хватает привычной тяжести, сухости во рту, даже холода от рук, которые всегда были рядом. Их нет.       Томура рвёт к двери, к старому трюмо, которое стоит у входа. Шлёпает босыми ногами по полу, врезается в косяк плечом (чёртово тело, как на нём вообще двигаться?!) и наконец вцепляется пальцами в край зеркала.       Из отражения на него смотрит Мидория Изуку.       Зелёные волосы торчат во все стороны диким одуванчиком. Веснушки россыпью на щеках. Большие глаза, сейчас расширенные до неприличия от ужаса. И это лицо, это проклятое лицо главного врага, смотрит прямо на него. — КАКОГО?! — Изуку, ты чего так кричишь? Спускайся завтракать!       Дверь позади открывается, и в комнату входит женщина. Маленькая, с добрым лицом, на котором застыло беспокойство. Вылитая Мидория, только старше и с такими же огромными глазами. Она смотрит на него, на разбросанное одеяло, на снова включённый будильник. — И выключи ты уже будильник свой!       Томура не двигается. Он просто смотрит на неё, вжавшись спиной в трюмо, и пальцы до скрипа сжимают деревянную раму. — Т-ты… кто? — выдавливает он чужим голосом, невольно делая шаг назад, но упираясь в зеркало.       Женщина замирает. Её глаза округляются ещё больше, брови ползут вверх. А потом беспокойство на её лице сменяется тревогой. Она быстро пересекает комнату, приближаясь к нему, и тянет руку к его лбу. — Изуку, ты заболел? У тебя температура?       Томура шарахается от неё, как от огня, вжимаясь в стену. Её пальцы почти касаются кожи, и это хуже, чем любая атака. Это вторжение. Это забота, от которой хочется орать. — Изуку! Что с тобой?! — Н-не подходи… Не подходи ко мне! — голос срывается на фальцет, и он, сам не понимая, что делает, вскакивает ногами на кровать, забиваясь в угол между стеной и спинкой. Руки сжимаются в кулаки, готовые защищаться.       Женщина — мать этого героя — замирает на месте. Её лицо меняется. Тревога, удивление, и… строгость. Материнская строгость, от которой у Томуры внутри всё холодеет. — Мидория Изуку! — голос звенит сталью, и это так неожиданно от этой маленькой женщины, что Томура вздрагивает. — Спускайся, сейчас же! Или мне вызвать скорую? ~~~~~       Дальше было унизительно.       Сначала она заставила его умыться. Стояла над душой и следила, чтобы он тёр лицо и чистил зубы. Томура смотрел на щётку с зелёной ручкой и думал о том, что сейчас возьмёт и рассыплет её к чертям. Но пальцы просто сжимались на пластике, и ничего не происходило. Причуда молчала. Тело не слушалось в главном.       Потом была одежда. Форма UA. Он смотрел на этот серый костюм, который примерял на себя каждый мелкий герой, и его передёргивало. Галстук он даже не пытался завязать — просто набросил на шею и затянул узлом, от которого потом задохнулся бы. Рубашку умудрился застегнуть неправильно — пуговицы съехали на дыру левее. Инко вздохнула, покачала головой и молча перезастегнула всё сама, поправила галстук, одёрнула пиджак. Томура стоял истуканом, мечтая провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас. Ему помогали одеваться, как маленькому. Это был новый уровень ада.       А потом — завтрак.       Она усадила его за стол, поставила перед ним тарелку с горой оладий, политых сиропом. Томура смотрел на эту гору и не понимал, как один человек может столько съесть. Инко хлопотала рядом, подкладывала ещё, пододвигала сок, салфетки.       Пока она отвернулась к плите за очередной порцией, Томура тупо смотрел в тарелку и пытался сложить два плюс два. Он в теле Мидории. Как? Почему? Он пытался вспомнить вчерашний день — провал. Пустота. Может, это кошмар? Самый долгий и реалистичный кошмар в его жизни?       Томура размахнулся и врезал себе по лицу.       Звонкая пощёчина обожгла щёку. Больно. Сука, как больно! Из глаз брызнули слёзы — чёртово тело реагировало на боль плачем, как у младенца. Он зашипел, зажимая ладонью горящую кожу. — Изуку! — Инко обернулась на звук, выронила лопатку. — Что ты делаешь?! Почему ты бьёшь себя?! — Ничего… — голос предательски дрожал от слёз, которые всё ещё наворачивались на глаза. — Просто захотел… вмазать этому при… То есть, просто решил взбодриться. Чтобы проснуться.       Инко смотрела на него с таким выражением, будто у неё на глазах сын сошёл с ума. Этот взгляд пугал Томуру больше, чем любая угроза. Она не кричала, не нападала. Она просто смотрела с этой чёртовой материнской тревогой, от которой внутри всё скручивалось в тугой узел. — Ешь, — коротко приказала она, пододвигая тарелку ближе. — И руками! Ты чего как маленький?       Томура опустил взгляд на свои пальцы и только тут осознал, что всё это время держал оладушек, зажав его между большим и указательным, как печеньку. Два пальца обхватывают еду, остальные изящно оттопырены — привычка, выработанная годами, чтобы лишний раз не касаться ничего вокруг. Вдруг рассыплется?       Инко смотрела на эти манеры с искренним недоумением. — Изуку… Ты когда успел забыть, как пользоваться столовыми приборами?       Он молча взял вилку. Сжал её в кулаке, как нож. Попытался ткнуть в оладушек — тот подпрыгнул и укатился на пол.       Тишина.       Инко медленно выдохнула, подняла оладушек, убрала его и очень спокойно, очень ровно сказала: — Вилку держат так. — она поправила его пальцы. — И не сжимают, а держат. Ты что, всю ночь зубрил и руку свело? — Ага, — буркнул Томура, глядя в тарелку. — Свело.       Он жевал оладьи, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «А ничего так». Курогири готовит лучше, конечно, но это тоже неплохо. Он даже не заметил, как умял половину тарелки.       Инко мыла посуду, стоя к нему спиной. Томура жевал и смотрел в окно, на незнакомую улицу. Мысли ворочались медленно, как камни. Он в теле Мидории. Его тело — неизвестно где. Нужно выбираться. Нужно найти себя. Буквально. — …слишком много тренируешься, Изуку. Тебе нужно отдохнуть. Я позвоню твоему классному руководителю, скажу, что ты заболел. Посидишь сегодня дома.       Голос Инко вырвал его из размышлений. Томура замер с вилкой в руке.       Дома? С ней? На целый день? Она будет его кормить, поить, трогать, смотреть этими глазами… — Нет, — вырвалось раньше, чем он успел подумать.       Инко обернулась. — В смысле… — Томура лихорадочно соображал. — Не надо. Я здоров. Мне нужно в академию. Там… Всемогущий. — имя врага прилипло к языку, но сработало. Глаза Инко загорелись пониманием. — У нас… тренировка. Важная. Если я пропущу, он расстроится.       Инко смягчилась. — Ох, Изуку… Ну, если для Всемогущего… Тогда доедай скорее и беги, а то опоздаешь!       Томура с облегчением выдохнул. Доел быстро, на этот раз даже вилкой, кое-как. Встал, двинулся к выходу. — А портфель? — донеслось с кухни.       Томура замер. Портфель. Чёртов портфель. Он развернулся, схватил первый попавшийся рюкзак, висевший у входа, и рванул к двери. — Изуку! Обувь!       Он посмотрел вниз. Носки. Он в носках. Твою ж…       Томура кое-как запихнул ноги в кроссовки, даже не завязывая шнурки, и вылетел на улицу.       Свобода.       Нужно найти своё тело. И когда он его найдёт и вернет себе, он придушит Мидорию Изуку собственными руками. В прямом смысле. ~~~~~       Бакуго ненавидел утро.       Не само утро как явление — ему было плевать, светит солнце или идёт дождь. Он ненавидел то, что утром нужно было вставать, собираться и тащиться в эту чёртову академию, где каждый второй либо бесил его своим существованием, либо пытался «подружиться».       Особенно бесил тот факт, что Киришима каким-то образом умудрялся приходить к его дому ровно в тот момент, когда Бакуго выходил. Каждое утро. Как по расписанию. Бакуго подозревал, что красноволосый идиот просто караулит под дверью, но доказательств не было. — …и представляешь, Кацуки, он сам подошёл ко мне! Ну, не прям ко мне, но я стоял в очереди за автографом, и он посмотрел в мою сторону и — бац! — улыбнулся! Я думал, я умру на месте! А потом, когда я протянул ему постер, он спросил, как меня зовут! По имени! Спросил!       Бакуго шёл, засунув руки в карманы, и делал вид, что слушает. На самом деле он просто перебирал в голове, сколько взрывов понадобится, чтобы стереть с лица этого идиота эту дурацкую улыбку. — …а потом он сказал, что у меня отличная причуда и что из меня вырастет настоящий герой! Представляешь? Сам Алый Бунтарь! — Он просто хотел, чтобы ты заткнулся и отошёл, — буркнул Бакуго.       Киришима аж поперхнулся. — Бакуго! Не говори так! Он легенда! У него такие удары, такие захваты, я вчера на фанатской встрече…       Бакуго закатил глаза и прибавил шаг. Лучше бы он один пошёл. Одному идти скучно, но по сравнению с этим трёпом — просто рай.       Они свернули за угол и вышли на улицу, где жил этот чёртов Деку. Бакуго машинально скользнул взглядом по знакомым домам.       И тут же дёрнулся.       Зелёная макушка мелькнула впереди и рванула в сторону, как угорелая. Деку вылетел из-за поворота, споткнулся, едва не врезался в столб, развернулся и побежал в другую сторону. Потом снова споткнулся. Потом врезался в мусорку. Потом встал, посмотрел на мусорку так, будто она лично его оскорбила, и побежал дальше.       Бакуго моргнул. — Чего это с ним? — Мидория! — Киришима, заметив зелёную макушку, просиял и замахал рукой, как ребёнок, увидевший сахарную вату. — Э-э-эй! Мидория!       Деку замер.       Он замер так резко, будто наткнулся на невидимую стену. Медленно, очень медленно повернул голову. Так медленно, что это выглядело как в замедленной съёмке из какого-то старого фильма ужасов.       Бакуго расширил глаза.       Деку смотрел на них так, будто они были тараканами. Просто смотрел. Не моргал. Не двигался. Стоял истуканом и смотрел.       А потом он моргнул. Один раз. Медленно. — Чего вылупился? — рявкнул Бакуго.       Киришима, не чувствуя подвоха, ломанулся к Деку. — Мидория, чувак, ты чего как ненормальный носишься? Мы тебя зовём, зовём, а ты…       Он хлопнул его по плечу. Деку дёрнулся так, будто его током ударило. — Руку убрал.       Голос был тихий. Очень тихий. И очень злой. — Чего? — Киришима замер. — Руку. Убрал. — Деку говорил медленно, будто разговаривал с умственно отсталым. — Не трогай. Меня.       Бакуго почувствовал, как внутри закипает бешенство. — Ты чё творишь, придурок?       Деку перевёл на него взгляд. Посмотрел так, будто Бакуго был мухой, которую лень прихлопнуть. — А ты вообще молчи. — ЧЁ?!       Бакуго дёрнулся вперёд, но Киришима встал между ними, выставив руки. — Стоп-стоп-стоп! Бакуго, успокойся! Мидория, ты чего? С тобой всё в порядке? — В полном, — отрезал Деку. И развернулся, чтобы уйти. — Стоять! — рявкнул Бакуго. — Ты куда пошёл?! — Подальше от вас. — Да я тебя… — Бакуго! — Киришима упёрся руками ему в грудь. — Я сам!       И рванул за Деку. Догнал в два прыжка. Схватил за локоть. — Пусти, — дёрнулся Деку. — Нет. — Пусти, я сказал! — Нет. — Пусти, или я… — Или ты что? — Киришима склонил голову набок, как любопытный пёс. — Что ты сделаешь?       Деку открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я… я... эээ... укушу.       Бакуго, который уже подошёл ближе, споткнулся на ровном месте. — Чего?! — Укушу, — повторил Деку абсолютно серьёзно. — У меня зубы острые. И причуда есть. Сильная. Я вас обоих…       Он замолчал, потому что, видимо, вспомнил, что причуда сейчас не работает.       Киришима смотрел на него с искренним восхищением. — Ты серьёзно сейчас? Угрожаешь укусить? Ты? Мидория Изуку? Который плакал, когда мы нашли раненого котёнка? — Я не… — Который принёс в класс коробку с пончиками и извинялся, что они «недостаточно свежие»? — Заткнись… — Который в прошлый вторник чуть не разрыдался, потому что случайно наступил на цветок? — Я наступил на сорняк! — вырвалось у Деку. И тут же он замер с открытым ртом, потому что, кажется, ляпнул лишнее.       Киришима моргнул. — Ты… защищаешь сорняки? — Нет! То есть… — Деку дёрнулся. — Пусти! — Не пущу. — Пусти! — Не-а. — ПУСТИ! — Слушай, — Киришима вздохнул, как уставший родитель, — ты сейчас пойдёшь с нами в академию. Будешь сидеть на уроках. Потом пойдёшь на тренировку. Потом, может быть, поешь. И только после этого, если захочешь, можешь снова сойти с ума. Договорились?       Деку смотрел на него с таким выражением, будто ему предложили прыгнуть в вулкан. — Ты… ты не понимаешь. — Чего я не понимаю? — Мне нельзя в академию! — Это ещё почему? — Потому что… — Деку замялся. — Там Всемогущий. — Ну да, там Всемогущий. И что? — А то! — Деку дёрнулся. — Он… он… у него плакаты везде!       Киришима моргнул. — В смысле? — В прямом! У него плакаты! Фигурки! Постельное бельё с его рожей! Это… это ненормально!       Киришима медленно повернулся к Кацуки. — Бакуго, ты слышишь? — Я слышу, что у этого придурка окончательно поехала крыша, — буркнул Бакуго. — Нет, ты слышишь? Он говорит про плакаты Всемогущего. Как будто у него их нет.       Бакуго замер. — В смысле? — Ну, у Мидории же комната вся в Всемогущем. Все знают. Он сам рассказывал. А сейчас говорит так, будто впервые видит.       Бакуго посмотрел на Деку.       Деку замер. На его лице промелькнуло что-то — испуг? Осознание? — Я… — начал он. — Я не… — В общем, — перебил Киришима бодро, — пошли. Поговорим по дороге.       И он потащил Деку вперёд.       Деку дёргался, упирался, пытался вырваться. Он вцепился в столб свободной рукой и заорал: — Нет! Я не пойду! Пусти! У меня важные дела! — Какие дела? — поинтересовался Киришима, даже не замедляясь. Он просто шёл, и Деку ехал за ним, держась за столб, который быстро заканчивался. — Мне нужно… к своим! К важным людям! Они ждут! — В академии тоже люди ждут. Урарака, например. Иида. Ты же их любишь? — Я их ненавижу! — выпалил Деку.       Тишина.       Киришима остановился. Бакуго остановился. Даже птицы, кажется, перестали петь. — Что? — переспросил Киришима очень спокойно. — Я… — Деку понял, что снова ляпнул. — То есть… они… утомляют. Иногда. Знаешь. Много общения.       Киришима смотрел на него долгим, очень долгим взглядом. — Мидория. — Что? — Ты точно Мидория?       Бакуго дёрнулся. — Чего? — Ну посмотри на него, — Киришима обвёл рукой Деку, который висел на столбе и пытался отцепить его пальцы. — Он ведёт себя как… как не он. Ругается. Кусаться пытается. Говорит, что ненавидит Урараку. — Я не говорил, что ненавижу Урараку, — пробормотал Деку. — Я сказал, что она утомляет. Это другое. — Ты сказал «я их ненавижу». — Я имел в виду… в переносном смысле. — С каких пор ты говоришь в переносном смысле? — Киришима склонил голову. — Ты всегда всё говоришь прямо. Даже слишком прямо. Помнишь, как ты сказал Тодороки, что у него «красивые глаза, но грустные»? Он потом неделю молчал. — Я… я не… — А Кацуки ты сказал, что его причуда «ослепительная, как солнце, но слишком громкая»? Он тебя тогда чуть не убил. — Заткнись, — рявкнул Бакуго. — Вот видишь? — Киришима развёл руками. — Ты никогда не молчишь. Ты всегда всё говоришь. А сейчас молчишь и злишься. Как будто… — он задумался. — Как будто ты не Мидория.       Деку замер.       Бакуго замер.       Даже ветер, кажется, замер.       А потом Киришима улыбнулся своей обычной дурацкой улыбкой и хлопнул Деку по плечу так, что тот чуть не упал. — Ладно, потом разберёмся! Пошли, а то опоздаем! Кацуки, ты с нами?       И он потащил Деку дальше, даже не дожидаясь ответа.       Деку дёргался, упирался, пытался вырваться, но Киришима был как скала — тёплая, улыбчивая, но непробиваемая. Он просто шёл, таща за собой упирающееся тело, и болтал без остановки: — …а ты чего так рано выбежал? Завтракал вообще? А ты видел вчерашнюю тренировку? Круто было, да? Я думал, у меня руки отвалятся, но зато мы с Тецутецу чуть не порвали полигон! А сегодня, говорят, будет новая вводная от Всемогущего, ты в курсе? Наверное, опять какая-нибудь командная работа, я надеюсь, нас поставят в одну группу, потому что мы с тобой отлично сработались в прошлый раз, помнишь? Ты тогда чуть не взорвался, но я тебя поймал, а ты сказал, что я «надёжный», я аж прослезился, но ты не смотри, я не плакал, просто в глаз попало… — Заткнись, — выдохнул Деку.       Киришима на секунду заткнулся. А потом заулыбался снова: — А ты злой сегодня! Прям как Бакуго! Вы чего, поменялись характерами? Ха-ха!       Бакуго, который шёл сзади, споткнулся.       Поменялись характерами.       Он посмотрел на Деку. Тот висел на руке Киришимы, дёргался и шипел, как разъярённый кот. Глаза злые, чужие. Взгляд тяжёлый. — Эй, чертов Деку, — позвал он.       Деку даже не обернулся. — Деку! — Чего тебе? — буркнул тот, не поворачиваясь. — Ты… — Бакуго запнулся. Он не знал, что хотел спросить. Что-то крутилось в голове, но не складывалось. — Бакуго, не отставай! — крикнул Киришима. — А то мы без тебя уйдём!       Кацуки выдохнул и прибавил шаг.       Ладно. В академии разберётся. Если этот придурок Деку что-то задумал — он пожалеет.       А пока… — Киришима! — А? — Заткнись уже, а?       Киришима обиженно надулся, но заткнулся. Примерно на три секунды. А потом снова завёл шарманку, теперь уже про то, как они будут отрабатывать удары на сегодняшней тренировке.       Деку дёргался и шипел.       Бакуго шёл и офигевал от происходящего.       А солнце светило как ни в чём не бывало, будто ничего странного не происходило.