Philharmonic. (Филармония)

Наступило время обеда. Федор медленно подошел ко входу в столовую. Не успел он открыть дверь, как к нему подошел Дазай. На его лице играла лукавая улыбка. «Добрый день, мяу-мяу, — промурлыкал Дазай. — Как поживаешь в этот прекрасный день, Федор?» «Не ожидал увидеть тебя так скоро, но, полагаю, у меня все как всегда — меланхолия, страх», — устало произнес Федор. «Прежде чем мы войдём, я хочу кое-что тебе показать, мяу-мяу», — прошептал Дазай. — И что же это, скажите на милость, мой дорогой Осаму? — Федор приподнял бровь. Его взгляд встретился с раскосыми карими глазами Дазая. В глазах Дазая плясали озорные огоньки. Федор понял, что Дазай совершил нечто сомнительное с точки зрения морали. «Я хочу, чтобы ты на это посмотрел», — Дазай говорил тише, чем обычно. Он тихо усмехнулся и закатал рукава своей белой рубашки с воротником. Под рукавами виднелись пресловутые грязные бинты. Они были покрыты темно-коричневыми пятнами. Федор быстро понял, что это засохшая кровь, вытекшая из глубокой мучительной раны. Дазай медленно начал разматывать бинты. Любопытство Федора разгоралось — ему хотелось узнать, из какой раны течет эта лишняя алая жидкость. Присмотревшись к телу Дазая, он увидел двадцать глубоких самодельных ран. Каждая из них почти дошла до подкожной клетчатки. Федора поразила терпимость Дазая к боли. Но самым шокирующим было то, что из этих ран складывалось слово. Каждый порез, который Дазай нанес прошлой ночью, был буквой. Буквы складывались в имя Федора. Мальчики оторвали взгляды от раны. Их взгляды снова встретились. Взгляд Федора был растерянным, а взгляд Дазая — гордым. Дазай внезапно шагнул ближе к Федору, что позволило его рукаву опуститься: "Тебе нравится этот жест, мяу-мяу?" Дазай кокетливо промурлыкал: "Я вырезал твое имя. Это была еще одна форма интимной близости, которую я хотел тебе подарить, — он откашлялся, вспоминая их встречу, — помимо наших жарких любовных утех... — его голос затих, а на щеках появился легкий румянец. — Ты действительно... был очень страстным, Федор. "Значит, это был акт приверженности мне? Как лестно, - Федор усмехнулся, - я, конечно, ценю этот жест, мой дорогой Осаму."Из-за близости Федор смог легко чмокнуть Дазая в щеку. Он наслаждался вкусом теплой, нежной плоти Дазая. Как только он отстранился, место было слегка розовым и влажным. Дазай моргнул. Он был поражен этой внезапной привязанностью. Он не ожидал, что получит всеобщее расположение."Обычно я не люблю публичные проявления чувств, но сегодня было исключение исключительно для тебя, дорогая". Дазай не мог произнести ни слова, даже единого шепота. Единственным звуком, который сорвался с его губ, было взволнованное бормотание. Слышать глубокий, мелодичный голос Федора, называющий его "дорогой", уже было возбуждающе, а с акцентом Федора Дазай находил это ласкательное имя еще более привлекательным. Однако Дазаю хватило одного долгого поцелуя в щеку, чтобы взорваться. Он считал, что этот жест был излишним в сочетании с природным обаянием Фёдора. "Ты сегодня дерзок, Фёдор…" "Я всегда был смелым, мой дорогой. У меня всегда хватит смелости поступать по своему усмотрению." «Восхитительное качество». Дазай кивнул Федору, приглашая его следовать за ним к обычному обеденному столику. Николай резко оборвал свой разговор с Сигмой и сел так, чтобы видеть место рядом с собой. Он радостно улыбнулся Федору, надеясь, что сегодня его лучший, самый близкий друг сядет рядом с ним. «Привет, Федя! Рад тебя видеть!» — Федор небрежно помахал Николаю. Тот слегка нахмурился, и Федор это заметил. Он испытал небольшое удовлетворение от того, что вызвал у Николая грусть. Дазай сел между Фёдором и Николаем. Николай бросил на Дазая сердитый взгляд и стал ещё активнее жевать. Он кипел от ярости и зависти. Каждый укус, который он смаковал, выдавал его собственнические чувства и ревность. Раньше Николай завидовал отношениям Фёдора с Сибусавой — особенно из-за того, что Фёдор часто окружал себя привлекательными молодыми людьми с роскошными мягкими волосами. Федор часто играл с длинными алебастровыми локонами Шибусавы, заплетал их в косички и ерошил. Николай мечтал, чтобы его Федя заплетал в косички его волосы цвета слоновой кости и ласково гладил каждую прядь, пока они разговаривали. К сожалению, такой привилегией пользовался только Шибусава... по крайней мере, так думал Николай. Он продолжал пристально смотреть на двух мальчиков, чувствуя их напряжение, и заметил, что Дазай склонил голову на холодную ладонь Федора. Он с нескрываемой неприязнью наблюдал за тем, как Дазай, словно Федор, проводит тонкими пальцами по темным волосам его дорогого Осаму. Только Федор мог видеть довольную ухмылку Дазая и слышать его довольное мурлыканье. В этот момент Дазай был похож на избалованного котенка Федора, и Николай пришел в ярость. Федор шептал и напевал ласковые слова, обращаясь к Дазаю. Николай не слышал этого шепота, полного обожания, но знал, что это были нежные слова, которые он хотел бы услышать от своей возлюбленной, но никогда не услышит. Сигма заметил эту демонстрацию привязанности. Его лицо исказилось от отвращения. Он считал этих двоих сумасшедшими, не в такой степени, как Николая, но Сигма знал, что они оба безумны и созданы друг для друга. Шибусава усмехнулся про себя. Надо признать, ему не хватало того, что Федор так заботливо его гладил, но наблюдать за этим зарождающимся запутанным романом между Федором и Дазаем было гораздо интереснее. Федор продолжал нежно перебирать свою холодную, нежную плоть с каштановыми прядями коротких, густых, пушистых волос Дазая. Николай начал злиться. Боже! У меня волосы гораздо ровнее, но он все равно взъерошивает их и портит прическу Дазая. Разве я недостаточно хороша? Признаю, Дазай привлекателен, но я люблю своего Федю больше всего на свете, и он достаточно проницателен, чтобы понимать, как сильно я им восхищаюсь и люблю его. Иногда я буквально боготворю своего лучшего друга. За время нашей дружбы я не раз убеждалась, что отпустить его будет больнее, чем продолжать тосковать по нему, и это никогда не изменится. Жаль, что я не призналась раньше. Жаль, что не я была объектом его привязанности. Я просто надеюсь, что у меня будет шанс стать его первой любовью. Я знаю, что Федя говорил, что для него важно целомудрие, что он очень упрямый и во многом придерживается своих принципов. Он бы ни за что не отдал такую святыню, как свою девственность, или свой первый поцелуй мальчику, этой шлюхе, с которой он только что познакомился, верно? В любом случае он бы выбрал меня. Он знает меня дольше. Он заслуживает всего. Я дам ему любовь, которой он достоин. Я буду заботиться о нем. Скоро он поймет, что мы созданы друг для друга. Я знаю, что он поймет… Надеюсь, что поймет… Николай замолчал и снова повернулся к Сигме — как говорится, с глаз долой, из сердца вон. В тот день после уроков Федор совершил нечто историческое — пригласил кое-кого провести с ним время за пределами школы. Этим человеком был не кто иной, как дорогой сердцу Федора Осаму. В апреле школьный оркестр должен был дать концерт, и Федор использовал репетиции как предлог, чтобы проводить больше времени с Дазай. Федор часто мечтал сыграть для Дазая на виолончели, сыграть с ним в шахматы у него дома, поучаствовать в философских дискуссиях и разговорах, организовать книжный клуб для них двоих и так далее. Федор был в восторге от того, что одна из его фантазий стала реальностью. Федор придвинулся ближе к Дазаю, их ботинки хрустели по белому снегу. Небо уже потемнело — наступали сумерки. Дазай вздохнул, его слюна сгустилась и повисла в холодном воздухе облачком, похожим на дым без запаха. «Осаму, дорогой, я бы хотела взять тебя за руку... мы уже были близки, так что мне очень комфортно проявлять физическую привязанность, и теперь я, кажется, хочу этого только с тобой». — Ну что, подержишь меня за руку? В этом холодном климате ей не помешало бы немного тепла. — Дазай посмотрел на дрожащие кончики пальцев: его кожа была особенно чувствительна к холоду. — О, конечно, дорогой. — Снег продолжал хрустеть под ногами, но атмосфера становилась все более уютной, пока двое мальчиков шли к дому Федора, переплетя пальцы. Их руки согревали друг друга. Дазай особенно старался согреть эктотерма Федора. Когда они подошли к дому Фёдора, тот открыл дверь Дазаю — в конце концов, он был воспитанным мальчиком, вежливым джентльменом. Дазай оценил его галантность. На его лице появилась легкая улыбка, и Фёдор тоже слегка улыбнулся. Мальчики сняли обувь и поставили на пол рюкзаки. Фёдор повел Дазая к темной деревянной лестнице, которая скрипела и гудела под их ногами. Каждый шаг приближал их к спальне Федора. Федор еще раз открыл дверь для Дазая. Дазай вошел в спальню. Он остановился и на мгновение оглядел пространство. Полная книжная полка, письменный стол из темного дерева, заваленный бумагами и вкладками с аннотациями, кровать с несколькими белыми одеялами, его виолончель и шахматная доска. На стене висело несколько плакатов на самые разные темы. Темы варьировались от философии до интереса Федора к искусству. Дазай был поражен, когда заметил на шелковой наволочке Федора милую плюшевую косатку. Он усмехнулся про себя — это показалось ему милым и трогательным, и Федор стал казаться ему чуть более дружелюбным. «Фёдор, ты не против, если я просто послушаю, как ты играешь? Честно говоря, мне сейчас не до занятий, я лучше проведу время со своим любимым другом». — Дазай присел на край кровати Фёдора. Федор довольно усмехнулся: «О, это просто замечательно, моя дорогая. Можешь расслабиться, пока я играю для тебя на своем инструменте, — Федор начал настраивать виолончель. — На самом деле я бесчисленное количество раз представлял себе этот момент, дорогая», — промурлыкал он. Дазай обожал, как соблазнительно и нежно Федор произносил это слово. «Дорогой» перенес Дазая в какие-то райские кущи, в обитель абсолютного веселья и чистого удовольствия. Ритм каждого слога, мелодия мягкого баса Федора неизменно звучали прекраснейшей музыкой для чуткого слуха и изголодавшегося либидо Дазая. Страсть в голосе Федора еще больше распаляла Дазая. Если бы Федор хоть раз прикоснулся к нему, произнося это ласковое слово, он бы точно потерял всякую самостоятельность из-за усилившегося желания физического удовлетворения. Дазай был в игривом настроении и решил немного подразнить Фёдора: «Итак, когда ты на днях страстно целовал меня и занимался со мной любовью самыми невероятными способами, какой я был на вкус, а?» Он лукаво улыбнулся и озорно хихикнул. Он знал, что этот вопрос одновременно и возбудит Фёдора, и разозлит его. «О, дорогой Осаму, ты всегда такой любопытный... и такой забавный, и это еще одна причина, по которой я тебя обожаю», — Федор положил свою полноразмерную виолончель между раздвинутых ног. «Что касается твоего вкуса, то я бы сказал, что он великолепен, мой дорогой». Он соблазнительно усмехнулся и заговорил низким, расслабленным голосом. Возбуждение, сквозившее в его словах, отдавалось в ушах Дазая, вызывая непроизвольную дрожь. «О... как мило с твоей стороны. Я бы сказал, что ты прирожденный флиртер», — вовремя прошептал Дазай, пытаясь сохранить самообладание, в то время как его переполняла похоть. Федор закончил натирать смычок канифолью. Он начал играть свою партию. Дазай внимательно наблюдал за игрой Федора. Тот был полностью погружен в свое дело и выглядел очень красиво. Взгляд его был сосредоточенным и решительным, движения пальцев — точными, как шахматная стратегия, а лицо — как всегда, прекрасным. Дазай был совершенно очарован внешностью Фёдора. Фёдор был в своей стихии. Каждое движение смычка выражало в нём непередаваемые эмоции. Ближе к концу пьесы Федор приоткрыл рот, чтобы произнести монолог: «Мой дорогой Осаму, надеюсь, ты знаешь, как я тебя люблю. Твоя душа хрупка, порочна, грешна, но она была сотворена специально для меня, чтобы я мог ее спасти, любить ее, как и подобает душе любого достойного грешника. Вместе мы сможем построить мир без греха. Твои недостатки — разве они не так человечны?» Я в восторге. Ты тоже не безнадежна, дорогая, и идеально подходишь для утопии, которую я планирую создать. Ты могла бы стать воплощением человека, моя дорогая. Ты не отрицаешь возможность спасения, и у тебя есть потенциал стать тем, кем должен быть гражданин утопии. Да, есть и другие люди с похожими качествами, но ты — уникальная. Ты — мелодия, которая проникает в каждую мою мысль. Ты — самый цельный звук, который я когда-либо слышал, а я буду самым искренним и скрупулезным музыкантом. Я сыграю каждую ноту идеально. Я доведу до совершенства нашу мелодию, ведь ты, мой дорогой, самый любимый Осаму, — это наша общая мелодия. Мелодия, которая гармоничнее гармонии, прекраснее любой отдельно взятой музыкальной композиции. Скрипка лучше всего подходит для дуэта с виолончелью, несмотря на то, что виолончели редко играют в скрипичном ключе. Однако когда я наконец довел до совершенства исполнение на скрипке, все это заиграло новыми красками. Мои чувства к тебе, моя дорогая, останутся сложными, они останутся двойственной загадкой. Единственный возможный способ разгадать загадку, единственный способ описать неописуемые чувства человечества — это искусство: музыка, поэзия, танец, театр и проза. И, дорогая, именно так я и собираюсь выразить эти химические диспропорции. — Федор закончил фразу. Дазай был в восторге. Его лицо пылало от красноречия и витиеватости Федора. Он потерял дар речи. Он никак не ожидал, что столь порочный человек скажет что-то столь романтичное и искреннее. Он не мог поверить, что кто-то может испытывать к нему такое сильное чувство. Дазай смог лишь прошептать: «Боже, Федор, поцелуй меня. Поцелуй меня так страстно, как только можешь... и возьми меня. Оставь на мне свой след. Покажи, как много я для тебя значу...» Дазай в ожидании лег на кровать Федора. — Ну что ж, — ухмыльнулся Федор, опуская виолончель. Он подошел к кровати, схватил Дазая за плечи и забрался на него. Фёдор промурлыкал: «Если ты этого хочешь, я с радостью исполню твою просьбу». Он наклонился и обхватил лицо Дазая своей тонкой рукой, его взгляд сосредоточился на жаждущих, пухлых губах Дазая. «Я просто не могу снова не попробовать тебя на вкус, мой дорогой». Дазай был слишком возбуждён, чтобы сдержать тихий стон. На следующий день во время обеденного перерыва шея Дазая была покрыта бордовыми синяками и глубокими следами укусов, покрытыми струпьями. Он еле переставлял ноги, потому что нижняя часть его тела онемела после прошлой ночи. Всем за столом было ясно, насколько близкими могут быть партнеры по шахматам. Сигма отогнал эту мысль, а Шибусава остался доволен собой — он знал, что они обязательно сойдутся, чтобы нежно исследовать каждый сантиметр плоти, крови и души друг друга. Он никогда не оставался безучастным к их напряженным отношениям. И тут Николай понял, что Федор отдал себя Дазаю. Это разбило его хрупкое сердце вдребезги. И только когда Федор, кивнув, поднес руку к подбородку, Николай заметил на его запястье свежую рану. Это была не просто царапина, а выгравированное на коже имя Дазая. Для Николая это стало последней каплей. Теперь он был полон решимости объявить Федора своим единственным и неповторимым, и Дазай больше не встанет у него на пути.