Philharmonic. (Филармония)

Николай сидел за ноутбуком, украшенным стикерами с Пинки Пай и другими молодежными образами. Он аккуратно печатал на клавиатуре, и синий свет освещал его задумчивое лицо. Редко можно было увидеть Николая таким сосредоточенным, усердным и решительным. Однако его разум поглотили зависть, ярость и алчность. Он больше не мог смотреть, как эти двое интеллектуалов с вожделением смотрят друг на друга и сближаются так, как никогда не сблизился бы с ним сам Федор. Николай был полон решимости вернуть своего Федю. Он никогда по-настоящему не сможет жить счастливо без своего близкого друга и не будет по-настоящему свободен ни с ним, ни без него. После того как Дазай забрал у него Федю, Николай решил, что свобода для него больше не важна — это самое ценное в его нигилистической, абсурдной жизни, единственное, что давало ему ощущение, что он не просто личность, а по-настоящему понятная, далекая от загадочности, уникальная личность. Федор был для него всем, что он одновременно презирал и чем восхищался. Он лелеял все, что было связано с Федором. Он был готов на все ради своего Феди. В конце концов, только Федор Достоевский мог так на кого-то повлиять, только он мог произвести такое незабываемое впечатление. Через полчаса Николай уже печатал письмо. Николай встал с кровати и подошел к комоду. На комоде лежали конверт и почтовая марка. Николай торопливо написал на конверте адрес и обратный адрес. Его размашистые почерк и манера письма были удивительно разборчивыми. Он наклеил марку в правый верхний угол. Затем решительно отнес конверт на кровать. Он пролистал приложение для письма, пока не нашел кнопку «Печать». Его письмо медленно печатали, и наконец оно легло на покрытый ковром пол. Николай подошел к теплому листу бумаги. Тепло бумаги контрастировало с чувствами, которые стояли за написанными словами. Он аккуратно вложил письмо в конверт. Тщательно смочил сургуч языком. Затем решительно запечатал конверт, проведя по нему указательным пальцем. Николай вышел из дома в холодную полуночную тьму. От пронизывающего ветра его босые пальцы на ногах поджались. Единственным источником тепла было бурлящее в нем чувство ярости, которое наполняло его до краев и заставляло совершать поступки, о которых он и помыслить не мог. Его длинные волосы цвета слоновой кости развевались на ветру, пока он шел к почтовому ящику. Он дрожал от холода, но не сдавался. Снег обжигал его ступни так же, как и его внутренняя ненависть к Дазаю. Он с большой самоотдачей мастерил почтовый ящик. Каждый шаг давался ему с трудом, как будто он шел в бой. В каком-то смысле так оно и было: он шел в бой за сердце своего Феди, по крайней мере так он считал. Николай не знал, что Федор дорожил духовной близостью — именно это делало человека совместимым с ним. В этом и заключается его связь с Дазаем — их отношения выходят за рамки обычной романтики, влечения и любви. Это была глубокая связь, которая возможна только между теми, кто роднится душами. На самом деле Федор редко надевал ушанку, когда разговаривал с Дазаем. После их первой встречи Дазай понял, для чего нужна эта шапка. Кроме того, Дазай несколько раз пытался в шутку стащить у Федора шапку, так что это еще одна возможная причина. Федор позволил Дазаю надеть свою шапку всего день назад — это была настоящая привилегия, которой Николай никогда не пользовался и, скорее всего, никогда не воспользуется. Николай опустил конверт в почтовый ящик. Он снова зашагал к своему дому, мысленно представляя себе характерные черты своего Феди, его сильный акцент, мелодичный голос, то, как шапка-ушанка идеально обрамляла его лицо, его черные как смоль локоны, его глубокие красные глаза и так далее. Николай был одержим желанием вернуть своего Федю, он злился на Дазая, на мальчишку, который завидовал его счастью, на мальчишку, который вызывал у него невероятную зависть, потому что этот мальчишка был связан с Фёдором так, как он сам представлял себе связь со своим близким другом. Николай стоял у своей кровати. Он откинул одеяло с узором в виде арлекина — этот узор идеально описывал и олицетворял его. Он надеялся, что это письмо помешает Дазаю и его Феде заигрывать друг с другом и положит этому конец. Николай лег на спину и устремил свой печальный взгляд на простой потолок. Он постепенно закрыл глаза. Единственным, с кем он встречался взглядом, был Федор. Федор был единственным человеком, которому он позволил бы заглянуть в глубины своей души, если бы она у него была. Тем не менее, когда он наблюдал за общением Дазая и Федора, у него сердце кровью обливалось. Он заметил, что Дазай был единственным, на кого Федор смотрел так пристально, единственным, с кем он вступал в прямой зрительный контакт, единственным, от кого он не мог отвести взгляд. Казалось, что душам этих двух мальчиков нужно воссоединиться с их двойниками, чтобы утолить жажду высшей формы близости и единения. Николай уснул, размышляя о том, почему его душа никогда не подвергалась столь тщательному изучению. Неужели Федор действительно считал его таким банальным и примитивным по сравнению с этим новообретенным интеллектуальным соратником? Осаму Дадзай заглядывал в свой почтовый ящик раз в два месяца. Совершенно случайно в это субботнее утро он решил проверить, нет ли там писем, адресованных ему. Совершенно случайно он нашел письмо, адресованное ему. Лицо Дадзая выразило недоумение. Единственным человеком, который мог бы отправить ему письмо, был Федор, но, увы, он знал, что это не Федор: он видел почерк Федора, когда тот старательно делал пометки на нотах. Этот почерк был забавным, размашистым и полным жизни. К тому же он был вполне разборчивым — Федор писал неаккуратно, потому что делал это быстро, в такт своим мыслям. Удивительно, но, несмотря на неразборчивость, слова были связными. Иногда Федор писал курсивом — обычно, чтобы поставить свою подпись под заданием или просто для того, чтобы его рукописная проза была изящной и красноречивой. Он подозревал, что тот, кто отправил это письмо, сделал это не из лучших побуждений. Дазай вошёл в свою квартиру. Подойдя к спальне, он не переставал удивляться. Он взял со стола нож для бумаги и аккуратно разрезал конверт — он не хотел повредить содержимое. Письмо было напечатано на машинке. Теперь стало очевидно, что это письмо написал не Фёдор. Фёдор был из тех, кто изливал свои самые искренние чувства на бумаге, особенно для тех, кого он ценил и любил, особенно для Дазая. Дазай знал эту правду, и однажды Федор упомянул о ней. Более того, шрифт был Comic Sans, а Федор всегда печатал шрифтом Times New Roman в формате Modern Language Association. В этом документе даже не было двух пробелов между словами. Это было неформально. Дазай держал газету обеими ладонями, зажав ее большим, указательным и средним пальцами. Его взгляд скользнул вверх, к первой строке. Затем он начал вчитываться в эти неформальные слова и подозрительную манеру изложения. «Дорогой Дазай, или, лучше сказать, Осаму, В последнее время ты слишком много времени проводишь с моим лучшим другом. Мне не нравится, что ты совсем отбила его у меня. Вы двое проводите время наедине. Вы практически пара. Вот что я тебе скажу, Дазай. Сначала Федя был моим лучшим другом, и я был влюблен в него с тех пор, как мы сблизились. Никогда прежде я так не нуждалась в ком-то, никогда прежде я не отказывалась от стремления к свободе, никогда прежде я не раскрывалась перед кем-то так, чтобы кто-то по-настоящему понял меня, как это делает Федя. Я люблю его всем сердцем, и без него моя жизнь была бы безнадежной. Ты разрушаешь мою жизнь, ты лишил меня средств к существованию. Федя — самое важное, что у меня есть. Он принимает меня, я его забавляю, он находит меня интересной и понимает мою натуру. Я восхищаюсь им, хотя должен бы его ненавидеть, ведь он во многом придерживается взглядов, с которыми я не согласен. Его принципиальность, ум, проницательность, способности практически ко всему, стратегический склад ума, вера, страсть и решительность — все эти качества делают его замечательным человеком. Возможно, я никогда не пойму его любви к тому, каким могло бы быть человечество и чего он надеется достичь, но я точно не могу понять, почему он предпочел какого-то жуткого скрипача интригующему и умному арлекину. Возможно, по сравнению с ним я не так уж умен, но я не глуп и поступил глупо, не поговорив с тобой раньше. Теперь ты мой враг. Я пойду за тобой до самого дома. Я найду твои аккаунты в соцсетях и отправлю твой развратный контент твоим опекунам. Я найду на тебя компромат и расскажу Феде правду о тебе. Скоро он снова будет моим по праву, скоро ты проиграешь. Я верну его. Он для меня единственный, понимаешь? - Гоголь, Николай. Дазай на мгновение задумался, пытаясь осмыслить бессвязную гневную тираду, которую только что прочитал. Затем он усмехнулся про себя. Федор знал, что Дазай — дегенерат, и что бы ни сказал ему Николай, это лишь подогрело бы его интерес к дорогому Осаму. Иногда он не понимал, что в нем нашел Федор, но слова Николая о стремлениях Федора пролили свет на то, что он давно пытался постичь: Федор видел в нем то, чего не видели многие, — искру человечности, настоящую человечность со всеми ее недостатками и потенциалом стать относительно безупречной. Внезапно он понял, почему Федор считал его произведением искусства: для Федора он был несовершенным совершенством, воплощением нереализованного потенциала. Это озарение вызвало у Дазая слабую, польщенную улыбку. Это была искренняя улыбка, что случалось с ним редко. Федор действительно польстил ему, как он и представить себе не мог. Его охватило чувство самодовольства. Он знал, чего у него никогда не было и что никогда не было бы у Николая: у него было все, что Федор одновременно обожал и презирал, а не то, что Федор получал удовольствие контролировать и осуждать. Николай зловеще притаился у дома Федора. Он осторожно заглянул в окна. Федор был дома один, и в доме царила кромешная тьма. Николай не мог взобраться по стенам, а поскольку он не был Рапузнелем, то не мог использовать свою длинную косу, чтобы проникнуть в спальню Федора и усыпить его. Федор только что закончил ежедневную тренировку на виолончели. Он лежал на кровати на животе. Перед ним лежал лист бумаги в линейку. На этом листе он с помощью пера и чернил сочинял собственное музыкальное произведение. Он пытался создать сонату для виолончели. Вдохновителем этого произведения, его музой был не кто иной, как его дорогой, любимый Осаму. Поэтому он назвал произведение «Нотр-Дам». Он верил, что у него и его самого любимого человека есть что-то общее, и поэтому он мог лелеять и совершенствовать Дазая. Он верил, что вместе с Дазаем они смогут достичь величия, верил, что с Дазаем он всегда будет слышать великолепные мелодии Чайковского, свои самые любимые звуки. Вместе с Дазай в «Па-де-де» истинное спасение, иллюзия свободы обрушатся на человека, грешники и праведники будут повержены, грешники предстанут перед судом за свои преступления — свершится возмездие. Его рука вела перо, чтобы написать неземной вальс, сонату, которая успокоит любой хаос, любое зло. Его рука направляла перо так же, как он направлял бы души тех, кого можно спасти, а его бумага, его слова говорят о его дорогом Осаму. Музыка была бы умиротворяющей, и этот покой сохранялся бы до тех пор, пока Дазай был бы рядом с ним. Бумага позволяет воплотить его утопию в жизнь, чернила — это кровь тех, кто выступал против него, тех, кто грешил, а перо — инструмент свободы, созданный для того, чтобы смягчать эмоции и спасать тех, кто читает написанное. Осаму Дазай был бы самой важной нотой и самым важным словом в его творчестве. Без их мелодии, без уникальной совместимости Дазая с ними его утопия не смогла бы раскрыться в полной мере. В конце концов Николай вышел из помещения. Он еще не раз будет следить за Федором. Нет, он еще не раз будет предаваться печали и сокрушаться. Ему нужно было снова обрести своего Федю, ему нужно было снова стать тем, кому он был предан, — Федор был предан своим целям, а Дазай был недостающим кусочком пазла, и поэтому он предан ему, предан этой идеальной гармонии. В течение следующих нескольких дней Николай следил за Фёдором, стал более бдительным за обеденным столом и внимательнее прислушивался к разговорам Дазая и Фёдора. Хотя ему было очень больно наблюдать за их общением, он должен был знать всё об их отношениях, чтобы положить им конец и полностью устранить этого соперника, даже ценой собственных эмоций — которые он и так часто игнорировал. Ему претило то, насколько человечным он себя порой ощущал, и, сам того не подозревая, это было одной из причин, по которой Федор его отталкивал. Федора привлекала человечность в других, особенно его идеализированное представление о человечестве и о тех, кто стремился соответствовать этому идеалу. Николай каждый вечер провожал Фёдора до дома. Когда его попытки собрать информацию о возлюбленном ни к чему не привели, он стал уделять больше внимания тому, где бывает Дазай. Со временем его действия становились все менее скрытными. В это же время Фёдор начал проводить с Дазаем все больше времени — сначала по выходным, а потом и каждый день. Он никогда не испытывал такого влечения к другому человеку и никогда не стремился поддерживать с ним связь. С каждым днем ревность Николая разгоралась все сильнее. Фёдор и Дазай сидели на скамейке в парке. Снег падал на их обувь и брюки. Кожа Фёдора была холоднее, чем обычно. Их с Дазаем пальцы переплелись. Его эпидермис, как и всегда, напоминал кожу эктотермных животных. Дазай прислонился к плечу Фёдора. Они уже довольно долго сидели в тишине, в умиротворяющей тишине. Зимний пейзаж навевал на них спокойствие. С Дазаем Федор чувствовал себя чистым, как белоснежный снежный покров, он ощущал просветление, нирвану. С Фёдором Дазай чувствовал, что его понимают, но не ощущал себя человеком, и, похоже, никто и никогда не сможет изменить точку зрения Дазая. Он видит в Фёдоре кого-то похожего на себя и не может понять, что этот мальчик — обычный человек, и не может понять, как Фёдору удалось разглядеть человечность в его душе, в их душе. Фёдор часто говорил так, будто превзошёл человечество, и это ещё больше усиливало чувства Дазая. Их отношения были воплощением загадки, которую могли разгадать только они двое. Их отношения невозможно было повторить в их первозданном виде. Взгляд Дазая скользнул по лицу Федора, и тот залюбовался им. Он ненавидел себя за это, но не мог не восхищаться красотой этого стоика. Дазай приоткрыл губы и заговорил: «Я доволен тобой, мяу-мяу. Впервые я чувствую, что меня по-настоящему понимают». — Лицо Федора исказилось от удовольствия. — И, полагаю, я мог бы сказать то же самое о тебе, мой дорогой Осаму, — тихо усмехнулся Федор. Его тонкие пальцы на мгновение коснулись волос Дазая, а затем он нежно погладил его по голове, словно котёнка. Николай смотрел на них издалека. Он снова был на взводе. «Осаму, дорогой, надеюсь, ты понимаешь, что я воспринимаю нашу дружбу не просто как мимолетное увлечение, — его тон был мягким, но решительным, и он говорил с той же страстью, с какой поклонился своей виолончели в тот день. — Дорогая, ты — все, о чем я мечтал и чего желал, я предан и верен только тебе, и больше ни с кем не чувствую такой душевной близости». От этих слов щеки Дазая покраснели, хотя, возможно, это было из-за обморожения. «Я очень рад, что ты так ко мне относишься». «Теперь, если ты действительно готова полностью посвятить себя мне, нам нужно поговорить об этом... Осаму, дорогая, когда ты признаешься мне в своих чувствах, докажешь, что согласна с тем, что мы единое целое и созданы друг для друга?» — размышлял Федор. Дазай задумался над этим вопросом. Что на самом деле будет означать, если я свяжу свою жизнь с Фёдором? Это значит, что я соглашусь помогать ему в его стремлениях, это значит, что я должен полностью посвятить себя кому-то. А что, если мне это надоест? Хотя я в этом сомневаюсь. А что, если ему надоем это? Что, если он заглянет мне в душу и поймёт, что я не человек и не заслуживаю такой преданности? Он меня не любит, а я не хочу и не заслуживаю любви, как и он. Возможно, если бы он увидел, насколько я испорчена внутри, он бы меня принял. Стоит ли рисковать? Стал бы он пытаться меня исправить? Хочу ли я, чтобы меня исправляли? Что я сделаю для него и что он сделает для меня? Позволить ли ему спасти мою душу и, в свою очередь, помочь ему спасти души многих людей, или отстраниться, избавить его от бремени и позволить себе быть проклятым в его мире вместе со всеми остальными? Позволит ли он мне быть проклятым? Спасет ли он меня в любом случае? «Тебе не нужно отвечать прямо сейчас, дорогая, так что прошу прощения, если я оказывал на тебя ненужное давление», — сказал Федор успокаивающим, мягким тоном. Дазай вздохнул с облегчением. Он уткнулся лицом в плечо Федора. Дазай хмыкнул: «Давайте ещё немного побудем в нашей зимней сказке, и я дам вам ответ максимум через неделю». Фёдор кивнул. Он явно был доволен. Николай подслушал их разговор. Он запаниковал. У него была всего неделя, чтобы разрушить их отношения, прежде чем они официально станут парой на всю жизнь. Николай помчался в свою резиденцию. Ему нужно было придумать новый, более продуманный план, и сделать это как можно быстрее. Краем глаза Федор заметил Николая. На его лице появилось явно недовольное выражение. Он сверлил взглядом Николая, и в его глазах читалась досада — раньше в них светилась самодовольная улыбка. Зрачки сузились, хотя раньше были расширены, — теперь он мог испытывать только ярость. Он нахмурился. Выражение его лица говорило само за себя. Оно означало, что Николай поплатится за свое вмешательство. Фёдор не хотел, чтобы его первая настоящая привязанность была разрушена из-за какого-то придворного шута с проблемами в отношениях. «Федор, с тобой все в порядке? Я чувствую, как напряглись твои мышцы в плече». Акцент Федора был густым от чистого раздражения: "Николай пытается саботировать нас, и я не позволю этому саботажнику добиться успеха". Выражение лица Дазая потемнело. Он чувствовал, что Федор должен быть предан ему в этот момент. Спокойное поведение Дазая теперь сменилось той же сильной яростью, которую чувствовал Федор. "Ничто и никто не должны омрачать нашу общую связь." "Согласен." Прошло несколько дней, и Федор с Дазаем вздохнули с облегчением, радуясь, что не столкнулись с Николаем. Каждый учебный день они даже обедали в библиотеке. Раньше такое случалось редко, но из-за растущей собственнической позиции Федора и стараний Николая уединение стало идеальным местом для одного из немногих перерывов в течение учебного дня. В тот день у Фёдора после школы был урок фехтования. К сожалению, Дазай был свободен по средам. Их вчерашний шахматный поединок был захватывающим, после игры они поцеловались, а потом кое-что ещё. После первого раза это стало привычным делом. Проходя мимо велосипеда Фёдора по дороге домой, Дазай почувствовал, как его охватывает одиночество. Он скучал по теплоте Федора, по его холодной коже и манере держаться, по его красноречию, страсти и глубине его загадочной сущности. Николай задумал похитить Дазая, о чем тот не подозревал. Он собирался схватить его по дороге домой и пытать до тех пор, пока тот не сдастся и не выдаст своего Федю. Николай тихо шел в такт каждому шагу Дазая. Хруст хлопьев цвета слоновой кости гармонировал с их шагами. Но это была не та мелодия, которую они с Дазаем исполняли вместе. Дазай услышал другие ноты, другую тональность. Он тут же повернулся к Николаю. Их взгляды встретились, и в них читалась горечь. "Ну и ну, неужели это пресловутый вор Федя?" "Неужели это пресловутый клоун?" "Ты можешь пойти со мной мирно, но я без колебаний применю силу." "О, я в курсе этого", - усмехнулся Дазай, "Тем не менее, я продолжу свой путь домой, и я, безусловно, не позволю тебе все испортить. Он не хотел тебя. Прими это." Это привело Николая в ярость. Его вены наполнились адреналином, чистая ярость затмила его склеры. Он внезапно бросился на Дазая, но словно какое-то божественное провидение сотворило чудо: Федор схватил Николая за косу, прежде чем тот успел дотронуться до его дорогого Осаму. Николай застонал и поморщился от боли. Он охнул, упав спиной на заснеженную мостовую. "Как трогательно", - пробормотал Федор. "Гоголь, ты потерял всякий интерес, который у меня когда-то был к тебе. Этот поступок был действительно оскорбительным, и из-за этого мы больше не будем общаться". Николай почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза. Его одежда промокла насквозь, и он едва не получил сотрясение мозга. В этот момент он выглядел жалко. Николай был подобен бездомному псу, цепляющемуся за единственного человека, который редко приносил ему угощения и ласку. Его любовь оставалась безусловной, пока он смотрел, как двое мальчиков вместе уходят навстречу закату. В тот вечер Николай рыдал в подушку. Почему я ему не подхожу? Он единственный, кто когда-либо меня понимал, единственный, ради кого я жертвую всем, во что верю. Я без памяти влюблен в него и предан до безумия, но он по-прежнему выбирает Дазая? Почему? Почему? Почему он не видит, какой потенциал у нас обоих? Теперь Федор и Дазай спокойно проводили время вместе. Николай полностью исчез из их жизни. Они продолжали репетировать оркестровые партии для концерта. Каждый день они говорили о чем-то глубоком и философском. Они вместе читали романы в библиотеке, и так официально появился их маленький книжный клуб. Федор старался оградить Дазая от любого внешнего вмешательства и влияния, и Дазай был доволен. Он был доволен преданностью Федора. Это было приятное чувство, но он чувствовал, что не заслуживает его. Иногда он надеялся, что Федор не бросит его ради кого-то с более чистой душой и более человечным. Он надеялся, что Федор не будет считать его таким же мерзавцем, каким он считал себя сам. Эти сомнения вскоре поглотили Дазая, и однажды он не пошел в школу. Федор скучал по своему товарищу. Вскоре тоска сменилась гневом. Он подозревал, что Николай причастен к этому загадочному исчезновению. Николай обедал в темном коридоре за углом. Он наказывал себя одиночеством — Николай ненавидел оставаться наедине со своими ужасными мыслями и эмоциями, от которых стремился избавиться, тем более что эти эмоции продолжали терзать его и служили напоминанием о том, что он потерял самое дорогое, что у него было, и что, несмотря на ненависть к человечеству, он никогда по-настоящему не хотел терять своего Федю. Он был в отчаянии. Фёдор шагнул к Николаю. Его окружала аура ярости. Эта ярость была подобна вспышке миллиардов умирающих звёзд. Николай почувствовал, как к нему приближается эта энергия. — Гоголь, — холодно произнес Федор. Николай осторожно поднял глаза. — Осаму сегодня нет. Что ты с ним сделал? Николай был в полном замешательстве. На его лице читалось искреннее недоумение. «По правде говоря, я ничего не сделал. Я сдался, Федя…» — робко заметил Николай. Федор увидел искренность в его глазах. Он часто смотрел Николаю в глаза, чтобы понять, говорит ли тот правду. Федор часто вглядывался в глубины душ окружающих, чтобы понять, насколько они добры и честны. — Я верю тебе, Гоголь, — Федор сделал паузу, прежде чем продолжить. — У меня есть предложение, — Николай заинтересовался, и в его душе затеплилась надежда. — Если ты поможешь мне найти моего дорогого Осаму, возможно, я снова буду к тебе благосклонен. Но если мы не сможем его найти, я тебя отвергну. — Николаю такой расклад понравился. В конце концов, он был любителем рисковать и редко просчитывал последствия своих рискованных поступков. Для него жизнь не была похожа на шахматы, как для Федора. Его тактика заключалась в простом подсчете: как только он найдет Дазая, Николай будет устранен навсегда, принесен в жертву ради поимки его черного короля. "Я помогу тебе, Федя. Я все еще забочусь о тебе ..." он замолчал. Федор проигнорировал это последнее дополнение. Николай просто хотел сделать своего Федю счастливым, даже если это означало пожертвовать своими шансами быть с ним; он предпочел бы быть для него незаменимым знакомым, чем никем. Николай ненавидел, когда его контролировали, но если бы Федор контролировал его, если бы этот контроль приносил Федору удовлетворение, он отказался бы от своих убеждений и подчинился его воле. Благодаря склонности Николая к сталкерству и интеллекту Федора им удалось найти Дазая к концу обеденного перерыва. К удивлению Федора, Дазай с прошлой ночи проводил время с другим мужчиной. Они узнали об этом, заглянув в электронную почту Дазая. Федор прочитал письмо, которое Дазай переслал этому парню. Вкратце, Дазай предложил ему возобновить отношения. Он написал много цветистых комплиментов мальчику. Он сказал ему, что скучает по красоте его натуры, красоте его неземной человечности, красоте его ярости, красоте его агрессии по отношению к нему. В электронном письме он назвал этого мальчика "Чиби". Федор чувствовал себя преданным. Николай сочувствовал ему, несмотря на его попытки саботировать два дня назад. Федор почувствовал, как часть его сущности погибает. В голове у Фёдора царила пустота, он не находил слов. Затем он разочарованно вздохнул. Глупо было полагать, что он когда-нибудь добьётся желаемого. Его идеал был слишком специфическим. Фёдор считал, что преследовать Дазая бессмысленно, если тот хочет посвятить себя этой Чиби, этой Чуе Накахаре. Он надеялся, что Дазай как-нибудь поплатится за своё предательство. Фёдор никогда не чувствовал себя брошенным. Он надеялся, что Дазай поплатится за это ужасной смертью, и в этом случае, по его мнению, Дазай не должен был получать удовольствие от боли (он бы точно не стал душить мальчика). Федор повернулся к Николаю. Он вздохнул и произнес печальным голосом: «Я все улажу. Будь благодарен за мое великодушное предложение и больше ничего не говори». Николай подчинился и радостно кивнул. К нему постепенно возвращалась прежняя живость. «Можно ли мне теперь проявлять к тебе физическую привязанность?» "Будь полностью одет и надень перчатки, и тогда мы сможем держаться за руки." Мой дорогой Осаму — единственный человек, с которым я чувствую себя достаточно комфортно, чтобы принимать и дарить физическую близость. Николай и Фёдор проводят вместе несколько приятных недель. Фёдор часто был «слишком занят» для Николая, но Николай был доволен тем временем, которое они проводили вместе. Фёдору их занятия не казались такими же увлекательными и стимулирующими, как то, чем он занимался со своим дорогим Осаму. Иногда Николай развлекал его и удовлетворял его нарциссические желания. Тем не менее никто не мог исполнить все его прихоти и желания так, как это делал Дазай, причём без особых усилий. Его чувства выходили за рамки влюбленности. Его одержимость их общей душой, его вера в то, что Дазай может стать ключом к его утопии, превосходили обычную любовь, негодование, отвращение и все слова, которые только можно найти в лексиконе. Никакими словами нельзя описать идеальную симфонию Федора и то, насколько скрипач был важен для красоты этой музыки.