Воск, миндаль и чёрное зеркало

Вечер в гостиной Гриффиндора всегда обладал особым свойством сгущать пространство: тяжёлые алые портьеры, казалось, впитывали в себя шум сотен мелких разговоров, треск поленьев в камине и бесконечный шорох перьев по пергаменту, создавая уютную, но душную атмосферу, которая в начале седьмого курса начала вызывать у Гермионы странное чувство клаустрофобии. Она сидела в своем любимом кресле, обложившись томами «Нумерологии продвинутого уровня», пытаясь сосредоточиться на вычислении вероятностных векторов, но тихий смех Джинни и приглушённый, отрешённый голос Луны Лавгуд, доносившийся с ковра у самого камина, постоянно сбивал её с ритма, заставляя перечитывать одну и ту же строчку о влиянии семерки на детерминированные события. Джинни, чьи огненные волосы в свете пламени казались почти чёрными, раскладывала на низком столике старую колоду карт, которые выглядели слишком потёртыми для обычного «Взрывного дурака», а Луна, склонив голову набок так, что её серьги-редиски колыхались в такт дыханию, вглядывалась в глубокую серебряную чашу с водой, куда они только что капнули растопленный воск. Гермиона намеренно громко перелистнула страницу, надеясь, что этот сухой, академический звук вернет её в мир логики, но когда Джинни позвала её, голос подруги прозвучал настолько вкрадчиво и настойчиво, что проигнорировать его без того, чтобы не показаться высокомерной, было невозможно. — Гермиона, ну право слово, оставь свои графики хотя бы на пятнадцать минут, — Джинни задорно встряхнула колоду, и карты издали мягкий, шелестящий звук, похожий на шёпот в пустом коридоре. — Мы не вызываем демонов, мы просто смотрим на «тени вероятностей», как говорит Луна, и нам не хватает третьего человека для замыкания круга, а ты ведь всегда ратовала за полноту экспериментальных данных. Гермиона вздохнула, аккуратно заложив страницу тонкой полоской кожи, и спустилась на ковёр, чувствуя коленями жёсткий ворс и тепло, исходящее от углей; она приняла это приглашение с выражением лица человека, соглашающегося на осмотр у дантиста – с вежливым, профессиональным скептицизмом. — Магическое гадание – это оксюморон, Джинни, — произнесла она, поправляя манжеты своей мантии и стараясь, чтобы её голос звучал максимально сухо и приземлённо. — Это либо считывание микровыражений лица гадающего, либо чистая математическая случайность, которую наш мозг, склонный к поиску паттернов, ошибочно принимает за судьбу. Джинни осуждающе, но с игривой улыбкой покачала головой, явно не соглашаясь ни с одним из сказанных слов. — Но если вам нужно «замыкание круга» для симметрии, — Гермиона выдохнула. — Я готова составить компанию. Луна посмотрела на неё своими огромными, немигающими глазами, в которых отражалось пламя камина, и протянула руку, чтобы коснуться пальцев Гермионы – её ладонь была неожиданно холодной. — Иногда паттерны ищут нас сами, Гермиона, — тихо проговорила Луна, и в этот момент Джинни перевернула первую карту, которая легла на стол с глухим стуком, словно упавший камень. На пожелтевшем картоне была изображена фигура в терновом венце, запутавшаяся в тонких нитях, которые вели к невидимому кукловоду в облаках – «Узел Судьбы». Гермиона едва заметно фыркнула, отмечая про себя банальность символики, но когда Джинни вытянула вторую карту – «Пылающую Башню», а затем третью, на которой была изображена женщина с лицом, скрытым маской, держащая в руках разбитое зеркало, в воздухе словно что-то изменилось. Запах жжёной корицы и древесного дыма стал острее, почти колючим, и Гермиона почувствовала, как по затылку пробежал лёгкий холодок, который она тут же приписала сквозняку из-под неплотно закрытого окна. — Ого, — выдохнула Джинни, и её веселое лицо на мгновение приобрело серьёзное, почти испуганное выражение. — Это не просто «встреча с незнакомцем», Гермиона. Это знак «Обсессио Фатум» – роковой страсти или опасной одержимости, которая разрушает старую жизнь до основания. Смотри, карты ложатся треугольником вокруг твоего сектора. — Это всего лишь старая бумага и типографская краска, — отрезала Гермиона, хотя её сердце почему-то пропустило удар, когда она увидела, как Луна начала помешивать воду в чаше, где застывший воск принял странную, ломаную форму, напоминающую острый кинжал или тонкую женскую руку с длинными пальцами. — Видишь эту линию? — Луна указала на тонкий след на поверхности воды. — Она ведет к тени. Кто-то, кто уже ушел, но все еще здесь. Кто-то опасный, чья сила подпитывается твоим отрицанием. Знаешь, это похоже на почерк тех, кто связал свою жизнь с тьмой... или жил в ней долгое время. Чёрная страсть, выжженная земля. — Ну конечно, — Гермиона нервно рассмеялась, и этот смех прозвучал в тишине гостиной слишком резко, почти истерично. — Кто же это может быть в твоей системе координат? Антонин Долохов? Ой, подождите, я забыла, что он хотел убить меня в Отделе Тайн. Или, может быть, это сама Беллатрикс Лестрейндж решила явиться мне в виде восковой кляксы? Имя сорвалось с её губ прежде, чем она успела его обдумать, и оно повисло в воздухе, тяжёлое и неуместное, как запах гнили в цветущем саду. При упоминании Лестрейндж Джинни заметно вздрогнула, а пламя в камине на мгновение присело, как от порыва ветра, отбросив на стену длинную, искривлённую тень от кресла, которая на секунду показалась Гермионе силуэтом высокой женщины с пышной копной спутанных волос. — Не говори так, — прошептала Джинни, прижимая ладонь к груди. — С этим не шутят. Она – это само воплощение безумия и... — И чего? — Гермиона резко выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с непонятным, колючим волнением. — И злодейства? И жестокости? Это всего лишь человек, Джинни. Психопат со сломанной моралью и извращённым чувством преданности, но всё же человек, подчиняющийся законам биологии и физики. Мой мозг просто выбрал самое яркое воплощение понятия «опасность», потому что вы тут нагнали тумана. Джини и Луна переглянулись. — Это называется ассоциативным замещением. Я читала об этом у магловских психиатров, — победоносно поставила точку Гермиона. Она встала, демонстративно отряхивая мантию от невидимых пылинок, стараясь не смотреть на карты, которые всё ещё лежали на столе в том же тревожном порядке. — Гадание окончено? — спросила она, надевая маску вежливого безразличия. — Мне нужно закончить главу, а завтра у нас сдвоенное Зельеварение, и я не намерена позволять суевериям влиять на мою успеваемость. Луна ничего не ответила, она лишь продолжала смотреть в чашу, где воск медленно оседал на дно, и Гермионе показалось, что на губах девушки заиграла странная, печальная улыбка. Возвращаясь к своему столу, Гермиона чувствовала на себе взгляды подруг, и её шаги по каменному полу казались ей слишком громкими, словно она шла не по уютной гостиной, а по пустому залу суда. Она снова открыла книгу, но буквы начали расплываться, складываясь в причудливые узоры. Вместо уравнений она видела острые углы воскового кинжала, а в ушах всё еще эхом отдавалось имя, которое она сама же и произнесла. «Беллатрикс», – повторила она про себя, пытаясь препарировать это слово, лишить его силы, превратить в набор звуков. «Бел-ла-трикс. Теперь на латыни. Bellatrix – воительница. Третья по яркости звезда в созвездии Ориона». Это было просто слово. Имя врага. Но почему тогда её пальцы, сжимающие перо, слегка дрожали, а кончик языка непроизвольно коснулся нёба, словно пробуя вкус этого имени, которое теперь, казалось, заполнило всё пространство вокруг неё, вытесняя запах чернил и старой бумаги ароматом дорогого, едва уловимого и горького парфюма, которого здесь просто не могло быть? Гермиона тряхнула головой, решительно обмакнула перо в чернильницу и вывела первую цифру, надеясь, что математика спасет её от того, что она только что впустила в свои мысли. Она ещё не знала, что совпадения уже начали выстраиваться в безупречную, пугающую цепочку, и что завтрашний день приподнесёт первую деталь в мозаике, которую ей придётся собирать против своей воли.