Воск, миндаль и чёрное зеркало

Рождество в Хогвартсе в этот год не принесло с собой привычного ощущения праздничного покоя; замок, почти опустевший и занесённый снегом по самые окна первого этажа, казался огромным, выбеленным скелетом, внутри которого жизнь теплилась лишь в нескольких очагах. Гарри и Рон уехали в «Нору», и Гермиона, оставшись в башне почти в полном одиночестве, наслаждалась тишиной, которая всё чаще ощущалась как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Утром двадцать пятого декабря она обнаружила у подножия своей кровати единственный свёрток, обёрнутый в нетипичную для праздника ткань, – его стягивал плотный матовый чёрный бархат, который, казалось, поглощал скудный свет зимнего утра. Она долго сидела на краю постели, не решаясь протянуть руку, чувствуя, как внутри неё борется привычная осторожность с тем новым, жадным любопытством, которое за последние недели стало её постоянным спутником. Когда её пальцы наконец коснулись ткани, она ощутила под ними странное, пульсирующее тепло, словно подарок был живым существом, впавшим в анабиоз. Внутри не было ни записки, ни имени отправителя, лишь антикварный флакон из непрозрачного стекла с притёртой пробкой, внутри которого переливалась густая, маслянистая жидкость цвета запекшейся крови. — Неужели Джинни решила подарить мне что-то по-настоящему дельное, — произнесла она, и её голос в пустой спальне прозвучал как попытка убедить саму себя в том, что солнце всё еще встает на востоке. — Вероятно, это какой-то редкий экстракт для продвинутого курса Зельеварения. Однако, когда она осторожно открыла флакон, комнату заполнил аромат, который она теперь знала лучше, чем запах собственных духов: горький миндаль, озон после грозы и едва уловимая нота дорогих, высушенных временем роз. Это был запах её наваждения, дистиллированный и заключенный в стеклянный скелет, и Гермиона, вместо того чтобы немедленно запечатать флакон и отнести его на проверку к профессору Макгонагалл, совершила нечто совершенно для неё нетипичное. Она нанесла каплю жидкости на запястье, там, где под тонкой кожей билась жилка, и почувствовала, как по телу прошла электрическая судорога, заставившая её зрачки расшириться до самых краев радужки. В ту же секунду замок словно вздохнул вместе с ней: тени в углах комнаты удлинились, приобретая почти осязаемую плотность, и Гермионе показалось, что она больше не видит в отражении оконного себя, но зато наблюдает за высокой женщиной с тяжёлой короной спутанных волос, которая стоит прямо за её спиной, положив руки ей на плечи. Ощущение было настолько реальным, что Гермиона почувствовала вес этих рук – ледяных и одновременно обжигающих, – и в её сознании, прорвав плотину разума, всплыло воспоминание, которого у неё никогда не могло быть: шёпот в тёмном коридоре, вкус дорогого вина и ощущение абсолютной, безграничной власти над чужой волей. Она резко вскочила, флакон выпал из рук, но не разбился, а мягко спружинил на ковер, будто бы подчиняясь иным законам гравитации. Гермиона подошла к зеркалу, её движения были дёргаными, неловкими, но взгляд, встретивший её в отражении, был взглядом опытного ловчего, а не студентки. Её смущение перед самой собой окончательно переросло в тревожное осознание: она больше не борется с образом Беллатрикс, она впитывает его, позволяя этой бурлящей энергии заполнять пустоты, оставленные её собственным, слишком правильным миром. — Это лишь химическая реакция на летучие вещества, — прошептала она почти по слогам, прижимая ладонь к губам, но пальцы её пахли новым подарком, и она, вопреки всему своему воспитанию и логике, не отняла руку, а глубоко и жадно вдохнула этот аромат, чувствуя, как внутри неё зарождается странное, запретное торжество. Она вышла из спальни и направилась к лестницам, ведомая ощущением сродни инстинкту, который гнал её туда, где замок хранил самые старые свои секреты. Не задаваясь целью, она шла по пустым залам, и её мантия завораживающе шелестела, как чешуя змеи, и каждый портрет на её пути провожал её взглядом, в котором читалось почти абсурдное понимание. Гермиона чувствовала, что она совершает падение, долгое и неотвратимое, но в этом падении было столько грации и столько смысла, что её рациональный разум, уставший от бесконечных «почему» и «как», просто закрыл глаза, позволяя телу вести её навстречу тому, что гадание когда-то назвало «роковой страстью».