Воск, миндаль и чёрное зеркало

Декабрьская сырость окончательно уступила место совершенно невыносимому холоду, от которого камни замка начинали стонать по ночам, и Гермиона, чья жизнь всегда была подчинена строгому расписанию и безупречной подготовке, впервые в жизни обнаружила, что время начинает утекать сквозь её пальцы, оставляя после себя лишь странные лакуны в памяти и чувство необъяснимой тревоги. Она сидела в библиотеке, пытаясь закончить объёмное эссе по Истории магии о восстаниях гоблинов в восемнадцатом веке, но её перо, обычно летевшее по пергаменту с аккуратной и решительной быстротой, то и дело замирало, как бы ожидая команды от кого-то, кто стоял за её спиной в густой тени книжных стеллажей. Когда она, наконец, перечитала последние несколько абзацев, написанных в каком-то полузабытьи под мерцание догорающей свечи, её сердце пропустило удар, а затем забилось часто и неровно, вызывая лёгкую тошноту: среди сухих дат и описаний экономических предпосылок восстания вдруг появились фразы, написанные её почерком, но в совершенно ином стиле – более размашистом, резком, с острыми хвостиками у некоторых согласных. Текст больше не повествовал о гоблинах; он описывал бальную залу в поместье Блэков зимой 1969 года, детализировал холодный блеск люстр из чёрного хрусталя и то, как дюпон платья резал кожу на ключицах молодой девушки, чей дебютный танец стал её первым шагом в сторону бездны. «Невозможно, — подумала Гермиона, чувствуя, как холодный пот выступает у неё на лбу, в то время как она лихорадочно пыталась вспомнить, из какого источника она могла почерпнуть эти подробности, ведь она никогда не интересовалась светской хроникой чистокровных семейств и уж точно не могла знать о цвете роз на том приеме. — Это криптомнезия? Да... Я, должно быть, случайно увидела это в какой-то книге по генеалогии и теперь мой переутомлённый мозг выдаёт это за мои собственные мысли, пытаясь заполнить пробелы в концентрации». Но рационализация на этот раз звучала жалко, почти как оправдание преступника, пойманного с поличным, и Гермиона, скомкав пергамент так сильно, что ногти вонзились в ладонь, поспешно спрятала его в сумку, озираясь по сторонам, словно ожидая, что мадам Пинс или, того хуже, кто-то из портретов обвинит её в литературном безумии. Она вышла из библиотеки, чувствуя себя физически грязной, будто чужие воспоминания были липкой субстанцией, которую нельзя было просто стряхнуть, и путь её к башне Гриффиндора пролегал через те части замка, где тени были особенно глубокими, а эхо её собственных шагов казалось ей слишком мягким, почти бесшумным. Её смущение, доселе бывшее лишь лёгким фоном, теперь переросло в нечто осязаемое – в зудящее чувство под кожей, заставляющее её поправлять манжеты мантии жестом, предательски похожим на тот, что она видела на фотографиях, и ловить себя на том, что она кусает нижнюю губу с той же высокомерной полуулыбкой, которая была визитной карточкой Лестрейндж. Происходящее всё меньше и меньше напоминало интеллектуальное любопытство, но зато уподоблялось инвазии, медленному замещению её личности другой, более мощной и древней, и Гермиона, запершись в ванной комнате для старост, долго смотрела на свое отражение в зеркале, затуманенном паром, пытаясь найти там прежнюю себя – ту, для которой самым страшным была ошибка в тесте, а не это тёмное, вибрирующее притяжение к женщине, которая была воплощением всего, что она ненавидела. — Ты – Гермиона Джин Грейнджер, — произнесла она вслух, и её голос, отразившись от кафельных стен, прозвучал неожиданно низко, с едва заметной хрипотцой, которая заставила её содрогнуться. — Ты студентка, ты рационалист, ты... ты не можешь чувствовать это. Но «это» уже пустило корни: странное, тревожное тепло внизу живота при мысли о том, как Беллатрикс могла бы произнести её имя; навязчивое желание узнать, каким на ощупь был тот самый черный шелк из её «галлюцинаторного» эссе; и, самое пугающее, осознание того, что её логика больше не была оружием защиты, а стала инструментом, который она сама использовала, чтобы оправдать свое погружение в эту иррациональную бездну. Она вышла из ванной, и в пустом коридоре ей почудилось, что за одним из доспехов мелькнул край чёрного подола, пахнущий озоном и горьким миндалем, но вместо того чтобы бежать, она замерла, вглядываясь во тьму с надеждой, которая была гораздо страшнее любого страха.