Опадающий обет сакуры

«В каждом неправильном решении есть момент, когда оно оказалось единственно верным».

Мысли о смерти редко откликались в его душе, словно напоминая ему зачем была дана жизнь. Быть главой клана Годжо — великая честь и большая ноша, с которой ему приходилось справляться изо дня в день, принимая тяжёлые решения и с какой-то стороны даже представляющие опасность для психики. Действия, совершённые им, никогда не были примером «как нужно делать», скорее это был пример «что не нужно делать, чтобы стать таким же». Но в то же время — последний момент боли перед облегчением казался самой заманчивой мыслью в его голове. Больно, тяжело, страшно — всё пустяки, когда следующая точка — смерть. Поход к старухе Чиёме стал завершающим моментом в этой мыслительной цепочке, в которой не было ни намёка на счастливое будущее для психически здоровых и уравновешенных людей. Как хорошо, что он к ним не относился. Для Киёхико душевные терзания были чем-то новым, неизведанным, далёким. Это было напоминанием, что даже если ты глава великого клана — ты не убережён от обычных человеческих эмоций, переломных моментов и событий, от которых невозможно убежать. Брак по расчёту — чушь, но такая заманчивая. Мысленно вернувшись к разговору со старухой, он вспомнил слова, сказанные ей, когда выпала первая карта. Он — всего лишь марионетка в этой игре, которую затеял Макото. Но если он настолько незначительная фигура, какой смысл сидеть сложа руки и давать право решать за себя? Да, пусть нынешнее знание не приносит никакого удовольствия, но зачем это терпеть? Дай Макото волю — и тот сядет ему на голову. Такой расклад не устраивал. Значит пора менять свою позицию и «подстраиваться» под предложенные правила. И всё же, что он теряет соглашаясь на это? Ничего. Если сила оправдает ожидания, то клан Годжо будет ещё более величественным. Тогда в чём смысл винить себя? Зачем желать себе смерти? Информация не стоила настолько высокой цены, пусть даже если старуха ничего толком не сказала. У Киёхико были карты в рукаве, припрятанные на самый последний случай. Значит, сначала он воспользуется всем, что может получить каждый прежде чем пользоваться последним козырем. — Я приму это, — начал он своё рассуждение пока шёл по узкой тропинке, ведущей до родового поместья и пару раз скользнув взглядом по верхушкам деревьев, продолжил: — А потом решу: действительно ли это вклад в будущее, как сказала старуха или пустая трата времени. Эти мысли завершили его монолог и он почувствовал, как уголки губ сами тянутся вверх, создавая улыбку — ту саму, холодную, слегка кривую. Мысль о собственной смерти ушла не сразу. Она сопротивлялась, цеплялась за рёбра, словно за последнюю надежду, и Киёхико пришлось приложить усилия, чтобы отлепить её от себя. А следом пришла другая, более сильная эмоция: азарт. Ведь этот договор мог заиграть другими красками, стоит ему немного приложить усилий и поменять правила игры на свои. Смерти себе после этих размышлений он больше не желал. Теперь ему хотелось получить от этого «договора» всё, что только можно и даже больше. — Макото должен был знать, кому предлагает игру, — проговорил он, поднимая голубые глаза к небу, в которых теперь плескался чистый, неподдельный азарт. Таким он не чувствовал себя… не помнил когда. И это желание пугало. Но страх он спрятал глубоко в себя, туда, где держал все сомнения. — В играх такого рода всегда находятся те, кто платит собой, даже не делая ставки. — повторил он собственную мысль, прочно закрепляя её в голове, словно проверяя её на прочность. Платили и те, кто даже не знал, что игра идёт. Многие, о том, что ставка уже сделана, даже не догадывались. А догадывался ли он сам? Этот вопрос Киёхико задал себе уже на пороге поместья и тут же отмёл его. Потому что ответ «нет» — не принимался. • • •

17 февраля, 1990 год. Киото, Япония.

Поместье клана Ханасуми.

Маюми, сама того не заметив, начала проводить всё больше времени на террасе поместья, не выходя за пределы собственной комнаты. Времяпровождение с ребёнком и редкими служанками по утрам, в обед и по вечерам стало традицией. Странной, но вполне работающей. Сегодняшний день исключением не стал. Амарэи заснула, а она устроилась на холодном полу террасы, поджав ноги к груди, смотря на алый, почти кровавого цвета, закат, который медленно опускался на территорию. Птицы щебетали, свидетельствуя о скором начале весны и первых тёплых деньков. Была ли она рада этому? Всё зависит от того, с какой стороны на это посмотреть. Маюми весну очень любила, по той причине, что она была рождена в первые дни марта. Восхищалась весной за красивые цветения сакуры, нежно розовые лепестки, которые опадали в конце марта и в начале апреля. Любила и ненавидела одновременно. Любовь к сакуре и её цветениям стала причиной, по которой её отдали замуж именно за Макото. Клан Ханасуми не был скуп на декоративные виды деревьев мелкопильчатой вишни. Ей всегда казалось, что этот род — живое воплощение этих красивых лепестков. Такой же нежный, хрупкий, красивый, недолговечный. Но если смотреть с другой стороны — сакура самый непредсказуемый вид. Особенно её ответвления. Три месяца после декабря казались самыми длинными, запутанными и странными с любой стороны, с какой Маюми старалась не смотреть. Но при этом — самые короткие. Она ловила себя на том, что не может вспомнить, что было вчера, зато навсегда запомнит тот разговор. Тот выбор, данный ей Макото в этот злополучный день стал последней каплей в этом бесконечном море утешений, оправданий и надежды на лучшее. Кого бы она ни начинала винить — сама знала, что её муж — настоящий урод, как человек. — «Ты не незаменима, Маюми. Держи это в голове каждый раз, когда решишь со мной спорить.» — «Предлагаешь развод?» —« Нет, что ты… Какой развод? Я тебе его не дам, хоть трупом тут ложись.» — «Тогда в чём смысл наших отношений?» — «А смысл в том, милая… Что у тебя нет варианта сбежать, уйти, отказаться… Ты или делаешь, что я хочу… Или становишься бесполезной. Что ты выбираешь?» — «Я согласна». — сказала она тогда, надеясь на лучшее, но сейчас ей казалось, что голос в тот день звучал увереннее, чем это было на самом деле. Этот проклятый разговор звучал в ушах из раза в раз, стоило ей только отвлечься от других занятий. Руки сами тянулись к ушам, будто пытаясь заглушить ненавистные ей слова. Она замечала это спустя минуту, когда пальцы начинали давить на виски. Перестань, перестань, перестань… Пыталась приказать она себе, отцепляя руки от волос, заставляя их опуститься. Но через несколько минут они поднимались снова. Предательское тело, которое помнило страх лучше, чем она. Сказанные в тот день слова поглощали в бездну, заставляя тонуть, захлёбываться, кричать и никогда не быть услышанной. Сама мысль о том, что она когда-нибудь будет услышана звучала как самая смешная шутка в мире. Зачем кому-то её слушать? — Перестань думать, что мир только чёрный, — пробормотала она куда-то в воздух, отвечая на собственный вопрос в голове, который уже замучил её с середины зимы. Верила ли она, что мир не только чёрный? Вряд ли, но если мир настолько плохой, то в чём смысл рождения людей в нём? Если жить — так плохо, то почему люди радуются? Почему смеются изо дня в день? Почему улыбаются, когда плохо? Потому что они не слабые, как ты. Многим была дана судьба ещё хуже, чем её собственная. Маюми это знала. Ведь она — жена главы клана, которая не нуждается ни в деньгах, ни в одежде, ни в еде. Ей давалось всё: стоило только попросить. Но разве счастье в валюте? — Конечно в валюте… Многие живут в нищете, — перекривила она себя и следом возник другой ответ на этот вопрос: Нищие не умирают от проклятых духов каждый день, как шаманы. Единственная проблема бедных людей — отсутствие еды, дома и нормальной жизни, а проблема шаманов была именно в жизни. Мало кому удавалось завести семью, детей и жить в спокойствии, без страха умереть на миссии из раза в раз. Семья в магическом мире считалась уязвимостью, слабым местом. Да, может зарплата и была высокой, но цена смерти и жизни намного выше, чем какие-то бумажки, которые не смогут вернуть человека к жизни. Она в принципе никому не желала смерти. До недавних пор. За это время она успела множество раз проклясть собственного мужа, себя и весь свет. Каждое бранное слово в его адрес оставляло во рту привкус и странное, запретное облегчение. — «Я желаю ему смерти» — думала она всякий раз, когда вспоминала о нём, и сердце пропускало удар, а следом тут же включался здравый смысл: «Какая же она теперь хорошая жена? Какая мать? Какая…» Мысль не договаривала последнее слово. Стыд душил быстрее любых проклятий. Почему она ничего не делала, чтобы это исправить? Ответ прост: она — слаба, как шаман и трусливая, как человек. Убить Макото? Никогда в жизни. Причина и в силе и в нездоровой любви к этому человеку. Он не желал ей ничего хорошего за последнее время, но это было какой-то жуткой, тягучей привязанностью к нему за его предыдущие поступки. Его любовь, щедрость, заботу и внимание. Маюми была готова найти множество оправданий ему лишь бы не открывать глаза на правду — ему она не нужна. Или не была готова перестать любить? Или уже не любила? Она сама путалась в этих оправданиях, искренне веря, что муж желает ей лишь лучшего. Путаясь в прошлом, принимая его за настоящее. Или не верила? Скорее всего она просто боялась признать, что ничего там не было. Маюми не была из тех женщин, которые считали, что могут исправить любого, но если так посмотреть на ситуацию… Ей почти удалось это сделать. Если бы не одно но. Ведь подвох заключался в том, что как и любому главе клана ему нужен был наследник, что она благополучно выполнила, но Макото решил, что она — заменима после этого. Ведь родился не мальчик, а девочка. — Какая великая потеря… — фыркнула Маюми, морща носик. — Словно мы какой-то знатный род, чтобы придерживаться таких традиций. Её откровенно смешила мысль о продолжении наследия по всем традициям, учитывая, что они изначально им не соответствовали. Ну или по крайней мере ей хотелось так думать, чтобы не было так больно. — Ну что ж, любимый, так сильно хочешь мальчика? — начала она в вечернюю пустоту сада и следом закрыв глаза и улыбнулась. — Тогда сначала займись своим кланом, а потом говори. Улыбка вышла красивой, немного кривой. Если бы кто-то сейчас смотрел на неё, то точно бы сказал, что она — женщина которая знает себе цену. Правда жаль, что смотреть было некому. Но в голове всё время всплывал другой вопрос: Она ведь хотела узнать правду, так как это сделать? Маюми знала, что Макото через пару дней уедет по делам, но появляется другая проблема: как попасть в его кабинет? Было два пути решения этой проблемы. Первый: извиниться перед мужем и притвориться хорошей и всегда понимающей женщиной, втереться в доверие и украсить у него ключи. Второй был более сложным: украсть у него ключи перед отъездом, пока он спит. — Ну не могу же я просто так украсть ключи… — пробормотала женщина в пустоту, облокачиваясь на дверной косяк спиной и откидывая голову. Должен же был быть выход. И только озвучив эти слова вслух, она поняла как это звучит. Словно она уже всё решила. Будто «украсть» было вопросом времени, а не серьёзным шагом к разгадке странного поведения мужа. Маюми замерла. Когда она успела стать такой? Той женщиной, которая способна на воровство в собственном доме? Или она всегда такой была? Или Макото виноват в этом? А может она сама? Да какая уже разница. Второй вариант не привлекал его сложностью и страхом избиения, но и на первый соглашаться ей не хотелось. Ведь каким образом она должна втереться в доверие к Макото за четыре дня? Она могла хорошо сыграть роль понимающей, прощающей и всегда хорошей жены, но поверит ли он ей? А если она провалится? Что будет? Как можно обдумывать план с нулевой подготовкой? Маюми совсем тупой не была. Сама прекрасно понимала, что если провалится в одном из вариантов плана то или умрёт или будет избита за свои действия. Но в то же время… Что ей было терять? Дочь. Вот что она потеряет если провалится. И она никаким образом не может допустить того, чтобы её ребёнок рос без неё. Даже если она не самый лучший пример матери. За эти месяцы она успела очень сильно к ней привязаться, не считая резких всплесков эмоций со своей стороны, у них всё было хорошо. Вполне примерная семья, если не считать непутёвого отца. Тяжело вздохнув женщина перевела взгляд на деревья, стоящие в саду. Они стояли голые, безликие, почки только начали набухать — тёмные, напряжённые, словно если посмотреть чуть дольше — лопнут. Красивое обещание жизни, которая всё равно увянет через несколько недель. Она ненавидела сакуру за иллюзию. И любила за то, что та красиво умирает.

• • •

Первые попытки исполнения своего плана она приняла когда Макото должен был прийти обратно в поместье. Маюми не ожидала, что сядет за макияж вновь. Смотря на свое отражение в зеркальце ей хотелось закрыть глаза и плакать. Такой уставшей она себя никогда не видела. На бледной коже проступили отчётливые фиолетовые синяки под глазами, а сама радужка потемнела. Небольшое количество косметики было разложено на низком столике и ей в голову не шло с чего начать. — Наверное стоит начать с бровей? — неуверенно пробормотала она и пальцы сами потянулись к пинцету неподалёку. Маюми никогда не нравилось выщипывать брови, но следуя моде и своим личным соображениям приходилось этим заниматься. С какой-то стороны она считала, что потерпеть эту короткую боль лучше, чем ходить с широкими бровями. Женщина немного приподняла зеркальце, наклонила голову вперёд и принялась за дело. Пальцы сжимали холодный, поблёскивающий в утреннем свете инструмент из нержавеющей стали — пинцет сейчас казался тонким скальпелем. Первое движение — захват. Тонкие, почти невидимые волоски у основания дуги лихо сопротивлялись. Рывок. Короткая, обжигающая боль в самой высокой точке скулы, тут же сменилась онемением. Кожа покраснела, словно налившись жаром. На месте вырванного с корнем волоска образовалась крошечная, мгновенно затянувшаяся ранка. Маюми повторила это действие кажется множество раз, прежде чем на неё в отражении не стала смотреть красивая, уставшая женщина с тонкими бровями. — Орудие пыток какое-то, — выругалась она вслух, откладывая злосчастный пинцет в сторону, подальше от себя и затем взяла карандаш для бровей, легко подкрашивая тонкие волоски, придавая ровную и аккуратную форму. Кончик брови смотрел вверх, поднимая взгляд и делая его более выразительным. Следом женщина взяла стеклянный флакон с тональным кремом и легко сняв пластиковую крышку надавила пальцем на дозатор, выдавливая несколько капель на тыльную сторону ладони. Маюми неторопливо касалась лица подушечкой пальца, распределяя капельки равномерно по лицу, словно водила кистью по свежему холсту. Движения были неторопливы и точны: мягко вбивая тональное средство в кожу, не оставляя пустых мест. Тон ложился ровно, сглаживая неровности, закрывая небольшие поры и стирая пепел бессонницы под глазами, придавая коже белоснежный, благородный оттенок. Маюми нравилось и так. Лицо было аккуратно подчёркнуто, брови тоненькие, словно две ниточки, но без дополнительных средств выглядело так же пусто. Тональное средство стёрло все признаки жизни на её лице, оставляя лишь фарфоровую куклу в отражении зеркала. — Ну нет, если я в таком виде появлюсь перед мужем, то весь мой план пойдёт ко дну, — пробормотала она, качая головой из стороны в сторону, отгоняя мысль о том, чтобы оставить лицо белым, как лист бумаги. Тонкие пальцы потянулись за пуховкой, что покоилась на столе, среди всей косметики и различных кисточек. Она открыла лёгкую, прохладную на ощупь пудреницу. Пару раз скользнув кистью по рассыпчатому продукту, Маюми провела пуховкой по линии скулы и следом повторила это же действие со второй стороны. Прошлась по носу, щекам, по линии лба, по подбородку, по нижней линии челюсти, под глазами. Движения были едва заметными — лёгкими, словно касание пёрышка, которое скользило по лицу, закрепляя слой тонального крема. Блеск с лица исчез, оставляя лишь матовый финиш. Макияж был почти закончен. Дело оставалось за малым — нанести румяна и подкрасить губы. Маюми легко взяла со стола матовую баночку с румянами. Открыть крышку труда не составило — она поддалась почти сразу с едва слышным щелчком, открывая её взору сухой продукт: матовые, нежно розовые румяна. Женщина провела подушечкой пальца, чувствуя, как рассыпчатый продукт оставляет нежный оттенок на бледной коже. Она коснулась пальцем скул, проводя подушечкой по яблочкам щёк, словно художница, мелодично рисующая свою собственную картину, а в виде холста выступало лицо. Мёртвенная бледность лица ожила на глазах. На фарфоровой коже проступил красивый румянец, нежный, словно лепестки вишни, ярко цветущие на её щеках. Баночка, вновь закрытая, довольно блеснула стеклянным ребром, будто знала, что именно она творец этого чуда. Завершающим этапом были губы. Кажется это было её самым любимым действием в макияже. Красная, матовая помада аккуратно и с хирургической точностью скользила по пухлым губам в форме сердца. Яркий оттенок придавал её образу страсти, игривости и какого-то дерзкого настроения. Маюми любила смотреть на себя в зеркало с помадой на губах. Ей сразу же хотелось дуть губки отражению, смотреть на своё лицо под разными ракурсами и в принципе наслаждаться образом. — С макияжем закончили, остались лишь причёска и одежда, — она довольно кивнула своему отражению и следом тонкие брови сошлись на переносице, образуя небольшую складочку на лбу. — А что сделать на голове? Было несколько вариантов, но ни один из них бы не подошёл её нынешней длине. Хотелось сделать густой пучок, накрутить локоны на бигуди и закрепить всё серебряной заколкой. Маюми почти видела этот образ на себе, но количество волос на голове совершенно не одобряло её идею. Низкий хвост? Скучно. Оставить распущенными? Каждый день так ходит. Сделать локоны, но без причёски? Быстро распадётся. Было ощущение, что всё настроено против неё сегодня. Ведь она решила начать приводить свой план в исполнение, но столкнулась с серьёзной проблемой — внешний вид. Не то чтобы она была некрасивой по собственному мнению. Нет. Скорее очень даже красивой. Но как превратить эту красоту в естественность, а не в длительные часы сборов? Маюми тяжело вздохнула, смотря на свои короткие волосы в отражении зеркальца. — Что вообще можно сделать с этой длиной? — пробормотала она, поднимая тёмные пряди вверх и поворачивая их под разными ракурсами, пытаясь понять, как будет смотреться лучше. Она точно не могла сказать, сколько минут она примеряла различные причёски на собственной голове, но по ощущениям это заняло целую вечность. Стандартные укладки смотрелись странно, необычные — ужасно. Хотелось состричь волосы под корень, лишь бы не сидеть сейчас у зеркальца. Маюми вздохнув, потянула пряди вниз, цепляясь пальцами за корни волос, впиваясь ногтями в кожу головы. В данный момент раздражало абсолютно всё. Хотелось стереть макияж, вырвать волосы с корнем, содрать ресницы, которые казались слишком светлыми и опускали взгляд, делая его тяжёлым. Маюми в этот момент могла мечтать лишь о удовлетворении собственным отражением, а не попытке выглядеть презентабельно для мужа. — Ну вот, — начала она и, отпустив пряди, упала лицом на низкий столик, неудобно сгибаясь в спине из-за чего почти сразу же провела тонкими пальцами по позвоночнику, растирая мышцы спины. — Чёрт бы побрал этого Макото. Одни страдания от него. Было смешно винить его в боли в спине, но проклинать больше некого. Да и в принципе она ради него старается выглядеть хорошо, будь у неё возможность, она легла бы звёздочкой на футоне и никогда бы не вставала. Такой возможности, увы, у Маюми не было. — Прекрати зацикливаться на нём, уже тошнит, — перекривила она собственную мысль и легко закатила глаза, сейчас нужно было вернуться к выбору причёски, а не к супругу. С ним она разберётся позже. Маюми просидела так ещё пару минут, никакие идеи причёсок в голову не шли, а холодные, металлические ножницы, лежащие на деревянном чайном столике, привлекали. Идея пришла спонтанно, но была такой желанной, что отказаться от смены внешнего вида было тяжелее, чем исполнить желаемое. Она быстро придвинулась к заветному столику, на котором лежало импровизированное холодное оружие и недолго думая, наклонила голову вниз. Пряди закрыли обзор и Маюми раздражённо убрала их за уши, понимая, что потерпеть нужно совсем немного. Тонкие пальцы обхватили металлические дужки и женщина поднесла ножницы к лицу. Острые лезвия хаотично скользили по волосам, она даже знать не хотела, что именно она режет. Темные пряди падали на согнутые колени и деревянный пол, свидетельствуя о рискованном и импульсивном решении молодой госпожи. Маюми чувствовала, как волос на голове становится меньше, а длина объемных локон до лопаток укоротилась до негустого рваного каре по плечи. Бросив ножницы на пол и проведя пальцами по остаткам волос, она убрала все пряди, которые не упали и немного растрепав новую причёску принялась смотреть, что же у неё вышло. Теперь, в отражении зеркальца на неё смотрела уже не жена главы клана, а красивая, молодая женщина, следящая за модой. Каштановые волосы ложились хаотично, где-то пряди были длиннее, где-то короче, где-то был срез ровным, а где-то нет. Маюми где-то читала, что такая причёска сейчас очень популярная в Токио. Лично проверить она, увы, не могла, но представить примерно, из давно просмотренных ею журналов, — могла. Новая причёска освежала внешность и казалось даже убирала лишние килограммы, делая лицо более стройным на вид. — Наверное к этому образу нужно сменить стиль, — озвучила свою мысль она и прижала кончик указательного пальца к нижней губе, задумываясь. — А на какой? Она множество раз слышала о том, как красиво подростки одеваются в столице. У всех разный стиль и выражение себя, но Маюми то не подросток. Она не считает, что она старая или уже слишком взрослая для подростковой стилистики, но будто бы это будет смотреться странно в традиционном обществе магов. Кимоно она любила и любит всем своим сердцем, готова носить их не снимая, но экспериментировать хотелось больше. Как никак ей двадцать пять, а не за сорок. — Ладно, это пожалуй, на потом, — неуверенно пробормотала Маюми, откладывая мысли о смене стиля в дальний ящик. Она должна соответствовать своему статусу. Госпоже не положено выглядеть как бунтующий подросток.

• • •

Следующим шагом к исполнению плана была одежда. Она должна была быть красивой, нежной, притягивающей, желанной для взгляда, но без лишней пошлости. Можно было надеть юкату, чтобы создать ощущение «дома» для мужа. Так же вариантом было томэсодэ, традиционная одежда для замужних женщин, но Маюми тут же откинула эту мысль. Не хватало ещё в собственном доме выглядеть официально. Самым лучшим вариантом было надеть цикэсагэ. Более «неформатный» вид из всего, что у нее есть в гардеробе. Ей оно нравилось его элегантностью, утончённостью и сдержанным узором. Большая часть её вещей была предназначена для официальных визитов или мероприятий. Клановая традиционная одежда не предполагала других причин красиво выглядеть, а значит придётся экспериментировать. Маюми аккуратно сняла цикэсагэ с кодзана. Длинная деревянная перекладина отлично справлялась с сохранением одежды в первоначальном виде, не оставляя заломов, а так же не позволяла вещам деформироваться. Любое кимоно было довольно увесистым и громоздким из-за количества слоёв и деталей. Не то чтобы это мешало ей носить его каждый день, просто не нравилось складывать по всем традициям, ведь считала это излишним. Цвет кимоно был красивым. Сиреневый оттенок ткани с лёгкими узорами белых цветов: пионов, камелий, хризантем. Пояс к нему был значительно темнее, но по её мнению смотрелось более чем гармонично. — Надо бы ускориться, — пробормотала Маюми, отвлекаясь от любования вещицей. Макото должен был скоро вернуться, а значит времени на восхищение одеждой — не было. Женщина не спеша стянула с себя юкату для сна и начала надевать вещи слой за слоем. Первым слоем была белая хлопковая рубашка, прилегающая к близко коже и такие же хлопковые шаровары. Вторым слоем было тонкое, шёлковое кимоно. Третьим слоем стал широкий пояс из эластичной ткани, чтобы удерживать нижние слоя на теле. — Боже… Зачем столько слоёв? — выдохнула она, затягивая ткань потуже, в надежде, что будет держаться крепче. Пока она надевала нижний слой, на её лбу появилась тонкая испарина, выражая усталость от такой простой вещи, как одеваться. Надевать любую традиционную одежду без помощи всегда было семью кругами ада, без возможности отказаться. Стоило бы позвать служанок и попросить помочь, но Маюми посчитала, что она в состоянии справиться сама. Это стало ошибкой. Четвёртым слоем было основное кимоно, сиреневая ткань красиво легла по фигуре и даже без других слоёв смотрелось хорошо. Завершающим элементом образа стал оби, туго закреплённый на талии. Она намучилась с попыткой завязать его спереди, ибо ткань никаким образом не хотел подчиняться и держаться на теле. — Да что же это за проклятье, — фыркнула Маюми, поправляя пояс кажется в сотый раз. Под сам пояс Маюми подложила пластиковую пластинку, тонкую, но упругую, чтобы он не деформировался и не сползал с кимоно в течении всего дня. Подушечка на спине аккуратно поддерживала среднего размера бант, а как украшение выступала тонкий фиолетовый шнур. — Слава богам, — пробормотала она и опустила руки по бокам. Такая физическая нагрузка ей не особо нравилась, особенно с утра. Маюми осмотрела себя в отражении зеркала и довольно кивнула. Выглядела она нежно, ласково, красиво. Впервые за долгое время она выглядит подобающе статусу. Это не могло не радовать. Правда мало было радостно от веса цикэсагэ на теле. Оно было легче чем большинство других кимоно в её гардеробе, но всё равно намного тяжелее чем привычная юката. Что только не стерпишь, лишь бы исполнить задуманное.

• • •

Провести время с самой собой весь остаток времени до прихода мужа? Да ни за что. Ждать у ворот, как верная псина, которая всегда прибежит по первому зову? Конечно, уже бегу. Маюми всегда считала, что гордости в ней больше, чем покорности. Но как оказалось ни черта подобного. Ждать Макото домой стало чем-то непривычным, далёким, чуждым за последние месяцы их совместной жизни с того дня, когда родился сильнейший. Маленький карапуз, который перечеркнул всю её хорошую жизнь и намёки на счастливую брачную жизнь. — Будь ты проклят, Сатору Годжо, — пробормотала она себе под нос и почувствовала, как брови сходятся на переносице. Винить какого-то ребёнка не хотелось, но и стоять как дурочка, переминаясь с ноги на ногу у ворот поместья — тоже. И всё таки если так подумать, именно рождение сына в клане Годжо стало точкой отправления в кошмар в её семейной жизни. Быть может если бы не родился этот сильнейший всё было бы куда лучше? Но с другой стороны — ей ничего не сделал этот ребёнок. Это совершенно не его вина, что её супруг мечтает о власти. Многие низшие кланы попытались бы породниться с кланом Годжо будь у них девочка. Для мира магов это является нормальным и само собой разумеющимся. Если Маюми правильно посчитала, то этот сильнейший чуть младше её дочери, а значит план в голове Макото был рождён случайным образом. Это не продуманный ход, а чистая импровизация. Что могло сподвигнуть его на это? Она понятия не имела под каким предлогом её любимый муж решил, что такие родственники очень нужны именно их клану. Ханасуми на грани вымирания точно не были, да и с силой всё в норме. Отношения в мире магов были адекватные, совет не вмешивался. Так зачем? Что такого необычного в этом Сатору? И всё же она вернулась к своей предыдущей мысли: проклинание ребёнка клана Годжо. — Ага, умница. Давай, начинай желать смерти абсолютно всем, — перекривила Маюми собственные мысли, скрещивая руки на груди. — Чего уж там. Своему ребёнку смерти пожелала, чужому тоже, мужу так вообще спокойной жизни не дала. Кто следующий? Задала она вопрос в никуда, на который ответ никогда не будет получен. Проще было винить всех и вся, чем отвечать за свою жизнь. Было ли это поводом проклинать ребёнка? Она не знала, но знала точно, что в её судьбе виноват кто угодно, лишь бы не она. И всё же тяжело было прийти к определённому выводу по многим причинам, в которых первая в списке была: «Узнать тайны клана Ханасуми и выяснить причину, по которой Макото решился на это». Этот пункт кажется был обведён в голове красным кружочком и закреплён на оба полушария огромным шрифтом. Чтобы точно не забыла. Со стороны она выглядела крайне забавно. Молодая госпожа и мать наследницы, которая стоит и смотрит в небо, о чём-то думая. Как карие, большие глазки бегают туда – сюда, пытаясь найти выход. Как тонкие пальцы сминают подол сиреневого кимоно. Недавно подошедший Макото не смог сдержать смешка, наблюдая за этой картиной. С женой он общался крайне редко. А если учитывать, как закончился последний разговор — не подходил вовсе. Правда больше всего ему было интересно, почему она так вырядилась. — Кого-то ждёшь? — раздался спокойный голос рядом с Маюми и она вздрогнула, моментально выпрямившись. — «Какая же ты слепая» — мысленно отругала она себя и вернув мягкое выражение лица ответила: — Тебя. — Меня? — удивлённо переспросил супруг и легко приложил тыльную сторону ладони к её лбу, проверяя наличие температуры. — Мы ведь не разговариваем. — Да, знаю… — неуверенно начала Маюми и тяжело вздохнула, опуская руки по бокам. — Я хотела бы извиниться. — Чего? — Ну, извиниться, — она махнула рукой, указывая на ситуацию между ними в целом и продолжила: — Я ведь неправильно поступила. Прости, что не соответствую роли хорошей жены. Макото перед ней недоумённо почесал затылок, пытаясь переварить услышанное. Давалось это с явным трудом. Он не привык, что Маюми способна извиняться, обычно это делал он. Да и как такового выбора у неё не было, чтобы отказаться. Так что на неё нашло? — Хорошо, допустим, я принимаю твои извинения, — начал он, но его перебили. — Да? Спасибо! — выпалила она на радостях и поднявшись на носочки легко чмокнула его в щёку, обнимая его за плечи. Женщина сделала вид, что не заметила, как серые глаза перед ней расширились до блюдец. — «Не смотри так» — мысленно фыркнула Маюми, игнорируя взгляд мужа и как его тело превратилось в каменную статую, от испытуемого шока. Она должна была осуществить свой план сегодня. Ждать ещё несколько дней не было: ни сил, ни желания. Макото неторопливо обнял её одной рукой за хрупкие плечи. С одной стороны ближе не притягивал, но с другой не отталкивал. Скептицизм выражался в каждом его действии, взгляде, прикосновении. Хоть какая-то близость между ними сейчас ощущалась странно, как старое воспоминание, которое сложно забыть. — Что на тебя нашло? — наконец-то спросил он, смотря прямо в её глаза, выражавшие чистую невинность. Намерения её были чисты, по крайней мере он не видел ничего, что намекало на обратное. — Ничего, — покачала головой Маюми и прикрыла глаза. С этого ракурса он мог рассмотреть аккуратный макияж на её лице, явно сделанный не за пару минут. Макото прищурился, всматриваясь в её черты лица и следом брови на его переносице сошлись, образовывая складочку на лбу. — Ты подстриглась? — Заметил? — она почти просияла и немного покрутила головой, показывая ему свою новую причёску. Небрежная, короткая, рваная. — Трудно не заметить, — пробормотал он, устало качая головой. Знать бы ещё как реагировать на подобную смену имиджа. Особенно так внезапно. — Мне идёт? — Да. Ему в принципе ничего не стоило согласиться с этим. Маюми действительно выглядела так лучше, чем до этого. Правда что-то настораживало в этом, но он не знал, что конкретно. Врать она не умела, а тем более так правдоподобно. Так что смущает настолько сильно, что тяжело переключиться на другое? Настолько погрузившись в свои раздумья он не заметил, как она легко взяла его за руку и повела за собой в поместье. — Куда идём? — спросил он, следуя за ней. Вопрос был не сколько в желании получить ответ, а сколько в желании отрезвить собственную голову. — Сюрприз, — пробормотала она и повернув голову мягко улыбнулась. Эту улыбку он часто видел раньше, но конкретно сейчас — не узнавал. Всё та же мягкость, нежность, но какая-то холодная. — «Будь осторожен» — промелькнула мысль в его голове и Макото прищурился, смотря на спину жены перед собой, спокойно ступающей по деревянному полу. Что ты делаешь? Они шли медленно, словно время само позволяло тянуть себя дальше, затягивая вглубь поместья. Прикосновение рук ощущалось чужим, но в то же время — обязательным. Он не помнил, когда последний раз ощущал себя так умиротворённо в стенах собственного поместья. Наверное это было последний раз несколько лет назад? Макото точно не помнил. Маюми вела его в южную часть, по крайней мере это было его чистое предположение. Светлая часть поместья всегда была любима ею, по какой причине — он понятия не имел. Розовый закат мягко опускался на территорию, создавая почти романтичную атмосферу и он непроизвольно усмехнулся этому. Какая между ними может быть романтика? Она не начинала с ним диалог и он тоже не спешил. Кажется, спешить было некуда и не к чему, позволяя наслаждаться редкими минутами спокойствия. Они вышли на светлую террасу и Макото невольно прикрыл глаза, привыкая к этому чувству, которое он не испытывал уже давно. Наверное с того момента, как он предложил Киёхико брачный договор. Возле большого деревца сакуры стоял низкий чайный столик с десертами и две керамические чашки с чаем, посередине стоял такой же заварник, тонкий, расписной. По бокам от него расположились две белые подушки – татами. Всё это создавало ощущение «дома» и «уюта». — Ты служанок попросила? — наконец произнес он, отпуская её руку и наблюдая, как она подходит к столику и садится на одну из подушек. — Нет, я сама всё подготовила. — Ты умеешь проводить чайные церемонии? — в его голосе прозвучало неподдельное удивление и он повторил её действия, садясь напротив. — Каждая госпожа умеет, — Маюми небрежно пожала плечами, словно это само собой разумеющееся. Взгляд карих глаз то и дело задерживался на нём, старательно не опускаясь вниз. Она провела с этим сервизом часа два, пытаясь научиться проводить чайную церемонию по всем традициям. Правда был в этом один секрет. Макото легко кивнул на её слова, соглашаясь с ними. Он помнил, что его мать часто устраивала подобные чаепития когда отец приходил домой после тяжёлых миссий, а брат с тренировки. Это были редкие моменты, которые остались лишь воспоминанием, но он ценил их больше всего. Он не спешил прикасаться к еде, решил просто понаблюдать. Мягкие, розовые моти с фасолевой начинкой были аккуратно разложены на тарелке и украшенные лепестком сакуры. Как же ему не нравился горький вкус этого дерева. Он ещё в детстве ненавидел этот десерт, но всегда ел, не подавая виду. Макото не знал точного ответа почему моти так популярны, особенно с такой начинкой. Ему всегда казалось странным сочетанием клейкого, чуть сладковатого риса и фасолевой пасты, но говорить об этом как-то не решался. — Почему не ешь? — спросила Маюми, слегка наклоняя голову набок. — Не любишь? — Люблю… Просто задумался, — ответил он, даже посмотрев на неё, задерживая взгляд на этом проклятом десерте. — О чём? — Да так, неважно. — быстро ответил он и следом сменил тему, чтобы вопросов больше не возникало. — Ты хотела поговорить. — Не то чтобы, — засмущалась она, хотя скорее это был хорошо продуманный образ, чем реальная эмоция. — Просто мы давно не общались, хотела бы узнать, как идут дела? — Всё так же, ничего нового. Маюми замолчала, поджав губы в тонкую полоску. Ей нужно было заставить выпить чай или съесть десерт. Как это сделать, если он не хочет? — А как там договор? — Ответ будет в конце марта. — Почему так долго? — неуверенно ответила она, чуть нахмурившись. — Желание главы клана Годжо. Этот диалог никаким образом не хотел вязаться, ускользая от неё и закрываясь в самом тёмном углу, откуда нет выхода. Ей хотелось знать ответ, не только на это — на другие вопросы тоже, но терпение в этом случае играло большую роль, чем импульсивность. За этими мыслями она не заметила, как Макото отпил немного чая. Его лицо немного сморщилось, но он не подал особого вида, что горечь напитка его беспокоит. — Что за сорт? — спросил он, ставя чашку обратно на поднос, внимательно наблюдая за Маюми. — Какой-то новый вид травяного чая, китайский вроде. — Да? Спасибо, — усмехнулся он, прикрывая глаза. Ему было известно, что китайские чаи направлены на невозможность устать и отсутствие усталости. Подобное пьют монахи, для лучшей работы мозга и он действительно был благодарен ей за выбор. Правда через пару минут его веки начали тяжелеть, а сознание понемногу мутнеть, погружая его в сновидения. Каким же наивным он был, если поверил в это. Он видел неспешную реакцию Маюми на это. Она, словно размытое отражение в воде, двигалась плавно и медленно, вставая с татами. Последнее, что он услышал было: — Прости. И он почувствовал, как тело тянет назад, опуская его на траву, оставляя в глазах лишь кромешную тьму. Самой Маюми пришлось двигаться быстро, присев рядом с ним, она принялась стучать пальцами по его карманам, ища то, ради чего так старалась. В карманах хвори не было ничего, в штанах — тоже. Она почти отчаялась, пока рука не скользнула по его груди и пальцы не наткнулись на выпуклость. Нашла. Одним движением рука пробралась под хаори, подцепляя заветные ключи от его кабинета. Такое сокровенное и желанное, словно запретный плод, место наконец-то в её руках. Это стало первым шагом к разгадке.