50 часов

35 часов до Анна закрыла дверь квартиры Эммы и прислонилась к ней спиной, стоя в тёмном подъезде. Секунду она постояла так, собираясь с силами, а потом начала спускаться по лестнице. Механически, шаг за шагом. Ноги гудели, глаза слипались, в голове была ватная тишина. Она поймала такси — последнее, наверное, в своей жизни — и назвала адрес. Город за окном проплывал размытыми огнями, где-то всё ещё выли сирены, но ей было уже всё равно. Дома она разделась, не включая свет, и упала лицом в подушку, даже не умывшись. Сон пришёл мгновенно — чёрный, глубокий, без сновидений. Проснулась она через несколько часов от тишины. Села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в стену. «Я только зря бегала», — подумала она. Мысль была вязкой, тяжёлой, как смола. Лукас, Ноа, Мэдисон, Ян, Эмма — все они остались там, в своих точках на карте, со своими правдами. А она? Она ничего не добилась. Не спасла мир. Не спасла никого, кроме, может быть, Лукаса, да и то — насколько хватит её обещания? В комнате было темно, и в этой темноте Анна вдруг почувствовала странное, нелепое облегчение. Бежать больше некуда. Не надо. Осталось только сидеть и ждать. Она легла обратно, свернулась калачиком и закрыла глаза, проваливаясь обратно в спасительное небытие. Лукас не мог найти себе места с того самого момента, как за Анной захлопнулась дверь. Он ходил по комнате кругами, садился на подоконник, вставал, снова садился. В голове крутилась только она. Её голос, её руки, её отчаянные объятия. Какая она хорошая. Настоящая. Не из жалости пришла, не из чувства долга, как Кейт, а просто потому что... потому что не могла иначе. Он думал о том, что если бы она появилась в его жизни раньше, несколько лет назад, всё могло бы сложиться иначе. Он бы не чувствовал себя таким одиноким в этом холодеющем мире. Она стала бы его якорем, его причиной просыпаться по утрам. Но её не было. А теперь поздно. Слишком поздно для «если бы». Он зашёл в ванную и достал из шкафчика верёвку — крепкую, бельевую, которую купил когда-то для хозяйственных нужд. Нащупал на стене крюк для полотенец — старый, чугунный, вмурованный в бетон. Должен выдержать. Лукас сделал петлю, проверил узел. Повесил верёвку на крюк. Подставил табуретку. Ноа сидел на пластиковом стуле в пустом фудкорте и смотрел на людей, которые остались с ним. Человек двадцать, не больше. Остальные разбрелись кто куда — кто-то домой, кто-то искать другие способы пережить эти часы. Но эти двадцать смотрели на него с надеждой. И эта надежда пьянила сильнее любого вина. Он говорил им о Боге, о покаянии, о великом шансе, который даётся каждому. Говорил так убеждённо, что сам верил в каждое своё слово. Где-то глубоко внутри, под слоем этой новой веры, шевелился страх. А вдруг не поможет? Вдруг Бог не услышит? Но Ноа отгонял эти мысли. Нельзя сомневаться. Если он усомнится — они усомнятся. А если они усомнятся — всё рухнет. Он должен верить за всех. Он надеялся на чудо. На то, что в последний момент, когда небеса уже расколются, Господь увидит их искренность и остановит астероид. И тогда все узнают, кто был прав. Все будут гордиться им. Он станет героем, новым Ноем, спасшим человечество не ковчегом, а верой. Эта мысль грела его лучше любого огня. Музыка долбила так, что вибрировал пол. Басы проникали в каждую клетку тела, заставляя двигаться, даже когда хотелось просто стоять. Мэдисон танцевала в центре зала, в самой гуще такого же безумного, как она сама, народа. Красное платье липло к телу, волосы растрепались, макияж немного поплыл, но ей было всё равно. Впервые в жизни ей было абсолютно, тотально всё равно на то, как она выглядит и что о ней подумают. Кто-то протянул ей шот — она выпила, даже не поняв, что это было. Кто-то обнял её в танце — она обняла в ответ. Вокруг были такие же, как она — люди, которые выбрали гореть, а не тлеть. Они смеялись, кричали, пили, целовались, и в этом было что-то первобытное, настоящее, освобождающее. Мысли не мешали. Мысли кончились где-то после третьего коктейля, растворились в басах и ярком свете стробоскопов. Было только тело. Только ритм. Только этот момент. Мэдисон поймала себя на том, что улыбается. Широко, искренне, счастливо. Она правильно поступила. Точно правильно. Лучше уж так, чем сидеть и рыдать в углу. Она будет танцевать, пока ноги держат. А когда перестанут — упадёт прямо здесь, на этот грязный пол, и будет слушать музыку уже лёжа. Какая разница? Главное — не думать. Город под ногами жил своей предсмертной агонией. Ян сидел на краю крыши, свесив ноги вниз, и перебирал струны. Лопнувшую он так и не заменил — нечем, да и не нужно. Играл на оставшихся пяти, и мелодия получалась какой-то особенно печальной, обрубленной, как и он сам. Он думал об Анне. О том, как она появилась здесь, на этой крыше, посреди ночи. О том, как обняла его. О том, как смотрела на него, когда он сказал, что будет просто играть. В её глазах тогда мелькнуло что-то — разочарование? Непонимание? — и это царапнуло его сильнее, чем он ожидал. Он думал о том, что было бы, если бы они не перестали общаться тогда, много лет назад. Если бы нашли время, если бы переступили через свою гордость и лень, если бы не дали жизни развести их по разным углам. Были бы они сейчас вместе? Встречали бы конец света, держась за руки, на этой крыше или где-то ещё? Было бы легче? Или наоборот — больнее? Он не знал ответа. Да и какая теперь разница. Ян перебрал струны, взял новый аккорд и запел — тихо, хрипло, для себя. Ветер уносил его голос в темноту, смешивая с сиренами и криками города. Эмма сидела за столом, уставившись в монитор. На доске всё ещё висели её расчёты, но она уже знала: они бесполезны. Абсолютно, тотально бесполезны. Шансов нет. И всё равно не могла остановиться. Пальцы сами стучали по клавиатуре, открывая новые вкладки, новые данные, новые варианты. Она загнала себя в какой-то замкнутый круг: понимание безнадёжности только подстёгивало её искать дальше. Где-то в глубине сознания теплилась глупая, иррациональная мысль: а вдруг? Вдруг она сможет найти то, что упустили лучшие умы человечества? Какую-то крошечную лазейку, незамеченную переменную, которая всё изменит? И тогда её наконец признают. Не как «девочку из института, которая сидит в своих формулах», а как гения, как спасительницу. Все эти годы она была незаметной, удобной, правильной. Никому не нужной, кроме узкого круга коллег. А если она предотвратит апокалипсис — о ней узнает весь мир. Её имя впишут в учебники истории. Её будут помнить всегда. Эта мысль была такой сладкой, такой манящей, что Эмма запрещала себе думать о ней. Но она возвращалась снова и снова, подстёгивая пальцы бегать по клавиатуре быстрее. Эмма тряхнула головой и уставилась на новую формулу. Работать. Надо работать. Времени всё меньше.