50 часов

24 часа до Анна проснулась от того, что затекло плечо. Она лежала в той же одежде, на том же боку, в той же темноте. Телефон на тумбочке светился тусклым экраном. Она потянулась к нему: 24 часа. Остались ровно сутки. Цифра выглядела издевательски маленькой. Она села на кровати, и первая мысль, которая пришла в голову, была о Лукасе. Обещание. Она ведь обещала вернуться. И пока она спала, он был там один. Анна встала, налила себе воды из-под крана, выпила залпом, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Мысли текли медленно, как патока: «А что, если бы я не бегала весь день по городу? Если бы, как все нормальные люди, просто сидела дома и ждала?» Она представила эту картину: диван, телевизор с новостями, пустота и нарастающая паника. Ничего бы не изменилось. Мир всё равно бы погибал. Астероид всё равно бы летел. Единственное отличие — Лукаса бы сейчас не было. Она вдруг поймала себя на этой мысли, и её будто током ударило: неужели это всё, на что она оказалась способна? Не спасти мир, а просто отговорить одного человека от самоубийства? Это казалось таким маленьким, таким ничтожным на фоне всеобщей катастрофы. Может, Ноа прав, и нужно было искать великого смысла? Может, Мэдисон права, и нужно было просто гореть? А может, Ян прав, и нужно было просто сидеть и играть, потому что всё бесполезно? Она не знала. Голова раскалывалась от вопросов, на которые не было ответов. Анна натянула куртку и вышла. Дорога до Лукаса заняла меньше времени — город замер, машин почти не было, люди попрятались по углам. Она поднялась на его этаж и постучала. Тишина. Сердце пропустило удар. Она постучала снова, сильнее. Тишина. Анна нажала на ручку — дверь была не заперта. Она вошла, чувствуя, как ледяной ужас сковывает грудь. В комнате было пусто, всё выглядело так же, как и вчера. Окно закрыто. — Лукас? — позвала она. Голос дрогнул. — Лукас! Тишина. А потом из ванной донесся шум воды. Дверь открылась, и оттуда вышел Лукас — с мокрой головой, взлохмаченный, в старой футболке и спортивных штанах. Увидев Анну, он замер на секунду, а потом виновато улыбнулся. — Привет. Извини, не слышал. — Лукас, — выдохнула Анна, и только сейчас поняла, что всё это время не дышала. — Слава богу. — А что такое? — он непонимающе посмотрел на неё, потом на дверь, потом снова на неё. — Ты чего? — Я просто... — она махнула рукой, пытаясь отогнать остатки страха. — Я испугалась. Ты не открывал. Лукас шагнул к ней, взял за руку. Его пальцы были холодными и мокрыми после душа. — Я же обещал. Они снова сидели на диване, и разговор тек сам собой. О чём? Обо всём. О Лукасе, о его картинках, которые Анна вдруг попросила показать. Он смущался, говорил, что это мазня, но достал несколько холстов. Анна смотрела и видела в них что-то невероятно живое и настоящее. Она говорила о своей работе, о том, как всегда боялась ошибиться, быть недостаточно хорошей. Лукас слушал и кивал. Между ними не было неловкости, только удивительная, невесомая легкость. А потом, когда пауза затянулась, Лукас вдруг заговорил. — Знаешь, после того, как ты ушла, я чуть не нарушил обещание. Анна замерла. — Я нашел веревку. Сделал петлю. Хотел уже лезть, чтобы не мучиться. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросила Анна. — Зачем рассказываешь? — Потому что не хочу врать. Ты пришла, чтобы я был честным. Я чуть не сделал это. Но потом... потом я сидел на табуретке и думал о тебе. О том, как ты меня обняла. О том, что ты обещала вернуться. И я понял, что если сейчас это сделаю, то подведу тебя. Не себя, не Кейт, а именно тебя. И мне стало страшно не смерти, а того, что ты придешь, а меня не будет. Что ты подумаешь, что не спасла. Анна смотрела на него, и в горле стоял ком. — Ты меня спасла, — сказал он. — Не от смерти. От пустоты. Ноа охрип. Он говорил уже несколько часов подряд, и голос превратился в сиплый шепот, который приходилось срывать до крика, чтобы его услышали. Людей в фудкорте стало больше — слухи о безумном проповеднике разнеслись по округе, и теперь здесь стояло человек пятьдесят, а может, и больше. Они смотрели на него с той же надеждой в глазах. Ноа говорил о покаянии, о всепрощении, о том, что нужно очистить души перед концом. И вдруг, посреди очередной фразы, его посетила мысль, холодная и острая, как лезвие ножа: «А что, если я делаю это всё зря? Что, если я сейчас доведу их до исступления, пожертвую собой, как Авраам, а Бог даже не посмотрит в нашу сторону? Что, если небеса пусты?» Мысль была настолько чудовищной, что Ноа на секунду потерял дар речи. Он замолчал, и толпа заволновалась, загудела. Он посмотрел на их лица — испуганные, ищущие, доверчивые. И понял, что не имеет права сомневаться. Если он усомнится — рухнет всё. Он должен верить за них. Должен быть их скалой. Ноа закрыл глаза и начал молиться — громко, истово, заглушая собственный страх. Он молился Богу, которого боялся разозлить своим неверием. Он просил знака. Просил сил. Просил прощения за эту предательскую мысль. И продолжал говорить, потому что остановиться было страшнее, чем продолжать. Мэдисон вышла из клуба, когда за окнами начало сереть. Ноги гудели так, будто она прошла пешком полстраны, каблуки стерлись, платье было мокрым от пота и чужих объятий. Голова кружилась, но это было приятное головокружение — смесь усталости и эйфории. Она шла по пустынной улице и улыбалась. Она вспоминала, как танцевала до упаду, как пила что-то обжигающе-сладкое, как целовалась с каким-то парнем у стойки, имени которого не запомнила. Это было круто. Это было по-настоящему. Впервые в жизни она делала то, что хотела, не оглядываясь на то, «что подумают люди». И вдруг, прямо посреди этой эйфории, в голову закралась мысль: «А что, если это неправильно?» Мысль была липкой и противной, как паутина. «Что значит "правильно"? — тут же возразила она себе. — Кто установил эти правила? Люди, которых завтра не станет?» Но вопрос засел занозой. Что такое «правильно», когда всё сгорает в огне? Может, правильно — это сидеть дома и рыдать? Или молиться, как тот псих из торгового центра? Или пытаться что-то исправить, как Анна? Мэдисон тряхнула головой, отгоняя сомнения. Она отбросила эти мысли, как только что выкуренную сигарету. Она сделала свой выбор. Она будет гореть. И плевать, что там думают другие. Домой она добрела уже в полном рассвете, стянула платье, упала на кровать и провалилась в сон без сновидений. Она была счастлива. По-своему. Ян ходил по крыше кругами. Наматывал круги, как зверь в клетке. Внизу, в городе, всё затихало, но здесь, наверху, ветер не унимался. Он забирался под куртку, леденил спину, но Ян не замечал холода. Он думал об Анне. О том, как она смотрела на него перед уходом. В этом взгляде была такая глубина, такая боль, что хотелось провалиться сквозь землю. Он думал о матери. О том, что так и не позвонил ей. Просто не смог. Боялся услышать в трубке страх и отчаяние, которые сам не мог бы ничем унять. Думал об отце, которого почти не знал, и о том, что это, оказывается, тоже больно. Потом, посреди этого бега по кругу, его осенило: «А может, всё-таки стоило уйти с ней? Может, стоило сделать хоть что-то, а не просто сидеть здесь и играть?» Он остановился, переводя дыхание. Образ Анны, идущей прочь, стоял перед глазами. Но потом он посмотрел на свои руки, на гитару, прислоненную к трубе, на горизонт, где занимался рассвет. И покачал головой. Нет. Он сделал всё правильно. Он не умел спасать мир. Не умел утешать. Не умел делать вид, что всё будет хорошо, когда это не так. Он умел только одно — играть. И он будет играть. Это его способ быть честным. Ян сел на край крыши, взял гитару и заиграл. Мелодия полилась над затихающим городом, прощаясь со всем сразу. Эмма сидела на полу, среди разбросанных листов бумаги. На столе, на доске, на полу — везде были формулы. Она исписала всё, что можно было исписать. Она искала выход. Не просто надеялась — искала отчаянно, как человек, запертый в горящем доме, ищет дверь. Пальцы дрожали, глаза слезились от напряжения, но она не могла остановиться. Она знала, что выход есть. Он должен быть. Просто его нужно найти, просчитать, увидеть в этом бесконечном хаосе цифр. Но времени становилось всё меньше. На часах горело «23». Цифра пульсировала в голове, как сердцебиение. И вдруг, среди навязчивой веры в чудо, мелькнула мысль: «А что, если выхода нет? Что, если это тупик, и все мои усилия — просто попытка отсрочить неизбежное?» Мысль была настолько страшной, что Эмма физически ощутила, как у неё подкашиваются ноги. Она замерла, уставившись в одну точку. Нет. Этого не может быть. В науке нет тупиков. Есть только неправильные уравнения. Она просто пока не нашла правильное. Эмма тряхнула головой, отбрасывая сомнения. Встала с пола, подошла к доске и стерла рукавом последний ряд формул. Взяла новый маркер и начала писать заново. Выход есть. Она найдёт его. Должна найти. Иначе зачем она вообще была нужна все эти годы?