Лезвия больно режут

Пальцы дрожали. Холодный воздух, который обычно бодрил перед выходом на лёд, сегодня резал слизистую — до боли, так, что глаза слезились. Тогда, в Милане, Пётр был уверен: спокойствие принесёт ему победу. Но он знал, что ему не позволят взять даже бронзу. Сейчас, когда до выступления меньше минуты, всё было иначе. Сейчас за бронзу его загрызут. Серебро он вообще отторгал как награду. А золото… Получится ли? Он единственный, кто поехал от России на Олимпиаду из парней. Его посчитали лучшим. Сейчас нужно защищать это звание. Особенно учитывая, что даже после шестого места в Милане от него не отвернулись. Наоборот — говорили, что он сделал лучше, чем кто-то мог представить. Голова пустела. Шестерёнки вставали на место. В голове — музыка, лезвия, лёд. Он выдохнул, поправил костюм и шагнул в свет софитов. Зрители взорвались аплодисментами. Ледяная арена в Челябинске гудела — семь с половиной тысяч человек, почти полный "Трактор", скандировали его имя . Кто-то выкрикнул "Петя, мы с тобой!", кто-то просто хлопал, стоя, ещё до того, как он занял исходную позицию. Пётр подъехал к центру, опустил голову, закрыл глаза. Музыка. Та самая. Впервые за два месяца он слышал её на льду — не ту, запрещённую версию, а настоящую, ту, под которую всё задумывалось . Саундтрек к "Парфюмеру" разлился по арене, тягучий, мрачный, завораживающий. И он начал. Первый прыжок — четверной флип. Каскад с двойным тулупом. Пётр собрался, выпрыгнул, приземлился. Судья пометил недокрут — четверть оборота, Q, но он даже не вздрогнул. Пошёл дальше. Следующий — четверной лутц. Чисто. Третий — тройной аксель. Ещё чище. Всё, что не получилось в Милане, получалось здесь, на родном льду, под правильную музыку, перед своими зрителями . Он вошёл в роль. Не просто катался — жил этой программой. Каждое движение, каждый взмах рукой, каждый скользящий шаг — всё было подчинено музыке. Зрители затихли, поймали каждую секунду. Вращение — быстрое, бешеное, почти невесомое. Дорожка шагов — по самому краю, с надрывом. Он закончил ровно под последний аккорд. Замер, опустив голову. Плечи чуть вздрагивали от дыхания. Зал взорвался. Крики, свист, аплодисменты — всё смешалось в один сплошной гул. Кто-то вскочил, кто-то плакал, кто-то просто орал "Петя!". Игрушки полетели на лёд — мягкие звери, цветы, что-то большое и плюшевое упало прямо к его ногам . Пётр поднял голову. Посмотрел на табло — оценки ещё не вышли, но он знал, что сделал всё, что мог. Улыбнулся — впервые за долгое время не через силу, а по-настоящему. Помахал рукой трибунам и поехал к выходу. В коридоре его встретил тренер, обнял, что-то сказал, но Пётр не слышал. В голове всё ещё звучала музыка, а перед глазами был лёд. Родной лёд. Потом были оценки. 103,62 за короткую . Лучше, чем в Милане. Гораздо лучше. Он вышел на первое место. Но это была только короткая. Впереди — произвольная.

***

Ночь в Вирджинии тянулась медленно. Илья сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в ноутбук. На экране — трансляция из Челябинска. Он не планировал смотреть. Вообще не хотел знать, как там Пётр, что делает, как выступает. Он запретил себе открывать браузер, искать результаты, ловить себя на мысли «а что, если…». Но вечером телефон замигал уведомлением: «Гуменник лидирует после короткой программы на Гран-при России». Илья замер тогда на кухне. Смотрел на экран, не дыша. Потом медленно убрал телефон в карман. Не ответил. Не написал. Не поставил даже лайк — просто убрал. А потом всё же открыл ноутбук. Трансляция шла из Челябинска — родной лёд, родные трибуны, родные флаги. Илья смотрел, как Пётр выезжает на лёд под аплодисменты, и внутри что-то сжалось. Тот самый костюм. Та самая осанка. Та же уверенность, которую он так любил и так боялся в нём. «Пётр Гуменник, Россия». Голос диктора прозвучал глухо, будто издалека. Илья придвинулся ближе к экрану. Пётр встал в центр. Опустил голову. И началось. Музыка — знакомая, та самая, которую он слушал в Милане, когда Пётр репетировал. Сейчас она звучала иначе. Не тревожно, не надрывно — свободно. Пётр двигался плавно, спокойно, будто не для судей, не для зрителей, а для себя. Первый прыжок — четверной флип. Чисто. Второй — четверной лутц. Идеально. Третий — тройной аксель. Легко, будто играючи. Илья сидел, вцепившись пальцами в край стола. Смотрел, не моргая. Каждое движение Петра отзывалось где-то в груди — там, где боль от Милана всё ещё не зажила. Пётр был другим. Не тем, кто сомневался в коридоре, улыбался кривой улыбкой и говорил «не надо». На льду он был собой — настоящим, сильным, свободным. Вращение. Дорожка шагов. Финальный жест — рука к груди, как будто хочет достать сердце. Зал взорвался. Илья смотрел, как Пётр поднимает голову, как выдыхает, как улыбается — впервые за долгое время не через силу, а по-настоящему. Как принимает аплодисменты, как машет рукой трибунам. На экране высветились оценки — 103,62. Первое место. Илья откинулся на спинку стула. В комнате было тихо, только ноутбук гудел вентилятором. За окном шумел зимний сад, где-то вдалеке проехала машина. Он смотрел на экран, на Петра, который улыбался в камеру, и чувствовал, как внутри всё замирает. «Он справился», — подумал Илья. — «Без меня». Горло сжало. Не от обиды — от тоски. От того, что он не имеет права смотреть это. Не имеет права радоваться за него. Не имеет права быть там, на трибуне, хлопать громче всех, ждать у выхода и сказать: «Ты молодец. Я знал, что сможешь». Он закрыл ноутбук. Встал. Прошёл на кухню, налил воды, посмотрел в окно. В стекле отражалось его лицо — бледное, усталое, с пустыми глазами. Телефон лежал на столе. Он взял его, открыл чат с Петром. Пусто. Ни одного сообщения за всё это время. Он набрал: «Поздравляю. Ты был великолепен». Смотрел на эти слова. Потом стёр. Набрал снова: «Я смотрел твой прокат. Это было невероятно». Стёр. Положил телефон экраном вниз и ушёл в спальню. Спать не хотелось. Хотелось выть, биться головой о стену, кричать в подушку, чтобы заглушить эту пустоту, которая разъедала изнутри. Но он просто лёг, уставился в потолок и слушал, как тикают часы на стене. Завтра тренировка. Завтра нужно вставать, ехать на каток, делать прыжки, улыбаться тренеру, отвечать на вопросы журналистов. Жить дальше. Без него. Илья закрыл глаза. В голове всё ещё звучала музыка из челябинского дворца спорта..

***

Пётр сидел за столом в микст-зоне, рядом пустовали места — серебряный и бронзовый призёры ещё не подошли, организаторы разводили руками, но журналисты уже накинулись на главного героя вечера. — Петя, с короткой! — крикнули из первого ряда. — 103 балла! Ты сам в шоке или так и задумано? Пётр усмехнулся, поправил микрофон. — Не в шоке, нет. Я готовился. Рад, что получилось чисто. Но это только короткая, завтра произвольная, так что рано расслабляться. — А как вообще настраиваешься? После Милана многие ждали, что ты возьмёшь паузу, а ты уже здесь и сразу в топе. — Да ну какую паузу, — Пётр махнул рукой. — Я люблю кататься. Тем более дома. Челябинск — крутая арена, зрители свои, атмосфера невероятная. Я соскучился по такому. — Кстати, о Милане. Ты там много с кем познакомился? С иностранцами общались? — Конечно, Олимпиада же. Там все свои. С канадцами, с японцами, с американцами, — он перечислял спокойно, почти буднично. — С американцами, например, с Ильёй Малининым вы же часто вместе были. Как вам работалось вместе? Пётр чуть улыбнулся, и в этой улыбке не было ни вызова, ни защиты — просто лёгкое, тёплое воспоминание. — Хороший парень, — сказал он. — Очень талантливый. Мне понравилось с ним общаться. На льду он, вы знаете, вообще зверь. Я многому у него научился. — Сейчас общаетесь? — Нет, разъехались, у каждого свои сборы, свои старты. Но я слежу за ним. То, что он делает — это невероятно. Желаю ему только побед. — А он, кстати, тоже недавно выступал. Ты смотрел? — Конечно, смотрел. Он молодец. Думаю, у него всё впереди. — А на личные встречи надеешься? Может, на чемпионате мира? — Посмотрим, — Пётр пожал плечами. — Мир тесен. Спортсмены мы все. Где-нибудь пересечёмся. Он говорил легко, свободно, без надрыва. Не прятал глаза, не сжимал челюсть. Просто отвечал на вопросы про коллегу, с которым у него остались хорошие воспоминания. — Ну а завтра что? Какие планы на произвольную? — Планы — откатать чисто, — Пётр улыбнулся уже по-деловому. — Прыгнуть всё, что задумали. И порадовать зрителей. Обещаю, будет красиво. Гуменник встал, поблагодарил, махнул рукой кому-то из знакомых в зале и пошёл к выходу. Лёгкий, спокойный, свой. Только на секунду, уже у самой двери, замедлил шаг, словно вспомнил что-то. Но не обернулся. Он вышел на улицу, глубоко вдохнул холодный воздух и на секунду замер. В голове ещё крутились слова, которые он только что сказал. Вроде ничего лишнего. Всё гладко. По-спортивному. Никто ничего не поймёт. поправил куртку и пошёл к автобусу.

***

Илья лежал в темноте, уставившись в потолок. Ноутбук давно остыл, трансляция из Челябинска закончилась. Он посмотрел короткую программу — да, Пётр был великолепен. А потом закрыл ноутбук. Интервью смотреть не стал. Не хотел. Телефон молчал. Он перевернул его экраном вниз и закрыл глаза. Он так и не узнал, что журналисты спрашивали про их общение. Не узнал, как тепло Пётр отвечал. Не узнал, что это интервью вообще было. Уснул раньше, чем кто-то успел скинуть ссылку.