Лезвия больно режут

Пётр шёл по трапу, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался в груди глухой, тяжёлой болью. Ступенька. Ещё ступенька. Ещё. Внутри всё кричало: «Это не может быть концом. Не может. Развернись. Вернись. Скажи хоть что-нибудь». Но он шёл. Потому что если развернуться — не уйдёт. А остаться нельзя. Илья сказал всё вчера. Всё, что думал. Всё, что чувствовал на самом деле. Восьмое место. Испорченный сезон. Всё из-за него. Илья не остановил его. Не окликнул. Не пришёл в номер. Не написал. Пётр вошёл в салон, нашёл своё место у окна, сел. За иллюминатором тянулось серое миланское утро. Где-то там, в олимпийской деревне, в пустом номере, наверное, ещё спал Илья. Или не спал. Или стоял у окна и смотрел, как светает. Пётр не знал. Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. В ушах всё ещё звучало: «Ты мне всё испортил». Не голосом Ильи — своей собственной болью. Самолёт вырулил на взлётную полосу. Двигатели набрали обороты. Пётр смотрел, как за окном разгоняется земля, как отрываются колёса, как Милан становится маленьким, потом крошечным, потом совсем исчезает в облаках. Он сидел, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как сердце щемит. Не рвётся на части, не бьётся в истерике. Просто щемит. Тихо. Тоскливо. Безнадёжно. Всё. Конец. Он достал телефон, посмотрел на пустой экран. Ни одного сообщения. Ни «прости», ни «дурак», ни даже «как ты». Ничего. Убрал телефон. Закрыл глаза. Самолёт летел в Россию. Пётр летел домой. А внутри, где-то глубоко, остался Милан. И тёмный коридор. И руки, которые он так и не решился  удержать.

***

Илья лежал в своём номере, уставившись в потолок. За окном уже давно рассвело, но он даже не думал подниматься. Шторы были задёрнуты, в комнате царил полумрак, и время словно остановилось. Сегодня выходной. Завтра днём — самолёт в США. Он мог бы провести этот день с Петром. Мог бы встать рано, взять два кофе, постучать в соседнюю дверь. Мог бы улыбнуться и сказать: «Давай ещё погуляем. Напоследок». Мог бы придумать сотню причин, чтобы не отпускать. Но он лежал здесь, один, и слушал тишину. Потому что вчера Пётр сказал: «Не надо, Илья». Не зло. Не громко. Тихо, спокойно, с этой своей кривой улыбкой, от которой до сих пор ныло в груди. «Ты прав. Я мешаю тебе». Илья перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Пахло чужим гелем для душа — тем самым, которым Пётр пользовался в душевой после тренировок. Илья узнал этот запах ещё в первый день, когда зашёл к нему в номер.  Он перевернулся на спину, снова уставился в потолок. За стеной было тихо. Соседний номер опустел ещё в 4 утра. Илья слышал, как открылась дверь, как покатились колёса чемодана по коридору, как лифт пиликнул, прощаясь. Он мог бы выскочить в коридор. Мог бы сказать что-то в спину. Мог бы хотя бы посмотреть в последний раз. Он не встал с кровати. Просто лежал и слушал, как Пётр уходит. Сейчас самолёт уже, наверное, поднялся в воздух. Илья представил, как Милан становится маленьким, как исчезают крыши, как олимпийская деревня превращается в крошечную точку. И Пётр смотрит в иллюминатор, и тоже думает. Или не думает. Или уже забыл. Он закрыл глаза. В голове прокручивалось всё. Как они сидели в этом номере, пили настойку, целовались, как Пётр смущался и краснел, как Илья впервые за долгое время чувствовал себя живым. А потом он всё испортил. Одним вечером. Одним разговором. Одними словами, которые не имели никакого смысла, кроме одного — сделать больно. Зачем? Он знал зачем. Потому что страшно. Потому что если ты сделал больно первым, то, когда тебе сделают больно потом, будет не так обидно. Только вот Пётр не стал делать больно. Он просто ушёл. Тихо. Спокойно. С улыбкой. Илья сел на кровати, провёл рукой по лицу. Телефон лежал на тумбочке. Он взял его, открыл чат. Пустой. Ни одного сообщения. Ни «прости», ни «дурак», ни даже «как долетел». Он набрал: «Петь, я…» Стёр. Набрал: «Ты долетел?» Стёр. Набрал: «Я люблю тебя». Смотрел на эти три слова, которые жгли пальцы через экран. И не отправил. Убрал телефон. Лёг обратно. Потолок был всё таким же белым, пустым, чужим. Завтра он улетит в США. Там тренировки, соревнования, интервью, улыбки. Там жизнь, которая была у него до Милана. До того, как он понял, что всё это время жил не по-настоящему. А сегодня он проведёт этот день один. Как заслужил. Как сам выбрал. Он закрыл глаза и попытался представить, как Пётр сейчас заходит в свою квартиру в Петербурге. Ставит чемодан в прихожей. Включает свет. Садится на диван и смотрит в окно. О чём ты думаешь, Петь? Жалко тебе меня? Или уже нет? Или никогда и не было? Илья не знал. И никогда уже, наверное, не узнает. Он перевернулся на бок, свернулся калачиком и уставился в стену, за которой была пустота.

***

Самолёт приземлился в Пулково ближе к вечеру. Пётр шёл по трапу, щурясь от яркого февральского солнца, которое в Питере в это время года — редкий подарок. Внутри всё ещё ныло, но он заставил себя улыбнуться, когда увидел в окне аэропорта знакомые лица. Выход из зоны прилёта встречали не журналисты — люди. Фанаты. С плакатами, цветами, с глазами, полными гордости. Кто-то держал табличку «Пётр, ты — наш герой», кто-то просто аплодировал, когда он вышел с чемоданом в руках . Он опешил. Не ожидал. После всего, что случилось в Милане — после 12-го места в короткой, после судейского произвола, после того, как его лишили музыки и заставили менять программу в последний момент, после шестого места, которое должно было быть выше, если бы не политика, — он думал, что дома его ждёт тишина . А тут — овации. — Петя, ты лучший! — крикнула девушка с букетом. — Мы тобой гордимся! — поддержал кто-то из толпы. К нему подошли несколько человек, протянули цветы. Он принял, смущённо улыбаясь, не зная, куда деть этот букет, потому что чемодан был в одной руке, а вторая уже была занята. — Спасибо, — сказал он тихо, потом громче: — Спасибо большое, ребят. Его первый тренер Татьяна Юрышева, которая приехала встречать, потом рассказывала: «Я счастлива, что Петя доказал, что мы можем, что мы лучшие. Я уже не выдержала и позвонила ему. Я кричала в трубку: "Ура!"» . В машине по дороге домой Пётр смотрел в окно на знакомые улицы, на Невский, на набережные. Город был своим. Холодным, серым, но своим. И впервые за несколько дней он позволил себе просто дышать. Не думать. Не вспоминать. Потом был разговор с Владом. Тот приехал к нему на следующий же день, без звонка, просто открыл дверь своим ключом (Пётр когда-то дал, на всякий случай) и молча обнял. Так, что перехватило дыхание. — Ну чего ты, — сказал Влад в плечо. — Шестой на Олимпиаде. После такого пинка с музыкой. Ты видел, что в произвольной творил? Пять четверных, Петь. Пять. — Видел, — усмехнулся Пётр. — Вот и молчи. Они сидели на кухне, пили чай, и Влад рассказывал новости: про сборы, про новые программы, про то, как его студенты выступали на первенстве города. А Пётр слушал и чувствовал, как боль понемногу отпускает. Не уходит, нет, просто отступает на второй план. Через несколько дней в новостях написали: «Пётр Гуменник планирует выступить на финале Гран-при России в Челябинске» . И это было правильно. После Олимпиады многие теряют ориентиры, сдуваются, не могут собраться. Он не хотел быть таким. Он хотел кататься. Хотел доказывать. Хотел, чтобы музыка, которую у него отобрали в Милане, звучала на родном льду. — Скучно, я так не могу, — скажет он потом в интервью. — Нужно что-то делать, чтобы чувствовать себя полноценным . А пока — он просто сидел на подоконнике в своей питерской квартире, смотрел на засыпающий город и ждал. Не ответа — ответа не было и не будет. А просто ждал, когда станет легче. Когда перестанет сниться коридор и взгляд, брошенный в спину. За окном медленно опускался вечер. Где-то там, за океаном, у Ильи сейчас, наверное, утро. И он тоже просыпается один. И тоже думает. Ничего, — подумал Пётр. — Переживу. Привыкну. Буду дальше. И встал. Достал коньки. Пора было готовиться к Челябинску .

***

Илья приземлился в Ньюарке ближе к вечеру третьего дня после отъезда из Милана. В аэропорту его встречала мама — Татьяна. Роман был в Милане с ним, помогал собираться, сидел рядом на обратном рейсе, но сейчас остался получать багаж и оформлять машину. Так что первая встреча, первые шаги на американской земле — только мама. Она стояла у выхода, небольшая, напряжённая, и, когда увидела его, шагнула вперёд, обняла молча. Крепко. Так, как умеют только матери. — Ну что, — сказала она тихо, отстраняясь и заглядывая в лицо. — Домой. Илья уткнулся носом ей в макушку и не ответил. Не нашёл слов. Дорога до Вирджинии заняла несколько часов. Роман вёл, Татьяна сидела рядом, иногда оборачиваясь назад. Илья смотрел в окно на мелькающие огни трассы и чувствовал, как Милан остаётся где-то там, за океаном. Вместе с Петром. Вместе с тем, что он навсегда оставил в номере на третьем этаже. Дома его ждала привычная обстановка. Стены, увешанные медалями, кубки на полках, фотографии с подиумов. Илья прошёл в свою комнату, бросил рюкзак на кровать и долго стоял у окна, глядя на тёмный зимний сад. — Ты как? — спросила мама, заходя через час. — Нормально, — ответил он. Татьяна посмотрела на него, покачала головой, но ничего не сказала. Просто оставила на столе тарелку с ужином и вышла. Илья не ел. Он лёг на кровать, уставился в потолок и прокручивал в голове тот вечер. Снова и снова. Коридор. Пётр, который улыбался своей кривой улыбкой. «У тебя всё будет хорошо». И дверь лифта, закрывающаяся навсегда.

***

Влад приехал, потому что чувствовал, что то не так. Без звонка, просто набрал код домофона, поднялся, толкнул дверь — она оказалась незапертой. Пётр сидел на кухне с кружкой давно остывшего чая и смотрел в одну точку. — Чайник включать? — спросил Влад, скидывая куртку. — Включи. Влад поставил чайник, достал из шкафа вторую кружку, положил пакетик. Делал всё медленно, неспешно, давая Петру время. Потом сел напротив, обхватил ладонями горячую кружку и посмотрел прямо. — Рассказывай. — Нечего рассказывать, — ответил Пётр. — Петь. — Всё кончено, Влад. Давай не будем. — Не будем что? Говорить? Друг я тебе или кто? — Друг, — Пётр поднял глаза. — Поэтому и не надо. Я уже всё пережил. Не хочу возвращаться. — А я не прошу возвращаться. Я прошу рассказать, что случилось. Пётр молчал долго. Влад не торопил. — у нас с Ильей был роман — слова звучали не так, как он хотел. — так, вроде ничего плохого, хотя нихуя себе, продолжай. Что случилось? — олимпийские игры случились. — а если нормально объяснить? Пауза, долгая, тягучая пауза. — Он сорвался, — сказал Пётр наконец. — На восьмом месте. Сказал, что я ему всё испортил. Что отвлёкся на меня и проиграл медаль. Что если бы не я, он бы взял золото. — Дурак, — выдохнул Влад. — Не важно. Он так сказал. Я ушёл. Потом он пытался извиниться, на показательной катался для меня, догнал в коридоре… А я сказал «не надо». — Зачем? — Потому что я не хочу, чтобы он снова сделал мне больно. И не хочу, чтобы он мучился. Пусть живёт своей жизнью. Без меня. — А ты? — А я буду жить своей. Влад смотрел на него, не отводя глаз. Пётр выдержал взгляд. — Ты уверен? — спросил Влад. — Абсолютно. — И ты не хочешь ему написать? Позвонить? Хотя бы попрощаться по-человечески? — Не хочу. Влад вздохнул, откинулся на спинку стула. — Ладно. Твоё право. — Моё. — Но знаешь что? — Что? — Ты врёшь. Пётр усмехнулся, но криво, болезненно. — Вру. Но это не меняет ровным счётом ничего. Он там, я здесь. И он уже доказал, что в трудную минуту я для него — обуза. Я не хочу быть обузой, Влад. И не хочу ждать, когда он снова сорвётся. Влад молчал. Потом кивнул. — Понял. Не буду больше. — Спасибо. — Но если передумаешь… — Не передумаю. Влад посмотрел на него долгим взглядом, потом поднялся, надел куртку. — Ладно, Петь. Держись. — Держусь. Дверь закрылась. Пётр остался один. Телефон так и лежал на столе, не тронутый. Он посмотрел на него, потом перевёл взгляд в окно. За окном темнел питерский вечер. Он не достал телефон. Не открыл чат. Просто сидел и смотрел, как гаснет день.