Лезвия больно режут

Родной Питер. Своя квартира. Пётр приехал ещё вчера, но сил не было. Он лежал пластом и отходил от всего. Челябинск, победа, медаль, интервью, автографы, перелёт — всё смешалось в одну длинную, выматывающую ленту, которая закончилась только здесь, на своей кровати, под своим одеялом, в тишине. Если честно, он уже пожалел, что так нагрузил себя. Надо было брать паузу после Олимпиады. Надо было отдыхать, а не лететь в Челябинск, не выкладываться на льду, не доказывать всем и себе, что он ещё может. Но тогда казалось, что иначе нельзя. Тогда казалось, что если остановится — рассыплется. Теперь он лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как тело медленно отпускает. Мышцы ныли, голова гудела, глаза слипались. Спать хотелось невыносимо, но в голове крутилось столько всего, что уснуть не получалось. Чемодан стоял в прихожей. Маленький, не тот, что он брал в Милан, но разобрать его надо было. Впереди — Кубок Первого канала. И ещё надо что-то решать с предложением Рафаэля. Но он решил не спешить. Хватит с него спешки. Пётр нашёл в себе силы встать с кровати. Ноги слушались плохо, тело было ватным, но он заставил себя выйти в прихожую, подхватить чемодан и затащить его в спальню. Открыл, достал вещи. Костюм — в чехол, на вешалку. Тренировочную форму — в стирку. Кроссовки — на полку. Зарядки, документы, мелочёвка — по местам. Медаль лежала на дне. Он взял её, подержал в руке. Холодная, тяжёлая, настоящая. Подумал, куда её деть. На полку? В ящик? К остальным? Пока положил на тумбочку. Потом решит. Он закинул бельё в стиралку, включил. Прошёл на кухню, заварил чай, но пить не стал — просто держал кружку в руках, грел ладони. В квартире было пыльно. За те дни, что он отсутствовал, воздух застоялся, на полках осела пыль, в раковине стояла пустая кружка, которую он забыл помыть перед отъездом. Пётр поставил чайник, нашёл тряпку. Начал уборку. Двигался медленно, без спешки. Протирал полки, выносил мусор, мыл посуду. Руки делали привычную работу, голова постепенно отключалась. В тишине квартиры, под монотонные движения, мысли успокаивались. Потом он дошёл до подоконника. Там стояла фотография — он и Влад на каких-то соревнованиях, смеются, обнявшись. Пётр взял рамку, протёр стекло, поставил обратно. Посмотрел в окно. За окном темнел питерский вечер. Где-то внизу гудел город, но здесь, на пятом этаже, было тихо. Только стиралка монотонно шумела в ванной, да за стеной соседка гремела кастрюлями. Пётр сел на подоконник, прижался лбом к холодному стеклу. В голове снова всплыло предложение Рафаэля. Америка. Тренировки. Шоу. Новый лёд, новые люди, новый опыт. Илья. Он закрыл глаза. Не думать. Не сейчас. Сначала Кубок Первого канала. Потом — посмотрим. Он слез с подоконника, прошёл на кухню, вылил остывший чай. Поставил кружку в сушилку. Выключил свет. В спальне было темно. Он лёг на кровать, укрылся одеялом. Медаль на тумбочке тускло блеснула в свете уличных фонарей. Пётр закрыл глаза. Завтра — новый день. А сегодня — просто отдых. Просто дом. Просто тишина.

***

У Ильи было не проще. Он готовился к чемпионату мира. Ему дали отдохнуть — тренер сказал: «Не торопись, сезон был тяжёлый, возьми паузу». Но Илья уже через три дня после возвращения из Милана был на катке. Не потому, что надо. Потому что если оставаться дома, в тишине, в пустой квартире, мысли начинали съедать его изнутри. Он тренировался усердно. С утра до вечера. Прыжки, вращения, дорожки — всё, что мог, чтобы выключить голову. Тело работало, мышцы ныли, лёд скользил под коньками — привычно, надёжно, правильно. Тренер хвалил, говорил, что форма приходит быстрее, чем ожидал. Илья кивал, улыбался, делал ещё один круг. Всё было прекрасно. За исключением одной детали. Его сны. Сны начались сразу. В первую же ночь после возвращения из Милана. Илья провалился в темноту, а перед глазами снова был лёд. Тот самый, где он провалил произвольную программу. Свет софитов резал глаза, трибуны гудели, а он падал. Прыжок за прыжком. Четверной аксель — в сторону. Каскад — на две ноги. Вращение — сбился. Он чувствовал, как холодный лёд врезается в колени, как зал замирает в тишине, как где-то далеко объявляют его оценку — позорную, уничтожающую. Он проснулся в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле. На часах было три ночи. Он сел на кровати, обхватил голову руками и долго сидел так, пытаясь отдышаться. — Это был сон, — сказал он вслух. — Это был просто сон. Но следующей ночью всё повторилось. И снова. И снова. Он проигрывал каждую ночь. Падал, срывал прыжки, терял баллы. Зрители замирали, судьи хмурились, тренер отворачивался. А Илья стоял на льду один, с пустыми глазами, и не мог понять, как до этого дошло. Но хуже были сны о Гуменнике. Они пришли не сразу, но когда пришли — Илья понял, что проигрыш в Милане был не самым страшным. Потому что проиграть соревнования можно. А проиграть человека — нельзя. Пётр появлялся в каждом сне. Иногда он стоял в коридоре — тот самый коридор, где Илья кричал ему вслед, а Пётр не оборачивался. Иногда он сидел в номере — том самом, где они пили настойку и целовались так, что мир переставал существовать. Иногда он выходил на лёд — на пустой каток, где звучала музыка, которую Илья не мог вспомнить после пробуждения, но которая отзывалась глухой болью в груди. Пётр смотрел на него. Говорил. Что-то важное, что-то, что Илья не мог запомнить, просыпаясь. Но помнил взгляд. Спокойный, усталый, с той кривой улыбкой, от которой у Ильи внутри всё переворачивалось. А потом Пётр исчезал. Всегда внезапно. Как в тот раз. Разворачивался и уходил, и Илья не успевал его остановить. Он кричал вслед, бежал за ним, но коридор становился бесконечным, а Пётр — всё дальше и дальше. — Вернись! — кричал Илья во сне. — Пожалуйста, вернись! Но Пётр не возвращался. А Илья просыпался в пустой квартире, с мокрым от слёз лицом, и долго лежал, глядя в потолок, пытаясь понять — это было или нет? Он приходил? Он говорил? Или это просто память, которую мозг пережевывает снова и снова? Сны были такие реальные, что Илья перестал отличать их от правды. Он просыпался и чувствовал запах Петра — тот самый, гель для душа и что-то ещё, тёплое, своё. Он просыпался и слышал его голос — «Илья», тихо, почти шёпотом. Он просыпался и ощущал его руки — на плечах, на лице, на талии. А потом открывал глаза и видел пустую комнату. И понимал, что ничего этого не было. И не будет. Он перестал спать. Ложился поздно, вставал рано, выматывал себя на тренировках, чтобы организм отключался сам. Но сны всё равно приходили. В короткие часы между отключением и рассветом они прорывались, и Илья снова видел Петра. Снова слышал его голос. Снова чувствовал его руки. А потом просыпался и понимал, что это просто сон. Который будет повторяться снова. И снова. И снова. Он сидел на кровати, сжимая в руках простыни, и шептал в темноту: — Не приходи. Пожалуйста, не приходи. Я не выдержу ещё раз. Но он знал, что придёт. Сегодня. Завтра. Каждую ночь, пока он не научится отличать сон от реальности. А он не умел. И, кажется, никогда уже не научится.

***

Вот и сегодня так было. Илья открывает глаза, а он лежит на груди у Петра. Голова — у него на плече, рука — на его животе, ноги переплетены. Пётр гладит его по голове — медленно, ласково, пальцами перебирает волосы, и от этого прикосновения внутри разливается тепло, такое настоящее, что невозможно дышать. Пётр смотрит куда-то в окно, за которым серое утро. Лицо у него спокойное, усталое, но губы чуть улыбаются — той самой кривой улыбкой, от которой у Ильи всё время переворачивалось внутри. Илья затихает. Не шевелится. Боится спугнуть. Сжимает пальцами его футболку — вот она, ткань, тёплая, настоящая, под пальцами. Он чувствует её. Он чувствует, как Пётр дышит, как его грудь поднимается и опускается, как сердце бьётся где-то рядом. — Не двигайся, — шепчет Илья. — Пожалуйста, не двигайся. Пётр не двигается. Только гладит его по голове. Молчит. Илья закрывает глаза. Хочет запомнить это. Запомнить тепло, запах, звук дыхания. Всё. — Илья, — тихо говорит Пётр. — М? — Мне пора идти. Илья дёргается. Открывает глаза. Смотрит на Петра, а тот уже смотрит на него — прямо, спокойно, с той самой кривой улыбкой, которая всегда значила прощание. — Нет, — говорит Илья. — Нет, не уходи. Пожалуйста. Останься. — Не могу, — Пётр гладит его по щеке. — Мне пора. — Петь… — Просыпайся, Илья. — Нет… — Просыпайся. Илья открывает глаза. Потолок. Серая спальня. Пустая кровать рядом. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито, на щеках — мокрые дорожки. Он лежит, вцепившись в простыню, и пытается понять — где он, что с ним, почему так больно. Футболки нет. Тепла нет. Петра нет. Он переворачивается на бок, смотрит на часы. 7:15. Опоздал. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Всё тело ныло от недосыпа, голова гудела, перед глазами всё ещё стояло лицо Петра. Спокойное, усталое, с этой его дурацкой улыбкой. — Не уходи, — шепнул он в пустоту. Но Пётр уже ушёл. Как всегда. Как во всех снах. Как в Милане. Илья встал, нашарил телефон. Открыл чат. Пусто. Ни одного сообщения. Он выключил экран, бросил телефон на кровать и пошёл в ванную. За окном светало, где-то вдалеке проехала машина. Новый день. Обычный день. День, в котором нет Петра. Илья встал под душ, закрыл глаза. Горячая вода стекала по лицу, по плечам, по рукам, но он всё ещё чувствовал, как пальцы Петра перебирают его волосы. Как его голос звучит в ушах: «Мне пора». Он простоял так, пока вода не стала холодной. Потом вышел, наскоро вытерся, натянул тренировочную форму. Взял сумку, коньки, ключи. На пороге задержался, посмотрел на кровать — пустую, неубранную, с мятыми простынями, где только что лежал Пётр. Только что. Ещё минуту назад. Илья закрыл дверь, спустился вниз, сел в машину. Завёл мотор. Посмотрел на себя в зеркало заднего вида — глаза красные, лицо бледное, вид такой, будто не спал неделю. Он и не спал. Он видел Петра. А это не сон. Это хуже, чем реальность. Он выехал со стоянки и направился к катку. Опоздание было некритичным, но тренер всё равно посмотрит, спросит, где был. Надо будет придумать что-то. Сказать, что проспал. Что не слышал будильника. А не то, что он лежал на груди у человека, который его бросил, и чувствовал, как тот гладит его по голове. И не мог проснуться. Не хотел.

***

Тренировка была изнуряющей. Илья выехал на лёд в восьмом часу, когда каток ещё пустовал. Тренер встретил его хмурым взглядом, но ничего не сказал — только кивнул на разметку. Илья понял: сегодня будут гонять. Он начал с разминки. Круги, растяжка, простые прыжки. Тело слушалось плохо — после бессонной ночи мышцы были ватными, голова гудела, перед глазами всё ещё стояло лицо Петра. Но он заставил себя работать. Потому что если остановится — накроет. А накрывать нельзя. Тренер подозвал его к бортику. — Сегодня работаем над каскадами. Четверной лутц — тройной тулуп. Десять подходов. Потом четверной флип — ойлер — тройной сальхов. Ещё десять. Потом дорожки. Потом вращения. Без отдыха. Илья кивнул. Не спорил. Он пошёл на первый прыжок. Лутц — чисто. Тулуп — недокрут. Упал. Лёд больно ударил по колену, но он встал, отряхнулся, пошёл снова. Лутц — чисто. Тулуп — чисто. Выдохнул. Ещё раз. Ещё. К концу первой десятки ноги гудели, дыхание сбилось, но он не остановился. Пошёл на флип. Четверной — чисто. Ойлер — смазал. Упал. Встал. Снова. Четверной — чисто. Ойлер — чисто. Сальхов — чисто. Потом были дорожки. Тренер гонял его по кругу, заставляя повторять элементы снова и снова, пока движения не становились автоматическими. Илья скользил, резал лёд, чувствуя, как мышцы горят, как спина немеет, как голова постепенно пустеет. Потом вращения. Быстрые, медленные, в разных позициях. Тренер стоял у бортика, хмурился, что-то поправлял, заставлял делать снова. Илья крутился, пока мир вокруг не начал расплываться. К концу тренировки он едва стоял на ногах. Сел на скамейку, стянул коньки, уткнулся лицом в колени. Дышал тяжело, прерывисто, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Молодец, — сказал тренер, проходя мимо. — Завтра повторим. Илья кивнул, не поднимая головы.

***

В раздевалке он сидел долго. Не было сил переодеваться, не было сил думать, не было сил даже дышать. Он просто сидел, смотрел в одну точку и ждал, когда пульс выровняется, когда перестанет трясти, когда сможет встать и пойти домой. Дверь открылась. — Илья, — голос отца — Романа — раздался неожиданно. Илья поднял голову. Отец стоял в дверях, смотрел на него внимательно, прищурившись. В руках держал телефон, лицо было какое-то странное — не то взволнованное, не то озадаченное. — Ты как? — спросил он, подходя ближе. — Нормально, — Илья попытался улыбнуться, но вышло криво. — Тренировка просто тяжёлая. — Вижу, — отец сел рядом, положил телефон на скамейку. — Я тут разговаривал с Рафаэлем. Илья замер. — С Рафаэлем? — Да. Он звонил, спрашивал про тебя. Интересовался, как форма, как настроение. Илья смотрел на отца, чувствуя, как внутри всё сжимается. Рафаэль Арутюнян — его бывший тренер. Тот, кто стоял у истоков, кто ставил ему первые программы, кто научил его чувствовать лёд. Они расстались несколько лет назад — Илья перешёл к другому наставнику, и с тех пор общались редко, по большим праздникам. — Зачем ему я? — спросил Илья. — Он организует шоу после чемпионата мира, — Роман говорил спокойно, но в голосе чувствовалось что-то новое, непривычное. — Сборная команда, несколько городов. Он хочет пригласить тебя. — Я уже слышал об этом шоу, — кивнул Илья. — Мне говорили. — Рафаэль хочет, чтобы ты участвовал. Говорит, что ты его ученик, что он гордится тобой. Что хочет видеть тебя в своей программе. Илья молчал. В голове шумело. — Он приглашает и других, — продолжал отец. — Сборная из разных стран. Канадцы, японцы, американцы, конечно. — Он помолчал. — А Россию вряд ли. Ты же сам видел, как они на Олимпиаде выступали — даже без флага. Их сейчас никуда не зовут. Илья поднял голову. — То есть… — начал он и запнулся. — То есть из России никого не будет, — закончил за него отец. — Даже если Рафаэль хотел бы кого-то пригласить, сейчас это невозможно. Политика, ты же понимаешь. Илья опустил взгляд. В груди что-то сжалось, потом отпустило. Потом сжалось снова. — А если бы не политика? — спросил он тихо. — Он бы кого-то позвал? Роман помолчал. — Не знаю, — сказал он честно. — Рафаэль о Гуменнике хорошо отзывался. Говорил, что он талантливый, что ему есть куда расти. Но сейчас… — он развёл руками. — Сейчас это вряд ли возможно. Илья кивнул. Медленно, будто через силу. — Понятно, — сказал он. — Илья, — отец положил руку ему на плечо. — Ты как? — Нормально, — выдавил он. — Всё нормально. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю. — Я сплю. — Врёшь. Илья поднял голову, посмотрел на отца. Роман смотрел прямо, без осуждения, но с какой-то тяжёлой, усталой заботой. — Я не сплю, — сказал Илья. — Сны снятся. Плохие. Отец не удивился. Только кивнул. — Сны бывают, — сказал он. — Это нормально. После Милана все переживают. — Не после Милана, — Илья помотал головой. — Из-за… Он не договорил. Не смог. — Из-за? — переспросил отец. — Ничего, — Илья отвернулся. — Забудь. Роман помолчал, потом кивнул. — Ладно. Думай. Но Рафаэлю нужно ответить на этой неделе. Он встал, похлопал Илью по плечу и вышел. Илья остался один. Сидел на скамейке, смотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали. Перед глазами стояло лицо Петра. Из сна. Из коридора. Из того утра, когда он пришёл с кофе и смотрел так, что Илья готов был провалиться сквозь землю. — Не приедет, — прошептал Илья. — Даже если бы хотел — не приедет. Он встал, собрал вещи, вышел из раздевалки. В коридоре было пусто, только эхо его шагов отдавалось от стен. На выходе из катка он остановился. Вдохнул холодный воздух, посмотрел на серое небо. Где-то там, за океаном, Пётр сейчас, наверное, тоже думает. Тоже решает. Тоже не знает, как быть. Илья достал телефон, открыл чат. Пусто. Он посмотрел на экран долгим взглядом. Хотел написать. Хотел спросить. Хотел сказать хоть что-то. Не написал. Убрал телефон в карман и пошёл к машине. Завтра — новый день. Завтра — новая тренировка. Завтра, может быть, он сможет дышать ровно.