Лезвия больно режут

Пётр разбирал большой чемодан из Милана. Он стоял в прихожей, смотрел на этот громоздкий серый баул и никак не мог заставить себя его открыть. Маленький чемодан, с которым он ездил в Челябинск, давно был разобран — вещи постираны, медаль на тумбочке, тренировочная форма ждёт своего часа. А большой так и стоял с того самого дня, как Пётр вернулся из Милана. Тогда он вытащил только самое нужное — коньки и форму для выступлений. Всё остальное так и осталось внутри. Он застегнул молнию, задвинул чемодан в угол и запретил себе к нему прикасаться. Не мог. Не хотел. Всё, что было в этом чемодане, пахло Миланом — той жизнью, которая закончилась в коридоре, когда он сказал «не надо». Прошли недели. Челябинск отгремел, медаль нашла своё место, форма отстиралась. А чемодан всё стоял в углу. И сегодня Пётр понял — пора. Надо разобрать. Выкинуть. Забыть. Он подтянул чемодан к себе, расстегнул молнию. Крышка откинулась, и в нос ударил знакомый запах — аэропорт, отель, лёд. Он поморщился, но заставил себя начать. Сначала костюмы. Он аккуратно достал их, повесил на плечики — потом отнесёт в химчистку. Потом тренировочная форма, которая оставалась на смену — в стирку. Документы, зарядки, какие-то мелочи — по местам. Чемодан пустел, и Пётр чувствовал, как вместе с вещами уходит и Милан. Немного отпускало. Он даже выдохнул свободнее, когда на дне осталось только несколько мелочей. И тут он наткнулся на олимпийскую куртку. Она лежала на самом дне, аккуратно сложенная. Пётр вытащил её, хотел отложить в сторону, но что-то заставило его замереть. Он помнил, как надевал её в последний раз — в аэропорту, когда улетал из Милана. Как застёгивал молнию, чувствуя, что внутри всё обрывается. Как потом снял в самолёте и сунул в чемодан, чтобы больше не видеть. Куртка была лёгкой, но в руках она казалась тяжёлой. Пётр держал её, не решаясь ни повесить, ни убрать. Потом медленно развернул. И нащупал что-то в кармане. Он замер. Пальцы сами потянулись к молнии, расстегнули. На свет выпал сложенный в несколько раз лист бумаги. Пётр смотрел на него, не понимая. Что это? Когда он положил это сюда? Он не помнил никакого письма. Не клал. Он развернул лист дрожащими руками. Бумага была мятая, края чуть затерлись — будто её перекладывали с места на место, сомневались, отдавать или нет. Почерк был незнакомым — кривоватые буквы, торопливые, будто человек боялся, что слова не успеют лечь на бумагу. Он начал читать. «Пётр» Сердце пропустило удар. Откуда этот человек знает его имя? Кто это написал? Он перевёл взгляд ниже, и строчки сами сложились в предложения. «Мне очень жаль, что я всё испортил». «Никогда не думай, что ты виноват хоть в чём-то». «Я добился тебя, а потом потерял». Пётр читал, и внутри всё сжималось. Кто-то говорил ему эти слова. Кто-то, кто потерял его. Кто-то, кто думал, что виноват. Кто-то, кто… Он перевернул лист, посмотрел на подпись. И сердце остановилось совсем. Илья. Это письмо написал Илья. Пётр смотрел на эти буквы и не мог дышать. Илья. Тот, кто сказал ему «ты мне всё испортил». Тот, кто орал в коридоре так, что стены дрожали. Тот, кто не остановил его, когда он уходил. Илья написал это. Положил в карман куртки. Подложил так, чтобы Пётр нашёл уже здесь, дома. Чтобы не было стыдно. Чтобы можно было прочитать и сделать выбор самому. — Откуда… — прошептал Пётр. — Когда… Он вспомнил Милан. Последний день. Как он собирал вещи, как торопился, как выскочил из номера, даже не оглянувшись. Илья мог зайти, когда его не было. Мог сунуть письмо в куртку, которая висела в шкафу. Мог… Пётр не знал. И никогда, наверное, не узнает. Но письмо было здесь. В его руках. Настоящее. Он дочитал до конца. «Прости. Прости. Прости». «Ни одно слово тем вечером не было правдой». Пётр сидел на полу, прижимая письмо к груди. В голове шумело, перед глазами всё плыло. Он чувствовал, как внутри что-то рушится — та стена, которую он строил все эти недели. Стена из «не надо», из «я сам», из «я справлюсь». Она падала, и под ней было только одно — боль. И надежда. И что-то ещё, чему он не мог дать имя. — Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак. Он поднялся, хотел сунуть письмо во внутренний карман куртки — той самой, с медалью, в которой ездил в Челябинск. Туда, где уже лежала золотая награда. Туда, где теперь может лежать это письмо. Рядом. Не сунул. Потом закрыл чемодан, застегнул молнию и убрал его подальше. Но письмо осталось. На сердце. На столе.

***

Илья сидел на кухне, смотрел на телефон и не мог заставить себя нажать кнопку вызова. Весь день он откладывал этот звонок. Сначала тренировка, потом восстановление, потом ужин, потом ещё что-то, лишь бы не сейчас. Но отец сказал: «Рафаэлю нужно ответить на этой неделе». А неделя заканчивалась. Он глубоко выдохнул и нажал. Гудки. Раз. Два. Три. — Алло? — голос Рафаэля Арутюняна звучал бодро, с лёгкой хрипотцой — старый тренер явно только что вернулся с катка. — Здравствуйте, Рафаэль, это Илья Малинин. — Илья! — голос потеплел. — Я ждал твоего звонка. Ну что, готов? — Я по поводу шоу, — сказал Илья. — Я согласен. — Отлично! — Рафаэль хлопнул ладонью по столу, Илья услышал этот звук даже через телефон. — Я знал, что ты не подведёшь. Ты мой лучший ученик, Илья. Будешь украшением программы. — Спасибо, — сказал Илья, чувствуя, как внутри отпускает. Сделано. Решение принято. — Я тебе сейчас детали скажу, — продолжал Рафаэль. — Сборы начнутся через три недели. Приезжай заранее, акклиматизируешься. Жить будешь в небольшом отеле рядом с катком. Там все наши разместятся, по два человека в комнате. — Хорошо, — кивнул Илья. — И знаешь, — голос Рафаэля стал заговорщицким, — тебе повезло. Последний фигурист, которого я ждал, так и не позвонил. Не дал ответа. Молчит. Так что будешь жить один. Соседа у тебя не будет. Илья замер. — Какой фигурист? — спросил он, и голос прозвучал глухо, будто не его. — Да русский один, — Рафаэль говорил небрежно, будто о чём-то неважном. — Гуменник. Я его приглашал, думал, поработаем. Он талантливый, технику ему подправить надо, я ещё в декабре с ним занимался. Но не позвонил, молчит. Видимо, не приедет. Ну и ладно, его проблемы. Илья не дышал. — Гуменник? — переспросил он тихо. — Да, Пётр Гуменник. Ты его знаешь, наверное. Соперничали на Олимпиаде. — Рафаэль помолчал, потом добавил: — Жалко, конечно, парень перспективный. Но что поделать. Мне он сказал, что подумает, но так и не перезвонил. Уже и ждать перестал. Так что тебе повезло — будешь в комнате один. Илья сжал телефон так, что побелели пальцы. — А если бы он согласился? — спросил он. — Он бы жил… со мной? — Конечно, — удивился Рафаэль. — Вы же оба мои ученики, вместе тренироваться удобнее. Поселил бы вас в одну комнату. Но раз он не приезжает, будешь жить один. Тебе же лучше, спокойнее. Илья молчал. В голове шумело, перед глазами стояло лицо Петра. Тот коридор. Тот взгляд. Та дверь, которая закрылась навсегда. — Илья? — Рафаэль окликнул его. — Ты здесь? — Да, — выдавил он. — Я здесь. — Так что, жду тебя через три недели. Все детали скину на почту. Тренируйся, отдыхай. Будет большое шоу, ты не пожалеешь. — Спасибо, — сказал Илья. — До связи. Он положил телефон на стол и уставился в одну точку. Пётр мог приехать. Мог жить с ним в одной комнате. Мог… Но не позвонил. Не ответил. Не перезвонил. Илья закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возник Милан. Коридор. Пётр, который уходит и не оборачивается. Пётр, который говорит «не надо». «Не приедет», — подумал Илья. — «Даже если бы мог — не приедет». Он открыл глаза, посмотрел на телефон. Пальцы сами потянулись к экрану, открыли чат с Петром. Пусто. Ни одного сообщения. Он написал: «Рафаэль звонил». Смотрел на эти слова. Потом стёр. Написал: «Ты не приедешь?» Стёр. Написал: «Я буду жить в комнате один. Повезло». Стёр. Положил телефон, встал, прошёл к окну. За окном темнело, где-то вдалеке зажглись первые фонари. Илья смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается. — Не приедет, — сказал он вслух. — Конечно, не приедет. Но где-то глубоко, там, где он прятал надежду, которую не имел права иметь, теплилось: «А если?» Он достал телефон, открыл чат. Написал одно слово: «Жалко». Не отправил. Убрал телефон в карман и пошёл в спальню. Завтра тренировка. Завтра новый день. А сегодня — просто ночь, каких будет ещё много. Один.

***

Пётр сидел на кухне, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем. Письмо лежало на столе — он так и не убрал его во внутренний карман, не спрятал подальше. Развернутое, мятое, оно смотрело на него кривыми строчками, и каждый раз, когда взгляд падал на слова «прости, прости, прости», внутри всё переворачивалось. Влад сидел напротив, молчал, но Пётр чувствовал его взгляд. Друг ждал. Знал, что рано или поздно Пётр заговорит. — Я нашёл кое-что, — сказал Пётр наконец. — Что? — В чемодане. В олимпийской куртке. Он подвинул письмо к Владу. Тот взял, начал читать. Молча. Лицо его медленно менялось — от любопытства к удивлению, от удивления к чему-то тяжёлому, что Пётр не мог разобрать. — Это он написал? — спросил Влад, дочитав. — Кто ж ещё. — Когда? — Не знаю. В Милане, наверное. В последний день. Подложил в куртку, пока я собирался. Влад положил письмо на стол, посмотрел на Петра долгим взглядом. — И ты молчал? — спросил он. — Сколько дней прошло? — Не знаю. Недели. Я его только сегодня нашёл. — И? — Влад подался вперёд. — И что ты думаешь? Пётр молчал. Смотрел в кружку, на остывший чай, на свои пальцы, которые всё ещё дрожали. — Я не знаю, — сказал он тихо. — Я не знаю, что думать. — Он пишет, что ты золото, — Влад говорил медленно, будто вдалбливал каждое слово. — Пишет, что проиграл тебя. Пишет, что ни одно слово тем вечером не было правдой. Ты это понимаешь? — Понимаю. — И? — И ничего. Влад откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. — Ты невыносим, — сказал он. — Ты это понимаешь? — Понимаю. — Он тебе сердце на бумаге выложил, а ты сидишь, чай пьёшь и делаешь вид, что ничего не случилось. — А что я должен сделать? — Пётр поднял голову, и в глазах его мелькнуло что-то злое, отчаянное. — Позвонить? Сказать: «Спасибо за письмо, я тоже тебя люблю»? А потом что? Он в Америке, я здесь. У него своя жизнь, у меня своя. Он меня бросил, Влад. Он сказал, что я всё испортил. — Он написал, что это была неправда, — перебил Влад. — Ты читал? «Ни одно слово тем вечером не было правдой». Пётр замолчал. Сжал кружку так, что побелели пальцы. — Я не знаю, что делать, — сказал он тихо. — Я не знаю, как быть. Я нашёл это письмо, и всё, что я пытался забыть, всё, что я задвинул в самый дальний угол, — оно вернулось. Я не спал всю ночь. Я всё думал: зачем он это написал? Зачем подложил? Чтобы я мучился? Чтобы я не мог забыть? — Чтобы ты знал, — Влад сказал это просто, будто ничего сложнее не существовало. — Чтобы ты знал правду. Не ту, которую он наговорил со зла, а ту, которую он боялся сказать в глаза. Пётр смотрел на него. В глазах стояло что-то мутное, тяжёлое. — И что мне с этой правдой делать? — спросил он. — Жить, — Влад пожал плечами. — Или не жить. Твой выбор. Он помолчал, потом добавил: — Слушай, я тут слышал. Тебя Рафаэль Арутюнян зовёт? В Америку? На шоу? Пётр дёрнулся. — Откуда ты знаешь? — Мир тесен, — усмехнулся Влад. — Тренеры общаются, слухи ходят. Так что? Поедешь? — Не знаю. Думаю. — Думаешь, — Влад покачал головой. — А чего тут думать? Рафаэль — топ-тренер. Шоу в Америке — это опыт, это связи, это новые программы. Это шанс, Петь. — Я знаю. — И Малинин там будет, — Влад сказал это спокойно, будто не о чём важном. — Я слышал, его уже пригласили. Пётр замер. Сердце пропустило удар. — Откуда ты… — Я же говорю, мир тесен. — Влад посмотрел на него в упор. — Ты поедешь? Пётр молчал. Смотрел на письмо, которое лежало на столе. На кривые строчки, на торопливый почерк, на слова, которые он выучил наизусть за эту ночь. — Я не знаю, — сказал он. — Знаешь, — Влад подался вперёд, положил руку на стол, рядом с письмом. — Ты боишься. Боишься увидеть его. Боишься, что опять сделает больно. Боишься, что опять не сможешь без него. Пётр дёрнулся, хотел возразить, но Влад не дал. — А может, это шанс, Петь. Шанс всё прояснить. Не через письма, не через сны, не через коридоры, где вы расходитесь, не обернувшись. А по-нормальному. Поговорить. Посмотреть в глаза. Узнать, что он на самом деле чувствует. И сказать, что чувствуешь ты. — А если я не хочу? — Пётр сказал это тихо, но голос дрожал. — Хочешь, — Влад усмехнулся. — Я же вижу. Ты письмо это сто раз перечитал, а в карман сунул, чтобы с ним не расставаться. Ты про него на соревнованиях думал, а не про прыжки. Ты без него не живёшь, Петь. Ты просто делаешь вид. Пётр опустил голову. Смотрел на свои руки, на письмо, на кружку с остывшим чаем. — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Позвони Рафаэлю, — сказал Влад. — Что? — Позвони. Соглашайся на шоу. Поезжай в Америку. А там разберёшься. — Я не могу, — прошептал Пётр. — Можешь. Ты просто боишься. — Боюсь. — А кто не боится? — Влад пожал плечами. — Я каждый раз на льду боюсь. Но выхожу. Потому что если не выйду — никогда не узнаю, получится или нет. Пётр молчал. Долго. Влад не торопил. — А если он не захочет разговаривать? — спросил Пётр наконец. — Тогда будешь знать, — Влад сказал это просто. — И сможешь жить дальше. Но если не поедешь — будешь гадать всю жизнь. А это хуже, чем любой ответ. Пётр посмотрел на него. Влад сидел серьёзный, без своей обычной дурашливости. Смотрел в упор, как на льду перед самым сложным прыжком. — Ты жёсткий, — сказал Пётр. — А ты ноешь, — усмехнулся Влад. — Давай уже, доставай телефон. Пётр замялся. Потом медленно достал телефон из кармана, положил на стол. Посмотрел на чёрный экран. Взял, открыл контакты, нашёл номер Рафаэля. Палец завис над кнопкой вызова. — Сейчас, — сказал он. — Сейчас. Нажал. Гудки. Раз. Два. Три. — Алло? — голос Рафаэля Арутюняна звучал бодро. — Здравствуйте, Рафаэль. Это Пётр Гуменник. — Пётр! — голос потеплел. — Я ждал твоего звонка. Ну что, надумал? Пётр посмотрел на Влада. Тот кивнул. — Да, — сказал Пётр. — Я согласен. Я приеду. — Отлично! — Рафаэль хлопнул ладонью по столу, Пётр услышал этот звук. — Я знал, что ты не подведёшь. Жду тебя через три недели. Все детали скину на почту. — Спасибо, — сказал Пётр. — До связи. Он положил телефон на стол. Руки дрожали. Влад смотрел на него, и в глазах его было что-то тёплое, почти нежное. — Ну вот, — сказал Влад. — А ты боялся. Пётр усмехнулся. Криво, но впервые за этот вечер — почти спокойно. — Боялся, — сказал он. — И всё ещё боюсь. — Ничего, — Влад встал, надел куртку. — Это нормально. Страх — это часть игры. У двери он обернулся. — Петь? — М? — Ты молодец. Настоящий чемпион. Дверь закрылась. Пётр остался один. Посмотрел на письмо, которое всё ещё лежало на столе. Взял, аккуратно сложил, сунул во внутренний карман куртки — той самой, с медалью. Рядом. Потом подошёл к окну, посмотрел на питерский вечер. Где-то там, за океаном, у Ильи сейчас, наверное, день. Он тренируется. Готовится к чемпионату мира. И скоро они увидятся. — Я еду, — сказал Пётр тихо. — Я еду к тебе. И впервые за долгое время ему стало чуть легче.

***

На следующий день на почту пришло письмо от Рафаэля. Пётр открыл его утром, сидя на кухне с чашкой кофе. В квартире было тихо, только часы тикали на стене. Он щёлкнул мышкой, и на экране развернулось подробное письмо. Рафаэль писал коротко, по делу, как всегда: «Пётр, рад, что ты с нами. Несколько важных дат: — Прибытие в США не позднее 10 апреля. Желательно раньше — нужно время на акклиматизацию и первые тренировки. — С 12 апреля по 10 июня — подготовка к шоу. Тренировки на базе, репетиции программ, работа с хореографами. В это время никаких выездов — только каток, гостиница, восстановление. — С 15 июня стартует тур. Два месяца, 28 городов. Страны: США, Канада, Россия, Япония, несколько выступлений в Европе. Точный маршрут пришлю позже. — Завершение тура — середина августа. После этого свободный график до начала сезона. Проживание: небольшой отель рядом с катком. Комнаты двухместные.  Если есть вопросы — пиши. Жду в апреле. Рафаэль» Пётр перечитал письмо дважды. 10 апреля. Через две с половиной недели. Подготовка — два месяца. Тур — ещё два. В общей сложности — больше четырёх месяцев вдали от дома. И всё это время — рядом с Ильёй. Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку стула. На столе лежал телефон, рядом — письмо, которое он теперь носил во внутреннем кармане куртки. Рядом с медалью. — Четыре месяца, — сказал он тихо. — Четыре месяца. Он взял телефон, открыл чат. Пусто. Он так и не отправил вчерашнее сообщение. Не отправил. Посмотрел на экран долгим взглядом, нет, в этот раз тоже не смог отправить.