Gilded Cage

Данила проснулся от того, что внутри что-то щёлкнуло. Не звук, а осязание. Как будто какая-то невидимая пружина, которая ещё вчера держала его на плаву, лопнула и упала в темноту. И теперь он лежал — ни живой, ни мёртвый. Просто лежал и ждал. Ждал, что всё, что с ним происходит, — это просто слишком долгий сон. Тот самый, в котором бежишь по коридору, а стены сужаются, а потолок рушится. Тот, из которого нельзя проснуться, даже когда кричишь. Или что всё это — чужая жизнь, которую он смотрит, как кино, сидя в тёмном зале и что это вовсе про кого-то другого. Более слабого и отчаянного. Кашин ждал, что сейчас нажмут на паузу, или перемотают вперёд — туда, где этого всего нет. Где он не брал денег, не подписывал бумаг и не чувствовал, как чужие губы вжимаются в его, а его собственные отвечают. Где он просто Данила. Без долгов, без свидетелей, без этого липкого, тёплого и чужого чувства что поселилось в груди после того, как он заплакал в чужое плечо. Голубоглазый ждал, что кто-то — Бог, судьба, да хоть случайность — заметит его ошибку и исправит её. Вернёт его туда, где он был счастлив, или хотя бы не знал, что такое несчастье. Но никто не заметил. Данила подумал: «А если я уже умер? И это — чистилище?» И эта мысль не испугала, наоборот она пришла и ушла, оставив после себя лёгкое, почти неуловимое облегчение. Потому что в смерти хотя бы не нужно было чувствовать. Не нужно было сжиматься от каждого взгляда, который скользит по телу, как по вещи и ловить себя на том, что губы помнят чужой вкус, а внутри поднимается что-то тёплое и постыдное, когда думаешь о том, кого должен ненавидеть. В смерти не было бы этого разлада. Когда разум кричит «нет», а тело шепчет «да». Если бы он умер, ему не пришлось бы выбирать. Между страхом и унижением. Между тем, чтобы стоять у стены и улыбаться, и тем, чтобы рухнуть на пол и завыть. Смерть манила его. Не ярко или громко, а тихо, как вода, которая затягивает в омут. Она не обещала рая или покоя. Она обещала только одно — конец. Конец этой комнате, этому клубу, этим рукам, которые тянутся к нему даже во сне и страху, который живёт под рёбрами и сжимает сердце при каждом стуке в дверь. Но он боялся. Данила боялся, что в последний момент поймёт — он не хочет умирать. Что всё это время ошибался. Что не смерть была его врагом, а то, что он в ней искал, — избавление, которого на самом деле нет. Потому что нельзя сбежать от самого себя, и даже смерти это не под силу. Он лежал, переваривая эту мысль, и чувствовал, как она прорастает в нём корнями. Не острыми, а тупыми и тяжёлыми, которые расползаются под кожей, оплетают рёбра и в конечном итоге сжимают сердце. Данила не мог умереть. Не потому, что боялся, — он уже перестал бояться почти всего. А потому, что внутри, в самом глубоком, в том месте, куда он боялся заглядывать даже в самые тёмные ночи, жило что-то, что отказывалось сдаваться. Какая-то грязная, слепая, животная сила. Та самая, которая заставляет раненого зверя ползти, даже когда задние лапы парализованы. И Кашин ненавидел её. Потому что это она заставляла его вставать каждое утро и делать вид, что это именно то, чего он так хотел и  что это она шептала: «Выход есть, просто нужно ещё немного потерпеть». Хотя Даня уже давно понял, что никакого выхода никогда не было и не будет. Дверь в комнату резко распахнулась, и на пороге стоял тот самый Вячеслав. Мужчина вошёл неспешно, развалисто, как к себе домой. Он даже не смотрел на Данилу, сначала обвёл комнату взглядом и брезгливо поморщился. Его лицо выражало отвращение. Чистое, незамутнённое, почти театральное отвращение. Как у человека, который случайно наступил на что-то липкое и теперь не может отчистить подошву. — Ты ещё здесь? — спросил он, закрывая за собой дверь. Голос его был вкрадчивым, почти ласковым, но в этой ласковости сквозила такая густая, приторная отрава, что младший почувствовал, как у него свело скулы. — А я думал, тебя уже вышвырнули. Или ты сам сбежал. Кашин молчал. Сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в стену, полностью показывая взаимное отвращение к этому человеку. — Ты чего молчишь, падонок? — Слава подошёл ближе, навис. — Я с тобой разговариваю. — Брюнет повернулся, прислонился к подоконнику и закинул ногу на ногу. — Ты язык проглотил? Или он у тебя только для другого работает? — Отъебись, — огрызнулся Данила, не поднимая глаз. Мужчина коротко усмехнулся и прошёлся по комнате, касаясь пальцами стены, как будто проверял, не обои ли это из дешёвого борделя. Потом остановился у окна, выглядывая на улицу, хотя там всё равно не было ничего, кроме серой мути. — Смелый щенок, похвально, — сказал он, вытирая выступившие от смеха влагу. — Только смелость твоя — из жопы растёт. Как и вся твоя карьера здесь. Он оттолкнулся от косяка, снова подошёл вплотную. Наклонился, упёрся ладонями в диван по бокам от Данилы, заставляя того вжаться в спинку. — Давай, расскажи, как ты угодил Руслану, — прошептал Слава, почти касаясь губами его щеки. — На колени вставал в первый же вечер? Или сразу на четвереньки? Может, ты умеешь так открывать рот, что у него слюни текут? — А ты что ли завидуешь, что не ты на моём месте? Или больная тема: сам дал себя поиметь, но в итоге остался у разбитого корыта? Довольно вымолвил голубоглазый улыбаясь мужчине прямо в лицо. Младший видел, как зрачки Славы тут же расширились, как побелели костяшки его кулаков и как дёрнулся кадык. Внутри у Данилы всё сжалось, но он не отвёл взгляда. Уже не было страха, только злое, горячее удовлетворение от того, что он смог достать этого человека — достать туда, где болит. — Ах ты, сука... — прошипел брюнет, и его рука метнулась к горлу Данилы. Глаза убийцы налились кровью, лицо перекосило от ярости, а альцы сомкнулись на шее, болезненно сжимая трахею. Кашин захрипел, вцепился в чужую руку, пытаясь разжать хватку, но мужчина был сильнее. — Ещё хоть раз свой блядский рот откроешь — отправлю в общий зал. Там тебя быстро научат, как языком не только деньги считать, но и за жратву отрабатывать. За кусок хлеба любой член отсосёшь. Слава уже не контролировал себя — срывался, как загнанный зверь, которому подрезали лапы. Данила сидел, вжавшись в подлокотник, и смотрел на убийцу с ненавистью и брезгливостью. Он хотел ответить, но из-за острой боли парень не мог выронить ни слова. Вместо этого он просто усмехнулся — криво, одними уголками рта. И эта усмешка стала последней каплей. Мужчина замахнулся. Тяжёлый кулак, налитый звериной силой, пошёл в лицо Даниле, заставив его закрыть глаза. Младший ждал удара. Всё тело сжалось в ожидании боли — той самой, которая сотрёт остатки самообладания, размажет его по этому дивану, окончательно превратит в вещь, которую можно бить. Но он не успел испугаться. Только почувствовал, как время замедлилось, как каждая секунда растянулась в резиновую, липкую вечность. Но хруста не последовало. Вместо этого раздался глухой, смачный звук перехваченной руки, сжатой в железных тисках. Рыжеволосый медленно приоткрыл глаза и увидел прямо перед собой кулак Славы, застывший в сантиметре от его переносицы. И другую руку — твёрдую, жилистую, которая держала запястье убийцы мёртвой хваткой. Давид. Несколько секунд никто не двигался. Даже воздух замер, будто боялся сделать лишний вдох. Брюнет тяжело дышал — злость ещё клокотала в нём, но пальцы Давида сжимали его запястье так, что кости хрустнули. Данила смотрел на этот кулак — набитый, грубый, с чужой засохшей кровью на костяшках, — и чувствовал, как внутри медленно оседает страх, уступая место глухой, усталой ненависти. — Я смотрю, ты совсем забылся, — прошипел Давид, и его рука, всё ещё сжимавшая запястье Славы, резко дёрнула его на себя. В следующую секунду он схватил того за грудки — двумя руками, вцепившись в ткань футболки так, что побелели костяшки. — Забыл, где находишься, или думаешь, раз семь лет в этом говне варишься, можешь делать что хочешь? Слава не сопротивлялся. Только усмехнулся — криво, сплюнув на пол кровавую слюну из разбитой губы. — Ого, — протянул мужчина, разглядывая побелевшее лицо Давида. — А ты, я смотрю, в наседки заделался. Уж не трахаешь ли ты его тоже? Вместе с Русланом? Или по очереди? У вас там, я смотрю, коммуна, а не клуб. Брюнет перевёл усмешливый взгляд на Данилу, который всё это время растерянно сидел на диване, вжавшись в спинку, и не мог вымолвить ни слова. В глазах Славы плясало грязное, маслянистое веселье — он знал, что сейчас скажет, и наслаждался этим знанием, как хорошей шуткой, которую рассказывают в компании. — Ну а ты, Данила, — протянул он, облизывая разбитую губу, — каково это? Принимать сразу два члена? Утром Давид, вечером Руслан? Или тебя сразу в две дырки берут? Данила почувствовал, как кровь отлила от лица. Слова ударили наотмашь — не потому, что были правдивы, а потому, что в них было столько презрения, столько уверенности в своём праве судить, что у него на секунду перехватило дыхание. Он хотел ответить, но язык не слушался. Только пальцы вцепились в край дивана, заставляя костяшки побелеть. — Ты… — начал он, но голос сорвался. Слава не дал договорить. Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, что-то ещё более грязное, мерзкое, уничтожающее. Но не успел. Давид ударил. Удар пришёлся в челюсть — так, что голова Славы мотнулась, а из разбитой губы брызнула кровь. Но брюнет не остановился. Схватил его за грудки, прижал к стене и ударил снова — в солнечное сплетение, заставляя согнуться пополам, выплёвывая воздух вместе с руганью. — Мразь, — прошипел Давид, и его голос дрожал от ярости. — Забыл, как сам приполз сюда на коленях? Забыл, как умолял, чтобы тебя взяли, потому что на воле тебя уже ждали с ножами? Слава попытался выпрямиться, но Давид ударил его по лицу — наотмашь, как бьют провинившуюся скотину. — Думаешь, если тебе разрешили руки марать, то ты лучше тех, кого пачкаешь? Ты — такое же дерьмо, Слава. Просто тебе повезло: ты вовремя лизнул нужный ботинок. Он разжал пальцы, оттолкнул убийцу к стене. Мужчина ударился затылком, сполз по штукатурке, оставляя за собой красную полосу. — Ещё раз тронешь кого-то из наших, — сказал Давид, уже спокойнее, но от этого спокойствия становилось только страшнее, — и я лично прослежу, чтобы тебя нашли не только свои. «Север» до сих пор помнит тебя, Слава. Мужчина дёрнулся, будто от очередного удара. Открыл рот, чтобы что-то ответить — оправдаться, огрызнуться, снова перейти в нападение. — Не надо, — перебил Давид, и в его голосе появилась странная, почти усталая усмешка. — Не надо делать вид, что ты не понимаешь, о чём я. Поэтому, если хоть ещё раз откроешь свою пасть в его сторону, я сделаю так, что каждый в этом клубе узнает, кто ты на самом деле. И не только здесь. «Крестам» будет очень интересно, где ты всё время прятался. Он выпрямился, отступил на шаг, глядя на Славу сверху вниз. — Так что выбирай, Вячеслав. Либо ты сейчас забываешь дорогу в эту комнату и держишь свои грязные мысли при себе. Либо я делаю несколько звонков, и за твою голову назначают цену. И поверь, от «Крестов» ты не спрячешься даже здесь. Слава стоял, прижавшись спиной к стене, тяжело дыша. Кровь с разбитого лица капала на пол, смешиваясь с пылью и его собственной злостью. Он смотрел на Давида — долго, с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними закипал. Он молча разжал кулаки. Медленно, с усилием, будто каждый палец сопротивлялся. Потом, не сказав ни слова, развернулся и вышел. Даже не хлопнув дверью. Давид стоял, глядя на закрытую дверь, и ждал, пока шаги в коридоре стихнут. Только тогда он выдохнул — шумно, как человек, который только что разжал тиски. Он повернулся к Даниле. Тот всё ещё сидел на диване, вжавшись в спинку. Плечи его дрожали — мелкой, нервной дрожью, которую он не мог контролировать, а глаза были пустыми, смотрели в одну точку на полу, где остались кровавые капли Славы. — Эй, — брюнет подошёл, присел на корточки, заглядывая в лицо. — Кашин, ты в порядке? Данила медленно поднял голову. Во взгляде его было что-то мутное, отстранённое — как у человека, который только что вышел из глубокой воды и ещё не понял, что спасён. Он оглядел шею голубоглазого— синяки уже начали наливаться фиолетовым, превращаясь в уродливое ожерелье из чужих пальцев. Давид нахмурился, его лицо стало жёстче. — С такими отметинами тебя на люди не покажешь, — сказал он скорее себе. — Но ничего не поделаешь. Придётся воротником прикрывать. — На люди? — переспросил Данила. — Сегодня вечером встреча, — сказал брюнет, не глядя в глаза. — Единственное, что могу сказать, — что территория не наша, а нейтралка. — Нейтралка? — слегка испуганно переспросил Данила. — Да, — кивнул Давид, и в его голосе проскользнула та самая усталая, горькая усмешка человека, который видел это место не раз. — Такая же грязь, что и везде, только под видом светской беседы. Туда приходят не пить и не есть. Еда и выпивка — ширма. Главное — обсудить то, о чём нельзя говорить на своих территориях. Разделить город. Договориться о перемирии. Или наоборот — объявить войну, но так, чтобы никто не услышал. — А я там зачем? — спросил младший, и голос его слегка дрожал. — Затем, что Руслан так сказал, — ответил Давид, поднимаясь на ноги. — И он сам должен был тебе всё сказать, поэтому пошли. Услышав это имя, Данила скривился так, будто его ударили. Внутри всё перевернулось — не от страха, от той липкой, жгучей ненависти, которая поселилась в нём после вчерашнего вечера. После того, как Руслан ввалился к нему пьяный, после грязных предложений, после поцелуя, от которого до сих пор саднило губы. После того, как Данила сам себе не мог признаться, что на секунду — всего на секунду — его тело ответило. Он не двинулся с места, хотя Давид уже взялся за дверную ручку. Стоял посреди комнаты, вжимаясь спиной в холодную стену, и смотрел на дверь так, будто за ней была не комната Руслана, а сама пропасть. Внутри всё кипело. Кашин снова почувствовал на губах вкус виски, табака и чужого дыхания. Снова услышал тот шёпот: «Послушный мальчик». И своё собственное унижение, когда его тело, предав, откликнулось. — Идём, — повторил Давид, оборачиваясь к парню. Данила дёрнул плечом, словно сбрасывая невидимую руку, и встал с дивана, направляясь на выход. — Слушай, Давид, — бросил он, не оборачиваясь, — а этот твой Руслан вообще домой ходит? Или у вас, у гангстеров, недвижимость под запретом? — пытаясь хоть как нибудь поднять себе настроение весело размышлял голубоглазый, на что старший лишь незаметно ухмыльнулся. — А тебе-то какое дело до его режима? Ты в санаторий устроился или в клуб? Лучше бы думал, как шею от синяков спрятать. — Просто интересно, — огрызнулся Данила. — Слушай, а когда вы мне мой телефон отдадите? — неожиданно вспомнил парень, чуть останавливаясь. — Какой телефон? — спросил брюнет, но голос его звучал уже не так уверенно, как минуту назад. — Мой телефон. Который у меня в кармане был, когда вы меня вязали в ангаре, — Данила сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается злость. — Куда вы его дели? — При обыске у тебя с собой, кроме жвачки, ничего не было, — пожал плечами старший. — Возможно, выпал, пока ты убегал. Бывает. — Бывает, — эхом отозвался Данила, и в его голосе не было ни капли доверия. — Всё у вас бывает. И выстрелы случайные, и телефоны теряются. И люди пропадают. — Не начинай, — устало сказал брюнет, делая шаг вперёд. — Я не враг тебе. И телефон твой мне не нужен. Если бы он был у наших — я бы знал, но его нет. Голубоглазый ничего не ответил. Только дёрнул плечом, отворачиваясь, и зашагал следом, чеканя шаг. Через пару минут парни остановились перед массивной дверью из тёмного дерева, обитой чёрной кожей. Давид толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская Даню вперёд. Кашин тут же перешагнул порог, не спеша, даже чуть вразвалку — как человек, которому плевать, кто на него смотрит. Он не снял с лица брезгливую, холодную полуулыбку, не вытянулся по струнке и не опустил глаза. Встал посреди кабинета, демонстративно засунув руки в карманы брюк, слегка покачиваясь с пятки на носок. — Ну и? — протянул Данила, не меняя позы. Руслан, сидевший за столом, медленно поднял голову. На его губах заиграла та самая ленивая, хищная усмешка, которая младшего уже начала бесить до зубовного скрежета. — Садись, — Тушенцов кивнул на стул напротив, не повышая голоса. — И прекрати петушиться. Данила постоял ещё секунду, сверля старшего взглядом, все же сел. Скрестил руки на груди, откинулся на спинку, всем видом показывая, что он здесь по принуждению. Руслан не торопился. Взял со стола бокал, сделал глоток, поставил обратно. Подождал, пока тишина станет почти невыносимо и только тогда начал. — Сегодня вечером, — сказал он наконец, — встреча в «Антракте». Слышал о таком? — Конечно, слышал, — ответил Данила, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Один из лучших ресторанов, только я туда не ходил. Не по карману, сам понимаешь. — Он усмехнулся невесело, но усмешка вышла кривой. — Только при чём здесь ваши разборки? Там что, специально столы под поножовщину бронируют? Руслан не засмеялся. Откинулся в кресле, взял бокал, но пить не стал — только покрутил в пальцах, разглядывая тёмную жидкость на свет. — А ты думаешь, «Антракт» — это просто ресторан? — спросил он, и в голосе его зазвучала та самая ленивая, опасная нотка, от которой у Данилы по спине бежали мурашки. — Нет, Кашин. Это фасад. Красивый, дорогой, для тех, кто хочет почувствовать себя причастным к чему-то большему, но не знает даже названия настоящей игры. Он откинулся в кресле, взял со стола хрустальный бокал, покрутил его в пальцах, рассматривая игру света в гранях. — Внизу, — продолжил кареглазый, не глядя на младшего, — два этажа, о которых не знают даже официанты верхнего зала. Там — казино. Данила почувствовал, как внутри что-то глухо стукнуло. Не сердце, а что-то другое. Предчувствие. Он вдруг осознал, что весь этот разговор — не про ресторан, не про еду, и не про привычную ему работу с подносами. Это про другое. Про то, куда он на самом деле вляпался. — И это называется нейтралкой? Пытаясь все осмыслить, спросил рыжеволосый. — Это называется «временным перемирием», — ответил старший. — Все знают, что у каждого под пиджаком ствол. Но никто не проверяет. Потому что проверка — это признак недоверия. А недоверие в нашем мире стоит дороже, чем пуля. Тушенцов замолчал, давя тишиной. Голубоглазый сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, а внутри всё тряслось — не от холода, а от понимания, в какую мясорубку его собираются засунуть. — Понимаешь, Данила, — Руслан пододвинулся к парню, оперевшись о руку, — на таких встречах всё держится на том, что никто не знает, кому на самом деле можно верить, и поэтому абсолютно каждый человек знает друг друга в лицо, и в случае чего-то подозрительного сразу будет известно, чей это человек. Но ты, Кашин, случайная фигура, которую никто не знает и не ждёт. — И что я должен делать? — не понимающе спросил Данила, чувствуя, как голос его не слушается и как каждое слово даётся с болью. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Он уже знал, что ответ будет не из приятных, но всё равно надеялся услышать что-то простое — подавать, убирать, стоять у стены. Что угодно, кроме того, что уже сформировалось у него в голове. — Ты будешь не просто официантом, Кашин. Ты будешь моим единственным человеком внутри, — буднично кинул шатен. — Почему я? — прошептал младший. — Почему не кто-то из ваших? — Потому что наши люди не могут войти в нейтралку без того, чтобы за ними не начали следить. А ты — случайность. А случайности не вызывают подозрений. Руслан говорил так спокойно, что каждое его слово вбивало Данилу в пол, как гвоздь. Он сидел, вжавшись в спинку кресла, и чувствовал, как тело начинает мелко дрожать. — Нет, — сказал голубоглазый, и голос его сорвался. — Я не пойду. Данила смотрел в пол, на свои ботинки, и ждал: сейчас ему начнут угрожать стволом, кричать или вовсе вышвырнут на улицу. Он сжался, готовый к удару — словесному или физическому, неважно. Внутри всё замерло в ожидании боли. Но вместо этого старший оттолкнулся от стола и вдруг взъерошил его рыжие пряди так легко, что на секунду ему захотелось ответно вжаться в чужую руку в надежде подольше ощутить это тепло, но, опомнившись, Данила вздрогнул и недовольно дёрнул головой, на что Руслан убрал руку. — Ты глупый, Кашин, — сказал шатен, и в голосе его не было злости. Только усталая, серая усмешка. — Думаешь, мы бросили бы тебя одного в этот муравейник? У Давида заказан столик в том же зале, где ты должен будешь работать, и весь вечер он будет находиться внутри и следить за каждым твоим шагом. Кареглазый сделал короткую паузу, собираясь с мыслями. — Я сам буду в соседней комнате, за тонированным стеклом. Через одностороннюю связь. Каждое твоё движение — у меня перед глазами. Как только кто-то посмотрит на тебя дольше двух секунд — я это увижу. И если что-то пойдёт не так, тебе сразу дадут знак, чтобы ты уходил. — Руслан выдержал паузу, глядя в глаза Даниле. — На улице, у чёрного входа, будет стоять машина, а в ней Макс. Если начнётся стрельба или кто-то попытается тебя задержать, Давид даст сигнал — и Макс вылетит на парковку. Маршрут отхода тоже продуман. Три запасных выхода. Два ствола на каждого, кто сунется. План здания тебе покажет Давид, а всё остальное — я. И не думай, что ты, Данила, расходный материал. Ты — козырная карта. А козыри я не бросаю. Голубоглазый сглотнул. Внутри всё ещё тряслось, но теперь к страху примешивалось что-то другое — странное, почти доверие. — А если я не успею добежать? — прошептал рыжеволосый. — Успеешь, — отрезал старший. — Давид прикроет. А если и он не успеет — я лично выйду из своей комнаты и устрою такой шум, что все забудут, куда целились. Но до этого не дойдёт. Шатен замолчал. В кабинете стало тихо — настолько, что Данила слышал, как где-то за стеной гудит вентиляция. Этот звук казался ему единственным живым в этой комнате, пропитанной чужими деньгами и чужой властью. — Ты думаешь, почему в этом городе до сих пор не случилось того, что называют «большой войной»? — спросил кареглазый, не глядя на него. — Почему мы всё ещё дышим, а не лежим в земле? — Потому что… вы боитесь? — Данила сам не верил в то, что говорит. — Боимся? — Руслан усмехнулся — коротко и безрадостно. — Нет, Кашин. Мы не боимся смерти. Мы боимся хаоса. Война — это хаос. Это когда вчерашний союзник сегодня стреляет тебе в спину, а твои люди гибнут не за деньги и не за власть, а просто потому, что кто-то не смог держать язык за зубами. Он подошёл к окну, нажал на стекло пальцем, как будто пытался продавить его. — Нейтралка держится на одном хрупком правиле: никто никого не проверяет. Никто не обыскивает, не задаёт лишних вопросов, не пытается выяснить, кто на кого работает. Потому что как только кто-то начнёт проверять — рухнет всё. Посыпятся обвинения, подозрения, счёты. А за ними — пули. Поэтому тебя никто не тронет. Даже если заподозрят. Потому что тронуть тебя — значит устроить скандал. А скандал в нейтралке — это конец перемирия. Никто не хочет брать на себя ответственность за войну. — А если всё получится? — голос Данилы стал еще тише, почти беззвучным. Руслан повернулся к нему. Взгляд его был тяжёлым, но без привычной насмешки. — Если всё получится, Кашин, я спишу половину твоего долга. Шатен говорил ещё что-то про нейтралку, про правила, про пули. Но Данила уже не слышал. Голос Руслана превратился в монотонный гул, а в голове пульсировало другое: «половина долга». Половина. Год унижений, подносов, чужих рук. Или одна ночь в подпольном казино с микрофоном под воротником. Младший почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Не от страха, а от себя. От того, что эта цифра — половина — перевешивала всё. Его принципы, его страх, его отвращение к этому миру. Он был готов продать себя ещё раз. И это знание жгло изнутри хуже любого стыда. — Ты слышишь меня, Кашин? — голос Руслана выдернул его из оцепенения. Рыжеволосый поднял голову. Посмотрел на него. На этого человека, который сломал его жизнь, а теперь предлагал кусок свободы. — Слышу, — выдавил он. — Я не вру о деньгах. Данила отвернулся. Взгляд его упал на Давида, который всё это время стоял у двери, скрестив руки на груди. Молчаливый, как скала. Их глаза встретились, и в этом коротком, немом контакте Данила вдруг прочитал то, чего не ожидал: не жалость, не приказ. Просто — «не бойся». Он не знал, почему этот взгляд подействовал сильнее любых обещаний. Может, потому, что Давид тоже когда-то был на его месте. Может, потому, что в этом мире, где все продаются и покупаются, он оказался единственным, кто не смотрел на него как на вещь. Кашин сжал зубы. Внутри всё кипело — страх, отвращение к себе, ненависть к этому месту, к Руслану, ко всему миру. Но где-то глубоко, в самом тёмном углу сознания, пульсировала одна мысль: «Половина долга». Половина. Свобода, которую можно забронировать ценой одной ночи. — Я согласен, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто чужой. Слова повисли в воздухе, и Данила вдруг понял, что не узнаёт себя. Тот, кто только что произнёс это, был не им. Или им, но каким-то другим — сломленным, продажным, готовым на всё ради цифры, которая освободит его от этого кошмара. Он закрыл глаза, чтобы не видеть ни Руслана, ни Давида, ни этого кабинета, который стал свидетелем его падения. — Умница, — сказал Тушенцов, и в этом слове не было ни похвалы, ни сарказма. Только спокойная, деловая фраза, как у врача, который поставил диагноз и ждёт, когда пациент подпишет согласие на операцию. — А теперь иди отдыхай. Тебе нужно набраться сил. Он откинулся в кресле, давая понять, что аудиенция окончена. Данила постоял секунду, чувствуя, как ноги дрожат, как внутри всё ещё клокочет отвращение к себе. Но он уже сказал «да», и назад дороги не было. — Давид, останься, — бросил Руслан, уже не глядя на них. — Поговорим. Данила вышел в коридор. Дверь за ним закрылась без звука — просто встала на место, как будто её никогда и не открывали. Он сделал несколько шагов, остановился, прижался спиной к бархатной стене. Красные лампы горели ровно, и их кровавый свет обливал его с головы до ног, превращая в часть этого места. В часть декораций. Из кабинета не доносилось ни звука. Толстые, обитые кожей двери глотали голоса, как трясина. О чём они говорили там — Руслан и Давид? Обсуждали его? Решали, что делать, если он не вернётся? Или просто молчали, потому что все слова уже были сказаны? Данила не хотел знать. Он оттолкнулся от стены и пошёл к себе.  После того как дверь за голубоглазым закрылась, в кабинете повисла тишина. — Давид, не смотри так на меня. — Раздраженно кинул шатен, — Я не хотел втягивать его, ты сам прекрасно это знаешь. Думаешь, мне нравится? Посылать мальчишку, у которого даже оружия в руках никогда не было, в логово этих… — он не договорил. — Но ты посылаешь, — жёстко ответил мужчина. — Ты сам понимаешь, какое сейчас положение, — тихо ответил Руслан, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то, похожее на усталость. — И если мы не получим информацию сегодня, начнётся война. И тогда он умрёт в любом случае. Вместе с нами. Вместе со всеми. Он повернулся к Давиду, положил руку ему на плечо. — Я хочу, чтобы ты понял: за ним нужно следить, как за зеницей ока. Он не должен заподозрить, что его пасут, но и терять его из виду нельзя ни на секунду. Если что-то пойдёт не так — ты вытаскиваешь его. Даже если придётся стрелять. Даже если придётся закрыть его собой. Давид посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Ты говоришь как человек, который боится за него, — сказал брюнет, и в его голосе не было насмешки. Только холодная, выверенная правда. Тушенцов убрал руку с его плеча, отвернулся к окну. Секунду молчал, глядя на серый питерский пейзаж. — Я боюсь не за него, — наконец прошипел кареглазый. — Я боюсь за себя. За то, что, если он не вернётся, я не смогу смотреть на себя в зеркало. Он — не наш и поэтому он не заслужил этого. — Ты врёшь, — Давид шагнул вперёд, и в его голосе зазвучала глухая, сдерживаемая ярость. — Ты боишься за него, потому что он нравится тебе. Не как вещь и не как должник. И это пугает тебя больше, чем любая война. — Не неси бред, — резко ответил Руслан, поворачиваясь. — Такого не может быть, ты сам это знаешь. — Не может? — брюнет усмехнулся — горько и безрадостно. — Руслан, мы знакомы с тобой сколько? Десять лет? Двенадцать? Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты готов рисковать всей операцией ради мальчишки, который даже не умеет стрелять. Он замолчал, давая словам осесть. Потом сказал тише, почти шёпотом: — Я вижу в нём то, что потерял сам. Невинность и веру в то, что мир не состоит из грязи и крови. Он напоминает мне младшего брата, которого я не смог уберечь. И я не хочу, чтобы ты его… — он запнулся, подбирая слово, — …испортил или сломал. Или ещё хуже — превратил в нас. — Ты просишь меня оставить его в покое? — тихо спросил Руслан, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Я прошу тебя как друга, — ответил Давид, глядя прямо в глаза. — Не приближайся к нему и не трогай. Дай ему отработать долг и уйти. Ему не место в этой жизни. А ты… ты только сделаешь ему больно и себе тоже. Шатен медленно опустился в кресло, провёл ладонью по лицу. В его движениях не было привычной ленивой грации — только усталость. Глубокая, давняя, как трещины на старом асфальте. — Ты думаешь, я этого не понимаю? — спросил он, не глядя на друга. — Думаешь, я не вижу, что он не такой? Что он сломается, если его затянуть глубже? — Тогда зачем? — Давид шагнул ближе, опёрся руками о стол, навис над Русланом. — Зачем ты вчера пришёл к нему пьяный? Зачем сейчас втягиваешь в это дело? Кареглазый поднял голову. В его глазах Давид увидел то, чего не видел с начала их дружбы — растерянность. Настоящую, почти детскую растерянность человека, который привык всё контролировать, но вдруг потерял управление. — Я не знаю, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не знаю, Давид. Понимаешь? — Руслан, только попробуй мне когда-нибудь сказать, что ты влюбился в него, — отрезал Давид, и в его голосе зазвенело предупреждение.  — Только попробуй ещё об этом заикнуться, — шатен резко встал, опрокинув кресло. Лицо его исказилось — не от злости, от чего-то более глубокого, того, что он не умел показывать даже самому близкому человеку. — То, что я чувствую к нему, — это точно не любовь. — Мне всё равно, как ты это называешь. Любовь, одержимость или болезнь — какая разница? Ты тянешься к нему. И это единственное, что имеет значение. И ты сам понимаешь, какие могут быть последствия после того, как хоть один человек узнает твою ахиллесову пяту. — Он развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к двери, но у самого порога остановился и бросил короткий взгляд через плечо: — Запомни, Руслан: в нашем мире слабости имеют привычку отстреливать. Вместе с тем, к кому она прикипела. Давид вышел, притворив за собой дверь. Не хлопнул — просто закрыл, и звук показался оглушительным в этой внезапно опустевшей тишине. Кареглазый не обернулся, когда за дверью стихли шаги брюнета. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. В зеркальном отражении стекла его лицо было бледным, чужим, будто принадлежало не ему, а тому человеку, который когда-то не умел приказывать, не умел убивать и не умел чувствовать только пустоту. «Слабость отстреливают», — повторил он про себя. И вдруг понял, что эта слабость — не Данила. Эта слабость — он сам. Его неумение остановиться. Его желание смотреть на рыжего мальчишку, даже когда тот плюёт в лицо ненавистью. Его страх, что однажды он увидит этого мальчишку мёртвым — и не почувствует ничего, кроме облегчения. Шатен выпрямился и поправил воротник рубашки. Взял со стола бокал, допил виски одним глотком и поставил на место. Включил телефон, проверил время. Ещё пять часов.

***

Ночь за стеной уже не была просто ночью. Она стала сценой. Декорацией, на которой через час поднимется занавес. Данила стоял перед зеркалом и чувствовал, как чужая ткань облегает его тело, как панцирь, который натянули на него в его отсутствие. Рыжеволосый смотрел на своё отражение и не узнавал человека, который смотрел в ответ. Не из-за одежды, а из-за глаз. В них больше не было ни страха, ни надежды. Только серая, выжженная пустота. Та самая, которая появляется, когда понимаешь, что выбор уже не твой. Что ты — пешка, которую передвинули на клетку, и теперь остаётся только ждать, съедят тебя или проведут в ферзи. Он провёл пальцами по воротнику, нащупал холодный кружок микрофона — пластикового насекомого, впившегося в ткань. Провод, тонкий, как паутинка, уходил под жилетку, приклеенный к животу пластырем. Казалось, что вся эта конструкция — не техника, а продолжение его нервов. — Не трогай его лишний раз, — голос Давида раздался из-за спины. Обычно бесшумный, сейчас он показался Даниле раскатом грома. — Ты говорил, в казино есть глушилки, — сказал Данила, всё ещё глядя в зеркало. — Как тогда сигнал пройдёт? — Глушилки не работают на этой частоте, — Давид шагнул ближе. В отражении они стояли рядом — два чёрных силуэта, две тени, которые боятся света. — Хозяин заведения оставил один канал для своих. И мы купили доступ. Так что не переживай. Кашин молчал. Смотрел в зеркало на своё бледное, чужое лицо и чувствовал, как пластик микрофона пульсирует в такт сердцу. Граница между ним и техникой стиралась, превращая его в марионетку. Он открыл рот, чтобы спросить про главное — про то, как он доберётся до этого проклятого места, — но Давид опередил. — Ты поедешь с Русланом. Услышав это, Данила тут же дёрнулся, разворачиваясь лицом к брюнету. — Нет, — сказал он, и голос его сел до хрипа. — Почему с ним? Ты же едешь с Максом? Я могу поехать с вами. — Потому что только он знает, как провести тебя без риска для нас всех, — сказал Давид, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Ты должен успеть попасть в главный зал до девяти, потому что ровно в девять закроют двери для обслуживающего персонала, так как после этого внутрь будут пускать только гостей, тех, кто числится в списках. А мы с Максом будем готовить машину, тебе нужно продержаться всего тридцать минут, пока нас не будет. Данила выдохнул — шумно, сквозь зубы. Выпрямил плечи, поправил воротник, под которым прятался холодный пластик микрофона. Ещё раз дотронулся до передатчика на поясе, проверяя его исправность. — Всё, тебе пора, — сообщил брюнет, и во взгляде его мелькнуло что-то, похожее на извинение. Судя по всему, он только что получил сообщение от Руслана. Телефон в его руке погас, и он убрал его во внутренний карман пиджака. — Он ждёт тебя прямо у выхода. Данила фыркнул, но всё же направился на выход. Холод ударил в лицо, заставил сначала зажмуриться, а потом широко открыть глаза. Питерская ночь пахла сыростью, бензином и свободой, которой у него больше не было. Фонари горели тускло, скупо, выхватывая из темноты мокрый асфальт, пустой тротуар и чёрную, тонированную машину у обочины. Двигатель работал на холостых — низкое, ровное урчание, похожее на дыхание зверя, который уже выбрал жертву. Данила не стал смотреть на водительское окно. Не стал проверять, кто за рулём. Он знал. И знал, что не сядет туда, где Руслан мог бы дотронуться до него случайно или намеренно. Он обошёл машину с другой стороны, открыл дверь и скользнул на заднее сиденье. — Кашин, я тебе таксист, что ли? Вали на переднее сиденье! — шатен даже не обернулся, только чуть повернул голову, бросив взгляд в зеркало заднего вида. Голос его звучал ровно, даже лениво, но в этой ленивости сквозило раздражение, которое он не утруждался скрывать. — Нет, — ответил Данила коротко, не двигаясь. Он сидел в углу, прижавшись спиной к двери, и даже не посмотрел вперёд. — Что значит «нет»? — Руслан развернулся на полкорпуса, и в полумраке салона блеснули его глаза. — Ты что за детский сад устроил? Или ты это из-за вчерашнего? — Получив в ответ тишину, шатен двусмысленно усмехнулся и продолжил: — Кашин, просто забудь всё, что там было, это ничего не значило. Данила хотел крикнуть. Хотел повернуться, вцепиться в этот спокойный, равнодушный затылок, заставить его смотреть в глаза, когда он произносит такие слова. «Ничего не значило». А что значило? Его унижение? Его слёзы, которые он не смог сдержать? Или его собственный позорный, непрошеный отклик, который он до сих пор не мог себе простить? — Хорошо, как пожелаешь, — Руслан отвернулся к дороге, и в этом жесте было столько усталой, почти безразличной покорности, что Данила на секунду растерялся. Он ждал другого — угроз, давления, привычного превосходства, которое давило на него каждый раз, когда этот человек оказывался рядом. Но шатен просто взялся за рычаг, включил передачу и завёл двигатель. Машина дрогнула, ожила, выпуская из выхлопной трубы облачко белого пара в холодный ночной воздух. — Почему Давид и Макс не могут поехать с нами в одно время? — голос Данилы прозвучал глухо, почти безразлично, хотя внутри всё ещё бурлило. Он не поднял глаз — ковырял край кожаного сиденья, наблюдая, как белая полоска наполнителя обнажается под его ногтем. Этот маленький, почти детский жест помогал ему не думать о том, что Руслан сидит в полуметре и что их разделяет только тишина, которую он боялся нарушить. — Одно из глупых правил, — сказал шатен, и в его голосе впервые за их диалог прозвучало что-то, похожее на искренность. Он перестроился в левый ряд, обгоняя медленно ползущую фуру, и продолжил, не глядя на младшего: — Если люди из одной группировки приезжают в одно и то же время — это сразу вызывает подозрения, что они что-то задумали. Почему? Я сам никогда этого не понимал и, кажется, не пойму. Данила слушал, не перебивая, и чувствовал, как внутри ворочается новое понимание. Всё здесь было театром. Каждый жест, каждая машина, каждая минута — всё подчинено правилам, которые никто не писал, но все соблюдали. — Глупое правило, — недовольно фыркнул младший, отворачиваясь к окну. Голос его был полон той колкой, режущей горечи, которую он не умел прятать. — Как всё в вашем мире. И правила глупые, и люди глупые. А вы сидите и делаете вид, что это нормально. Руслан не ответил. Только усмехнулся, слегка пожав плечами, и продолжил вести машину. Данила молчал несколько минут. Смотрел, как за окном проплывают серые питерские дома, как фонари сменяют друг друга, как мокрый асфальт блестит под колёсами. Внутри всё ещё кипело от разговора, от его слов, от этой поездки, от всего, что с ним происходило. Но где-то глубоко, под слоем злости и отвращения, шевелилось другое — любопытство. Тупое, болезненное, почти извращённое любопытство к миру, который его проглотил. — А ты? — спросил рыжеволосый, и голос его прозвучал тихо, почти безразлично, хотя внутри всё замерло. — Сколько уже в этом? Голубоглазый не ждал ответа. Думал, Руслан отмахнётся, скажет что-то вроде «не твоё дело» или вовсе промолчит. Но тот просто молчал, но Данила заметил, как его руки сильнее вжались в руль. Пальцы побелели, обтянутая кожей оправа жалобно скрипнула под напряжением. Это было единственное движение, единственная трещина в маске спокойствия, которую Руслан носил как вторую кожу. Кашин смотрел на эти побелевшие пальцы, на то, как напряглись плечи и как застыло лицо в отражении зеркала, и вдруг понял, что сейчас будет правда. — Шесть лет, — неожиданно вымолвил шатен, и в этих словах было что-то почти молитвенное или, наоборот, обречённое. Данила открыл рот, хотел что-то сказать — спросить, переспросить, усмехнуться в ответ, как обычно. Но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что не знает, что отвечать. Шесть лет. Шесть лет человек живёт в мире, где деньги пахнут кровью, а слова заменяют пули. Шесть лет с пистолетом в кармане и с пустотой в груди. Он не знал, что на это сказать. Потому что «мне жаль» звучало бы глупо. А «я понимаю» было бы ложью. Голубоглазый не понимал. Не мог понять, как можно жить с этим шесть лет, как можно не сойти с ума, как можно смотреть в зеркало по утрам и не видеть там чужого. Он просто молчал. Смотрел в окно, на мокрый асфальт, на убегающие назад фонари, и чувствовал, как тишина в салоне становится всё гуще, всё тяжелее, как вода, которая поднимается выше груди. — То есть тебе сейчас… — Двадцать шесть, — перебил Руслан. Данила замолчал и отвернулся к окну. Вопросы кончились. Всё, что можно было спросить, он спросил. Всё, что можно было услышать, услышал. Тишина в салоне стала другой — не враждебной, не напряжённой. А просто тишиной. Руслан тоже молчал. Вёл машину ровно, глядя на дорогу. Перестраивался из ряда в ряд, обгонял редкие машины. Казалось, он забыл о присутствии младшего или просто решил не нарушать тишину, которая вдруг стала почти родной. Кашин смотрел в окно, но уже не пытался разглядеть в отражении себя. Он смотрел на город, который медленно проплывал за стеклом, и думал о том, что совсем не знает его. Что Питер, который показали ему Руслан и Давид, был вывернут наизнанку, как дорогая одежда, у которой изнанка оказалась дороже лица. Машина свернула в узкий переулок, каких в центре сотни. Ни вывесок, ни прохожих, ни даже бродячих собак. Только глухие стены и редкие фонари, которые горели через один, словно экономили свет. Руслан не торопился. Он припарковался в слепой зоне между двумя высотками, где камеры не могли достать даже своим самым длинным объективом. Заглушил двигатель, и теперь тишина стала оглушительной. Шатен повернулся к Даниле, внимательно оглядев его внешний вид. Его взгляд скользнул по микрофону, спрятанному под тканью, и на секунду задержался, проверяя, не выбился ли провод. — Слушай меня внимательно, — сказал старший, встречаясь со взглядом младшего. — Я выхожу первым, через парадный вход. Ровно через десять минут выходишь ты и идёшь к чёрному входу, он в конце переулка, направо, — кивнул на неприметную дверь, вымолвил кареглазый, — там тебя встретит человек, назовёшь своё имя, и он проведёт тебя через кухню, мимо охраны, в главный зал. Ну а там ты уже знаешь, что делать. Тушенцов поправил воротник, бросил короткий взгляд на своё отражение в зеркале и открыл дверцу. Шатен уже собрался выходить, но вдруг замер. На секунду, всего на одну. Данила краем глаза заметил, как дрогнула его рука, как пальцы сжались в кулак, а потом разжались. Он не успел понять, что происходит, как почувствовал чужое прикосновение к своим волосам. Старший взъерошил его рыжие пряди. Жест был быстрым, почти небрежным, но в нём было столько двусмысленности, столько странной, необъяснимой нежности, что Данила замер, не дыша. Это не было похоже на насмешку. Не было похоже на заботу. Это было чем-то третьим — тем, чему нет названия. А потом Руслан убрал руку, шагнул наружу и захлопнул дверь, оставляя растерянного Данилу одного. Через десять минут голубоглазый вышел из машины. Мир за дверцей ударил в лицо — холодным, сырым воздухом, который пах бензином и прелыми листьями. Данила замер на секунду, вдыхая этот запах глубоко, почти жадно, будто хотел набрать его в лёгкие на будущее — на те часы, что проведёт под землёй, в искусственном свете, где воздух фильтруют кондиционеры и чужие деньги. Он поправил воротник. Под тканью жилетки лежал холодный, гладкий пластик микрофона — чужой глаз, приклеенный к его ключице пластырем. Пальцы дрожали, когда он проверял, не выбился ли провод. Потом одёрнул пиджак, расправил плечи и зашагал к чёрному входу.  Подойдя к чёрной металлической двери, Данила заметил женщину, что стояла у самого косяка, прислонившись плечом к кирпичной стене, и курила. Ветер донёс запах её сигареты — дешёвой, крепкой, с горьковатым привкусом, который смешивался с сыростью переулка и превращался в нечто новое, липкое, оседающее на языке. Темноволосая курила не торопясь, с той особой, почти ритуальной медленностью, которая бывает у людей, для которых сигарета — не привычка, а единственная разрешённая роскошь в мире, где всё остальное давно запрещено. Кашин остановился в пяти шагах от неё, пытаясь сориентироваться, но пока парень перебирал все возможные варианты, женщина докурила сигарету до самого фильтра — жадным, глубоким движением, выпуская дым через нос, и очень медленно повернула голову. Она смотрела на него, и голубоглазый чувствовал, как этот взгляд проникает под кожу, скользит по мышцам, добирается до костей, до самого нутра, где прячется тот самый страх, который он так старательно запихивал поглубже. — Имя, — слишком неожиданно потребовала темноволосая, скрещивая руки на груди. — Данила, — растерянно запнулся парень, подходя к ней ближе. Женщина не шелохнулась. Только наклонила голову чуть в сторону, как птица, которая смотрит на червяка и никак не может решить — склевать или подождать. Но, осмотрев парня в последний раз, коротко кивнула, будто и ждала этого. Выбросила окурок, сплюнула на асфальт и оттолкнулась плечом от стены. Она развернулась и толкнула чёрную дверь, не дожидаясь ответа. Данила вопросительно взглянул на темноволосую, но шагнул следом, чувствуя, как массивная створка закрывается за спиной, отрезая улицу. Женщина шла быстро, не оглядываясь. Её каблуки цокали по кафелю, и этот звук разносился эхом, как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного. Данила не отставал, стараясь ступать бесшумно, но ботинки всё равно скрипели, выдавая его присутствие. Через какое-то время коридор расширился, и в самом конце виднелась серая металлическая дверь, что отличалась от всех остальных. Женщина приложила маленький пластмассовый кружок, что напоминал домофонный ключ, к панели, вмонтированной в стену рядом с дверью. И как только пластмасс коснулся панели, раздался тихий, едва слышный щелчок, и дверь бесшумно отошла в сторону.  За дверью оказался лифт. Женщина тут же шагнула в него, жестом приглашая младшего. Данила перешагнул порог, чувствуя, как тут же начинает кружиться голова. — Сколько тебе? — спросила темноволосая, и вопрос прозвучал мягко, почти по-матерински. — Двадцать один, — ответил Данила, поправляя чёлку. — Молодой, — женщина покачала головой. — Зря ты во всё это полез, если на свою жизнь, всё равно мог бы о родных подумать. — Зачем то начала ругать темноволосая. — Нет у меня никого, — тихо буркнул младший, не поднимая головы. Женщина открыла рот. Её лицо, ещё секунду назад холодное и непроницаемое, вдруг дрогнуло: что-то тёплое, почти материнское мелькнуло в глубине серых глаз. Но в этот момент лифт качнулся, и двери бесшумно разъехались. — Пройдёшь по этому коридору до конца и окажешься в главном зале. Данила благодарственно кивнул и шагнул в коридор, чувствуя, как за спиной закрываются двери, отрезая его от последнего человеческого взгляда в этом подземелье. Коридор тянулся узкой кишкой. Данила вдруг подумал, что если бы его сейчас стошнило, это выглядело бы символично. Потому что сам он чувствовал себя чем-то, что уже переварили, но ещё не выплюнули. Голубоглазый и не понял, в какой момент он оказался на небольшом возвышении, с которого свисали две ступени вниз, в главный зал. Кашин спустился и замер. Зал был огромный — под стать какому-нибудь дворцу культуры, но вместо кресел и сцены здесь стояли десятки столов для покера, блэкджека и рулетки. Он простирался вдаль, теряясь в золотистой дымке, словно берег, которого никогда не достичь. Высоченные потолки, расписанные фресками, которые Данила даже не пытался разглядеть, — там, наверху, плавали ангелы с лицами, искажёнными гримасами то ли восторга, то ли боли. Парень поднял взгляд на потолок, рассматривая люстры из богемского хрусталя, что свисали тяжёлыми гроздьями, дробя свет на тысячи радужных осколков, которые скользили по зелёному сукну столов. — Ты новенький? — Данила дёрнулся, отрывая взгляд от хрустальной россыпи люстр, переводя взгляд на парня позади него. — Да, — выдавил младший, унимая дрожь в руках. — Пошли, — единственное, что сказал официант, разворачиваясь и спускаясь в главный зал. Они спускались по широкой лестнице в главный зал. С каждой ступенькой звуки становились отчётливее: шёпот ставок, звон фишек, тихий, почти неслышный смех. Голубоглазый старался не смотреть по сторонам, но глаза сами выхватывали из полумрака детали, которые навсегда врезались в память: золотые канделябры, пылающие живым огнём; бархатные диваны цвета запёкшейся крови и напряжённые лица игроков с горячечным блеском в глазах. Зал открылся перед ним во всей своей пугающей красоте. Это был театр, где зрители сами становились актёрами, а декорации стоили больше, чем жизни тех, кто по ним бродил. Через пару минут Данила наконец занял свою позицию. Парень стоял возле одного из игральных столов, где сидело четверо возрастных мужчин, и лишь иногда подливал в их стаканы алкоголь, всем своим видом показывая незаинтересованность в их разговоре. Он делал вид, что его мысли заняты исключительно работой: протирал бокалы, складывал игральные фишки и следил за уровнем коньяка в графине. Но сколько бы мужчины ни заводили диалоги, все они были связаны с глупыми анекдотами и обсуждениями интерьера зала. Сначала Кашин подумал, что ему просто не везёт или за столом сидят не все нужные люди. Но чем дольше он слушал эту светскую, пустую болтовню, тем сильнее внутри закрадывалось нехорошее предчувствие. Время медленно близилось к десяти, а Давид так и не появился. Данила уже трижды пробежался взглядом по залу, но ни Руслана, ни Давида поблизости не было. Когда алкоголь в графине наполовину опустел, голубоглазый уже хотел сходить за новой порцией, чтобы хоть немного прийти в себя. Но в этот момент мужчина с посеребрёнными висками откинулся на спинку стула и, не глядя на рыжеволосого, произнёс: — Вы заметили, как сегодня скучно? Ни стрельбы, ни нервов. Даже официанты какие-то… безликие. — Всё потому, что Евгений отказался от визита, — ответил второй мужчина, с огромным перстнем, и его губы изогнулись в полуулыбке, которая не тронула глаз. — Евгений умён, — заметил блондин, молодой, с холодными глазами. — Не хочет лишний раз светиться. Да и с Русланом у них… сами знаете. — А что, если они всё-таки решат воевать? — спросил четвёртый, до этого молчавший. — Переделить порт? Или южные районы? Я слышал, у Евгения появились новые люди. — Не решат, — отрезал мужчина с перстнем. — Руслан уже видел, что война оставляет после себя. Поэтому сейчас он будет тянуть до последнего, договариваться и уступать, лишь бы не доводить до стрельбы. А Евгений, будьте уверены, знает эту его слабость и пользуется ею. Давит, но осторожно, чтобы не пережать. — Он уже начал слишком сильно пережимать, — блондин откинулся на спинку стула, поигрывая фишкой. — Если верить его словам, то он знает, как можно оттяпать половину его территории. — Думаешь, это не блеф? — спросил мужчина с перстнем, и в его голосе проскользнуло сомнение. — В том-то и дело, что нет, — блондин понизил голос почти до шёпота. — У Евгения есть внутренний информатор, — промолвил мужчина, пристально рассматривая Данилу, а после, улыбнувшись и что-то обдумав в голове, полностью развернулся к официанту. — Молодой человек, не хотите выпить с нами? — голос блондина скользнул по уху, как лезвие. Данила замер, не сразу поняв, к кому обращаются. Но когда младший опустил глаза и встретился с цепким, холодным взглядом, в котором не было ни намёка на случайную вежливость, вздрогнул. — Извините, не положено, — ответил младший, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Брось, — блондин взял графин и вылил последний алкоголь в бокал, — один глоток не считается. — Не приставай к персоналу, — сказал один из мужчин, даже не повернув головы. — Здесь не твой кабак. Блондин в ответ лишь усмехнулся, но руку не убрал. Его пальцы лежали на бокале, придерживая его у края стола, и это движение было слишком настойчивым, почти собственническим. Данила чувствовал, как взгляды остальных троих скользят по нему, изучая, оценивая и ожидая реакции. — Сам подумай, каково твои байки на трезвую голову слушать, — мужчина усмехнулся и, не дожидаясь ответа, легонько подтолкнул бокал к Даниле. — Давай, расслабься. Голубоглазый смотрел на бокал. Янтарная жидкость переливалась в хрустале, пахла дубом и ванилью — дорогой, выдержанный коньяк, от которого в другое время у него потекли бы слюнки. Но сейчас каждый глоток мог стать последним. Окинув взглядом всех четверых, Данила всё же поднёс бокал к губам и сделал глоток. — Вот и славно, — блондин откинулся на спинку стула. — А теперь будь добр, сходи за виски. Графин пустой, а мы ещё не напились. Кашин тут же кивнул, забирая пустую посуду, и направился к барной стойке.

***

Данила стоял, вцепившись обеими руками в край раковины, и не мог понять, почему его так трясёт. Тело била крупная, неконтролируемая дрожь — такая, будто его вытащили голым на тридцатиградусный мороз. Густой воздух застревал в горле, царапая трахею и не проходя в лёгкие. Голубоглазый сделал ещё одну попытку, и грудная клетка дёрнулась, но внутрь попало лишь жалкие полглотка, и этого катастрофически не хватало. Перед глазами плыли чёрные пятна, и парень вдруг с ужасом понял, что задыхается не потому, что не может вдохнуть, а потому, что забывает, как это делается. Тело разучилось выполнять базовую, запрограммированную природой функцию. Оно вообще перестало быть его. Сознание дробилось на куски, как зеркало, по которому ударили молотком. Каждый осколок отражал что-то своё, и ни один не складывался в целостную картину. Данила видел собственное отражение в зеркале, но не узнавал его: бледное пятно с неестественно расширенными, чёрными зрачками, застывшее в гримасе, которая не имела ничего общего с осмысленным выражением лица. В какой-то момент стало настолько плохо, что парень не понял, как сорвался с места и ввалился в одну из кабинок, разбивая колени. Боль была настолько резкой и рваной, что заставила на секунду замереть с открытым ртом, но даже она не успела толком оформиться в ощущение, потому что в ту же секунду желудок вывернуло. Данила давился и захлёбывался, в перерывах между спазмами пытаясь глотнуть воздух, но он тут же выходил обратно вместе с новой порцией желчи. Лёгкие горели, горло саднило от кислоты, а слёзы всё лились и лились, будто тело нашло единственный доступный способ выпустить наружу ту боль, которую он не мог ни выкрикнуть, ни выстонать. Голубоглазый не знал, сколько это длилось, он даже не мог понять, жив ли он ещё. Тело продолжало функционировать без его участия: выгибалось дугой и исторгало из себя то, чего уже не было. Но где-то там, внутри этой мясной оболочки, Данилы больше не осталось. Только чистый, животный ужас существа, которое заперто в клетке собственного тела и не может ни управлять им, ни покинуть его. Парень попытался оторвать лоб от холодного фарфора, но мышцы шеи не слушались. Голова была чугунной, налитой свинцом, и малейшее движение вызывало такой приступ головокружения, что кафельные стены начинали вращаться, как карусель. Данила зажмурился, но это не помогало, лишь заставило тихо промычать и вжать лицо глубже в сгиб локтя. А потом сквозь звон в ушах он начал различать чей-то голос. Рыжеволосый не мог понять, была ли это реальность или плод его воображения, до того момента, пока дверца кабинки не распахнулась. Грохот ударил по ушам, и Данила вздрогнул всем телом, попытался вжаться в унитаз, пытаясь защититься, но сил не было даже на это. Он только зажмурился сильнее, чувствуя, как слёзы снова текут по уже мокрым щекам. Голубоглазый всё же медленно приоткрыл веки и увидел перед собой только тёмный силуэт, заслонивший собой резкий белый свет. А потом этот силуэт рухнул вниз, на корточки, и сквозь пелену слёз и тумана проступило размытое лицо Руслана. Он что-то говорил, но Данила не слышал. Звон в ушах заглушал всё, и только по тому, как двигались брови шатена, как он то хмурился, то закусывал губу, можно было понять, что он испуган. И это перекошенное, потерянное лицо Тушенцова вдруг показалось Даниле до странного забавным, так что захотелось рассмеяться старшему прямо в лицо, но голубоглазый не успел до конца переварить свою мысль, так как Руслан сдёрнул с плеч пиджак и закутал в него Данилу, заставляя того замереть. Ткань была тёплой, почти горячей от чужого тела, и рыжеволосый почувствовал, как дрожь на секунду становится тише, как будто тепло проникло под кожу и добралось до того самого животного ужаса, который сжимал его внутренности. Он вцепился в лацканы пиджака слабыми, негнущимися пальцами и поднял глаза на Руслана. — Тише, всё хорошо, — голос шатена был сорванным, непривычно мягким шёпотом. — Всё хорошо, Дань. Младший не разбирал слов, но интонация пробилась сквозь вату — низкая, успокаивающая, совсем не такая, какой он привык слышать от этого человека. Тушенцов не приказывал и не насмехался. Он говорил так, как говорят с перепуганным ребёнком или с раненой собакой, — мягко, монотонно, повторяя одно и то же, лишь бы звук голоса стал опорой в этом белом, кружащемся аду. — Кашин, смотри на меня и не вздумай закрывать глаза, — вымолвил кареглазый и взял лицо Данилы в ладони. Пальцы были горячими, чуть шершавыми, они легли на мокрые от слёз и пота щёки и зафиксировали голову, не давая ей завалиться обратно. Голубоглазый почувствовал это тепло и замер, пытаясь унять дрожь. Голос шатена дрожал, срывался на сип, но он продолжал говорить, словно боялся, что, если замолчит, Данила провалится обратно в этот беззвучный, чудовищный вакуум. Он неумело гладил его скулы большими пальцами, но рыжеволосый чувствовал это движение и цеплялся за него, прижимаясь как можно ближе. Увидев растерянные глаза младшего, шатен притянул его к себе, прижимая его голову к груди, чувствуя чужое дыхание. Данила закрыл глаза и почувствовал, как чужая ладонь ложится ему на затылок и как пальцы осторожно, почти невесомо перебирают мокрые рыжие пряди. И всё же даже сейчас — в этом душном, влажном коконе из чужого пиджака и чужого тела — что-то внутри парня сопротивлялось. Слабо, едва ощутимо, как последний проблеск гаснущего сознания, но сопротивлялось. Это был не страх. Не злость. Что-то более глубокое, похожее на рефлекс, вбитый в подкорку неделями унижений и грязных намёков. Тело помнило, кто этот человек. Помнило, как те же самые пальцы сжимали его подбородок в первую ночь, как тот же голос предлагал ему «поработать ртом». И сейчас, когда эти пальцы с такой непрошеной нежностью гладили его по голове, инстинкт самосохранения — или то, что от него осталось, — требовал одного: отстраниться. Кашин попытался. Слабо, почти незаметно, но попытался. Плечи дрогнули, пальцы, вцепившиеся в рубашку шатена, разжались и упёрлись ему в грудь — не толкая, а скорее обозначая границу. Этого движения не хватило бы даже на то, чтобы котёнка сдвинуть с места, но Руслан его заметил и замер. Перестал гладить, перестал шептать. Только держал, не давая отстраниться окончательно, и смотрел сверху вниз на рыжую макушку с каким-то странным, непонятным выражением. Но прежде чем кто-то из них успел что-то сказать, дверь туалета распахнулась. На пороге стоял Давид. Запыхавшийся, со сбитыми костяшками пальцев и бешено пульсирующей жилкой на виске. — Твою мать, — единственное, что смог выдавить брюнет, подходя ближе к парням. — Нам нужно свалить как можно быстрее. Он присел на корточки рядом, стараясь не смотреть на лужу, в которую опускался, и впервые за всё время обратился прямо к Даниле. — Кашин, ты меня слышишь? — голос его был тихим, но в нём звенело напряжение. — Мы сейчас выйдем, ты можешь идти? Но заметив то, как младший начал медленно закрывать глаза, тут же подскочил. — Руслан, нам нужно как можно быстрее выбраться наружу. Шатен тут же, прижав младшего к себе и встал. Данила повис на нём всем весом, и Руслан почувствовал, какой тот лёгкий. Слишком лёгкий для человека, в котором ещё теплилась жизнь. Голова младшего безвольно запрокинулась, затылок лёг в изгиб чужого локтя, и шатен инстинктивно перехватил его удобнее. — Я сообщил Свете, она поможет уйти через чёрный вход, — бросил Давид, уже толкая дверь плечом. Дальнейшее Данила помнил урывками. Как сквозь мутное, запотевшее стекло — отдельные кадры, не связанные между собой ни временем, ни логикой. Кашин помнил только резкий холод и запах бензина, который непонятно когда сменился тишиной автомобильного салона и теплом чьих-то коленей под головой. И в этой тишине, под мерный стук чужого сердца где-то совсем рядом, он впервые за эту бесконечную ночь перестал бояться.