Gilded Cage

Данила стоял на пустыре, вокруг которого не было абсолютно ничего, и вдруг понял, что не чувствует своего веса. Пожалуй, это было первое, что пробилось сквозь ватную тишину, окутавшую сознание. Кашин медленно опустил глаза, само движение заняло, казалось, целую вечность, поскольку шея не слушалась, а воздух вокруг и вовсе стал густым и сопротивлялся каждому мускулу, и то, что он увидел, заставило его похолодеть. Его ступни утопали в чём-то чёрном, поблёскивающем в тусклом, бестеневом свете, который шёл одновременно отовсюду и ниоткуда, тем самым давая понять, что всё происходящее — не явь. Но какой в этом толк, если тело не знает разницы? Если холод, ползущий вверх по лодыжкам, ощущается как настоящий? А дрожь в коленях, та самая, которую не подделать, — настоящая? Сон или нет, а умирать всё равно было страшно. Пока голубоглазый смотрел на вязкую субстанцию, хватка неожиданно усилилась. Чёрная масса сомкнулась вокруг его лодыжек плотнее, и Данила почувствовал, как его потащило вниз. Ноги уходили в черноту сантиметр за сантиметром, стирая границу между его телом и этой жуткой, дышащей массой. Голубоглазый смотрел, как исчезают его щиколотки в черноте, которая облизывает их, словно голодный язык, пробующий добычу на вкус. И в этот момент парень, наконец поняв, что ещё немного и он захлебнётся в этой грязи, полностью уходя на дно, всеми силами упёрся ладонями в поверхность поблизости. Та оказалась неожиданно твёрдой там, где грязь ещё не тронула, и рыжеволосый потянул себя вверх. Он почти сумел приподнять корпус, самую малость, на жалкие пару миллиметров, и почувствовал, как грязь неохотно, с влажным, отвратительным чавканьем, отпускает его бёдра. А потом она сжалась в ответ. Это было похоже на то, как безжалостно затягивается петля на шее повешенного. Грязь не просто вернула утраченные позиции, она рванула его вниз так, что он ушёл в черноту сразу по пояс. Воздух выбило из лёгких. Рот открылся в беззвучном крике, но звука не было, только этот всепоглощающий, вакуумный шёпот субстанции, которая, казалось, наслаждалась его борьбой. Чем сильнее он дёргался, тем быстрее тонул. Каждое движение, каждый рывок, каждая судорога — всё это кормило черноту, делало её сильнее, жаднее и быстрее. А потом неожиданно откуда-то сверху, из серого марева, которое было не небом и не потолком, а просто отсутствием определённости, повеяло холодом. Данила не сразу понял, что это. Сперва ему показалось, что он просто перестал чувствовать тепло, так незаметно остывает чай в чашке, когда на него долго не обращаешь внимания: вроде ещё горячий, а вроде уже и нет. Но когда холод пробрался под одежду, коснулся лопаток и лёг на плечи тяжёлой, невидимой ладонью, голубоглазый понял: рядом кто-то есть, не ветер или туман, а именно кто-то чужой и невидимый, стоящий так близко, что его присутствие высасывало тепло из самого пространства. Кашин выдохнул, выпуская маленькое облачко пара, и поднял глаза, тут же встречаясь с проявившейся фигурой. Она возникла из серого марева без предупреждения — просто в какой-то момент там, где раньше была только бесконечная, безликая муть, сгустилась тень. И тень эта была не похожа ни на что, что Данила видел прежде. Высокая, неестественно высокая, будто человек, но растянутый, вытянутый вверх, как отражение в кривом зеркале. Она парила над поверхностью грязи, не касаясь её, и вокруг неё колыхался холодный и дрожащий воздух, как над раскалённым асфальтом, только наоборот. От фигуры веяло холодом. Она была закутана в чёрную оболочку. Это была не одежда, а скорее лохмотья, которые струились и перетекали, как живой дым, не имея ни начала, ни конца, ни швов. Они облекали фигуру, но не скрывали её очертаний, и это было хуже всего. Потому что очертания были почти человеческими, но сломанными и искажёнными, будто кто-то собрал человека по памяти, но перепутал все пропорции. Узкие, покатые плечи, слишком длинные руки, свисающие до колен, и тёмный провал, уходящий в никуда, что был лицом этого существа, но, даже несмотря на это, Данила чувствовал его взгляд. Он шёл из этой холодный пустоты, изучающий и бесстрастный. Так смотрят на муху, бьющуюся в паутине. Не с голодом или наслаждением, а с тихим, жутким любопытством. Фигура не двигалась. Ни одного жеста, ни одного намёка на то, что она собирается вмешаться. Она просто стояла на границе серого марева и чёрной грязи и смотрела. И в этом неподвижном созерцании было что-то более пугающее, чем во всей той грязи, что засасывала Данилу. Потому что грязь хотя бы была честной в своём голоде. А эта фигура — нет. Она ничего не выдавала. И эта непроницаемость, звенящая, почти космическая бесстрастность сводили с ума хуже любой агонии. Рыжеволосый, уже по грудь ушедший в черноту, всё ещё цепляющийся пальцами за крошащуюся твердь, вдруг поймал себя на мысли, что почти забыл о грязи. Почти перестал чувствовать, как она сжимает его внутренности. Потому что всё его существо — всё, что ещё оставалось от Данилы Кашина, сосредоточилось на этой фигуре. Чего она ждёт? Чтобы он начал умирать достаточно красиво и грациозно, чтобы зрелище того стоило? Или чтобы он не просто захлебнулся в этой чёрной жиже, как бездомный пёс в канаве, а сделал это с каким-то достоинством, с какой-то эстетикой, которая будет приятна её пустому, безглазому взгляду? От этой нелепой и бредовой мысли, пришедшей непонятно откуда, Даниле вдруг стало горько. Потому что вот она, его жизнь. Даже умереть по-человечески не дают. Даже в последний момент кто-то стоит над душой и оценивает: красиво ли он тонет, изящно ли выгибается, достаточно ли эстетично смотрятся его бледное лицо и дрожащие губы. И эта горечь, даже не злость, а глухая, усталая обида, какой обижаются дети на несправедливый мир, вдруг придала ему сил. Он перестал дёргаться, потому что сдался и решил, что если умирать, то по-своему. Не для чьего-то зрелища или чей-то прихоти, а просто так. Потому что он, Данила Кашин, сам решил, когда ему остановиться. Ладони, всё это время скребущие по твёрдой поверхности, медленно, почти задумчиво разжались. Будто пальцы, всю жизнь только и делавшие, что цеплявшиеся — за деньги и за чужие обещания, вдруг поняли что-то, чего он сам ещё не осознал. Тело, ещё секунду назад выгнутое в страхе, медленно обмякло, и грязь, почуяв перемену, рванулась было вверх, к горлу, но прежде чем она сомкнулась над парнем окончательно, фигура впервые за всё время шевельнулась. Медленно, плавно, как разворачивается во тьме лепесток мёртвого цветка, она протянула ему руку. Это не было похоже на приказ или подачку. Это было странное, молчаливое приглашение, лишённое всяких обещаний, но всё же приглашение. Длинные, бледные до синевы пальцы, похожие на ветви дерева, что растёт на заброшенном кладбище, выпростались из складок чёрного дыма и замерли в воздухе ладонью вверх. Ни единого намёка на тепло, только холод, тот самый, что исходил от фигуры с самого начала, теперь, казалось, сгустился вокруг этой ладони, невидимый, но осязаемый, как стеклянный купол. Кашин успел заметить, как тонки эти пальцы, как синеваты впадины между сухожилиями и как неестественно ровна линия запястья, переходящая в складки чёрного дыма. В этой кисти не было ничего человеческого — и одновременно было что-то до жути знакомое. Так бывает, когда видишь во сне лицо, которое никогда не встречал наяву, но точно знаешь: вы уже где-то пересекались. Может, в другой жизни, а может, в этом же сне. И пока Данила смотрел, внутри него, где-то под слоями страха, горечи и усталой озлобленности, вдруг шевельнулось нечто совсем иное — надежда. Глупая, нелогичная, ни на чём не основанная надежда, которая не имела права на существование, но существовала. Она теплилась где-то под сердцем, как последний уголёк в прогоревшем костре, и сейчас, глядя на эту бледную, замогильную кисть, голубоглазый вдруг почувствовал, как уголёк этот вспыхивает с новой силой. Не потому, что фигура обещала спасение, или потому, что он вдруг поверил в доброту этого безликого существа. А потому, что он устал не верить. Устал ждать подвоха от каждого встречного и видеть в каждой протянутой руке угрозу. Он не хотел так больше и попросту не мог. Даже если эта рука ловушка, даже если она затянет его в бездну ещё глубже, чем грязь, он всё равно хотел в последний раз, на самом краю, позволить себе поверить. Поверить не в то, что его спасут, а в то, что спасение вообще возможно. И Данила протянул руку. Медленно, преодолевая сопротивление грязи, которая всё ещё сжимала его грудь, он поднял руку. Его пальцы, сбитые в кровь и дрожащие мелкой, неконтролируемой дрожью, потянулись к той бледной кисти. Расстояние между ними было крошечным, но ему показалось, что он преодолевает пропасть. Его пальцы коснулись бледного запястья и нежно, почти робко сомкнулись вокруг него. Словно ребёнок, который хватается за ладонь взрослого, потому что боится, но ещё больше боится остаться один. Холод, который ожидал Данила, не пришёл, вернее, он был, но не снаружи. Он раскрылся где-то в глубине прикосновения, но он был каким-то всеобъемлющим и почти ласковым. Таким холодом веет из открытой форточки зимней ночью, когда ты лежишь под тёплым одеялом и знаешь: мороз там, снаружи, а ты здесь, в безопасности. И всё же где-то на дне этого покоя, под слоями облегчения и странного, неуместного тепла, шевелилось сомнение. Голубоглазый не мог отделаться от мысли, что всё это неправда. Что рука, сжимающая его пальцы, в любой момент может отдёрнуться. Что фигура, застывшая над ним, всё ещё может оказаться не спасителем, а просто наблюдателем, который зачем-то позволил себе мимолётный жест и сейчас опомнится, разожмёт ладонь и оставит его умирать в грязи. Кашин не верил, не умел верить. Слишком долго его вера ничего не приносила, кроме новых синяков, и слишком хорошо он усвоил за последние месяцы: никому нельзя доверять, особенно тем, кто протягивает руку. Но тень не отдёрнула руку, а, наоборот, держала её. Её хватка была странной: не крепкой, не властной, а какой-то обволакивающей, как будто её пальцы не сжимались вокруг его запястья, а скорее обнимали его — мягко, почти заботливо. Данила почувствовал, как по его руке пробегает тепло не настоящее, не человеческое, а какое-то иное, глубинное, идущее не от кожи, а от самого прикосновения. И грязь, которая до этого держала его мёртвой хваткой, вдруг неохотно, с влажным, недовольным чавканьем ослабила давление. Рыжеволосый почувствовал, как грудь освобождается от давления и в лёгкие врывается воздух или то, что здесь заменяло воздух: серый, разреженный, но всё же пригодный для дыхания, как грязь нехотя сползает с бёдер, с коленей и с щиколоток, оставляя на коже липкие, маслянистые следы, но всё-таки отпуская его. Он всхлипнул без слёз и без звука, потому что это был просто рефлекс. Просто тело наконец поняло, что умирать передумали. И в этот момент мир вокруг начал меняться, всё задрожало, расслоилось, и сквозь него проступило нечто иное. Данила зажмурился, но не от страха, а от того, что глаза отвыкли от чего-то, кроме этой бесконечной, всепоглощающей серости. А когда парень открыл их снова, пустыря больше не было. Голубоглазый стоял босиком в мягком, мелком, золотистом песке, который струился под ступнями, как тёплый шёлк. Он чувствовал каждую песчинку, каждое ласковое, почти невесомое прикосновение. Песок был сухим у поверхности, но стоило чуть надавить пальцами и он становился прохладным и влажным, хранящим в себе память о море. Он сжимал и разжимал пальцы, зарывался ими в песок, как щенок, который впервые оказался на берегу и ещё не знает, что с этим делать, кроме как ощупывать и запоминать.  А потом Данила медленно поднял голову и увидел огромное и спокойное море. Оно накатывало на берег волну за волной, и каждая волна была чуть длиннее предыдущей, чуть ближе к его босым ступням, что оставляло после себя кружевную пену. Вода была невероятного оттенка — не синего и не голубого, а какого-то полупрозрачного, бутылочного, с изумрудным отливом у самого горизонта, где море встречалось с небом. Он медленно, с замиранием сердца обернулся и увидел за спиной берег. Песчаная нетронутая полоса золотого берега уходила в обе стороны настолько далеко, насколько хватало глаз, и где-то вдалеке переходила в невысокие дюны, поросшие жёсткой, серебристой травой. Голубоглазый стоял, ошеломлённый, и не мог пошевелиться. Всё его существо, привыкшее к боли и страху, сейчас растерялось. Парень не понимал, что делать с этим покоем и с этим простором. Его тело, заточенное под выживание, под бесконечное ожидание удара и «прикрыть голову руками», сейчас не находило себе применения. И в этот момент рыжеволосый снова увидел фигуру. Она была неподвижна, как каменное изваяние, и ветер, шевеливший траву, не трогал её лохмотьев, она просто стояла и смотрела на Данилу, не отводя взгляд. Кашин, сам того не ожидая, сделал к ней шаг. Просто почему-то захотелось быть ближе, даже не из благодарности, потому что благодарность сейчас была где-то на периферии, ещё не осознанная, а из чего-то более простого и более глубокого. Из потребности, которой он сам не мог дать названия. Потребности увидеть лицо и наконец понять, кто или что вытащило его из грязи. Убедиться, что это существо реально, что оно не исчезнет, стоит ему отвести взгляд. Но стоило его босой ступне коснуться влажного песка у кромки воды, как фигура отдалилась. Она не шевелилась — ни единого жеста, ни единого колебания чёрных лохмотьев, но расстояние между ними стало чуть больше. Не намного, на полшага или на длину вытянутой руки. Но достаточно, чтобы Данила это заметил. Он замер в замешательстве, чувствуя, как сердце пропускает удар. Голубоглазый сделал ещё один шаг, только теперь осторожнее, медленнее, почти крадучись, и тень снова отдалилась, ровно на столько же, на сколько подошёл парень. Как будто между ними была натянута невидимая нить, которая не позволяла ни сократить дистанцию, ни разорвать её окончательно. Данила задышал чаще. Он не понимал, что происходит. Не понимал правил этого места, этой игры и этого странного, молчаливого танца, в котором он был ведомым, но не знал ни шагов, ни музыки. Почему она отступает? Почему не даёт приблизиться? Если она хотела его смерти, то зачем тогда вытащила? А если хотела спасти, то почему теперь отдаляется, как будто он заразный? Голубоглазый, сам того не заметив, перешёл на бег, и фигура тут же понеслась прочь с той же скоростью, что и он. Но она не убегала, и в этом-то и был весь ужас. Она не спасалась от него, она просто не позволяла догнать. Её чёрные лохмотья, развевающиеся на несуществующем ветру, были всё так же близко и всё так же чудовищно, издевательски недосягаемы. Данила видел её спину, её покатые плечи, её длинные руки, которые больше не тянулись к нему, и от этого становилось только хуже. Потому что там, в грязи, она была с ним, там она держала его за руку. А здесь, на этом прекрасном, золотом берегу, она отступала. Как будто спасение было единственным, на что она была способна. Как будто всё, что после, — уже не её территория, не её право и не её роль. — Да стой же! — выкрикнул младший, и голос его, сорванный и хриплый, унёсся в пустоту берега, не задетый никем. Фигура не остановилась. Даже не обернулась. Только расстояние между ними, казалось, стало на волосок больше  и он почувствовал это. Почувствовал, как его отбрасывает назад, как песок под ногами становится вязким и неподатливым, а воздух сгущается в груди, не давая дышать. Но рыжеволосый всё равно бежал. Бежал из последних сил, спотыкаясь, чувствуя, как сбитые колени ноют, как лёгкие горят огнём и как слёзы, которых он не звал и не ждал, застилают глаза. Голубоглазый бежал уже не за ответом, а потому что не мог остановиться. Потому что если остановится — фигура уйдёт навсегда. Растворится в этом золотом мареве, как мираж. А он останется один на этом бескрайнем, пустом берегу. Данила рухнул на колени, и на этот раз песок показался ему не тёплым и ласковым, а холодным, как та самая грязь, из которой его вытащили. Он тяжело дышал, упираясь ладонями в землю, и смотрел вперёд. Фигура была всё ещё рядом, но теперь она стояла далеко — гораздо дальше, чем когда-либо. Её силуэт превратился в тёмную точку на фоне дюн, и в этом была своя, особенная, щемящая красота. Но голубоглазый этой красоты не видел. Не хотел видеть. Зачем? Зачем она вытащила его? Зачем дала почувствовать этот берег, этот песок, этот свет, если всё равно не позволила быть рядом? Зачем протянула руку, только для того, чтобы отдёрнуть её, когда он поверил? Все так делали. Все, кого он встречал в своей никчёмной жизни. Протягивали руку, смотрели в глаза, обещали, а потом отступали. И теперь даже она. Даже эта безликая, бесстрастная тень, которая, казалось, была выше всего этого. Выше людской грязи и игр, а на деле — такая же, как все. Он хотел побежать снова, но тело отказало, и тогда он просто остался на коленях, беспомощный, посреди этого прекрасного, равнодушного берега, который ничего не обещал и ничего не требовал, а просто был, как был бы рай, если бы в раю можно было быть одному. И в этот момент глаза предательски защипало. Рыжеволосый зажмурился изо всех сил, до белых пятен перед веками, но слёзы уже текли, размывая перед ним и море, и берег, и тёмную точку на горизонте, которая медленно, неумолимо таяла в золотистой дымке. А потом сквозь слёзы и всхлипы Данила услышал голос. Сначала он был далёким, как шум моря, а потом ближе и отчётливее. Этот голос не принадлежал берегу и фигуре, он был из другого мира — того самого, из которого Кашина вытащили и в который он, кажется, возвращался. Голос звал его по имени, сперва тихо, а потом громче и настойчивее. И вместе с голосом пришло ощущение тепла, настоящего и человеческого. Чьи-то руки держали его за плечи и трясли его, пытаясь разбудить голубоглазого, и когда тело затрясло ещё сильнее, он резко открыл глаза.  Перед ним было лицо Руслана.  Но Данила не узнал его сразу, он моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать зрение, но лицо плыло, распадалось на фрагменты, а через пару секунд всё же начало собираться обратно, но слишком медленно и неохотно, как отражение в потревоженной воде. Кашин чувствовал, что всё ещё плачет, щёки были мокрыми, ресницы слиплись, и где-то на подбородке дрожала холодная капля. Но слёзы эти уже не имели значения. Важно было другое: кто перед ним? И где он находится? А потом Тушенцов резко, почти неловко подался вперёд и обнял его. Шатен рывком прижал младшего к себе — одной рукой за плечи, другой за затылок, и его пальцы, всё ещё дрожащие, зарылись в рыжие пряди. Данила замер в его руках, всё ещё не до конца проснувшийся. Его сознание, разорванное между сном и явью, между берегом моря и этой комнатой, не успевало за происходящим. — Господи, я думал, тебе опять плохо стало, — выдохнул Руслан ему в макушку. Голубоглазый позволил себе несколько секунд неподвижности, чтобы хоть немного прийти в себя, но, опомнившись, тут же упёрся ладонью в грудь старшего и отстранился. Рыжеволосый медленно, преодолевая головокружение, сел и первым делом посмотрел в окно, за которым была глубокая ночь. Он осмотрел незнакомую ему комнату в полумраке и опустил глаза на себя и тут же растерянно замер. На нём была чужая футболка, мягкая и явно дорогая, она болталась на плечах, как на вешалке. Младший подцепил пальцами её край и отвёл от груди, разглядывая ткань так, как разглядывают что-то неприятное, а потом и вовсе скривился от понимания того, что его переодели. Данила перевёл недовольный взгляд на старшего и, сжав край простыни, тихо, хрипло вымолвил: — Где я? — У меня дома, — осторожно вымолвил шатен. Несколько секунд голубоглазый просто сидел, переваривая услышанное. Потом его губы дрогнули, но не в улыбке, а в чём-то, что было хуже улыбки. В кривой, горькой усмешке, которая не имела ничего общего с весельем. — У тебя дома, — повторил младший, и в голосе его зазвенело что-то острое, язвительное, как лезвие, спрятанное в шёлке. — После всего, что произошло, ты решил притащить меня именно к себе, — возмутился рыжеволосый. — Думаешь после случившегося я растаю и брошусь к тебе на шею от благодарности? — Вообще-то и мог бы, — тихо, но отчётливо буркнул кареглазый. — Я со вчерашней ночи с тобой сижу, так-то, — фыркнул старший, окидывая голубоглазого недовольным взглядом. — И лично тебя за шкирку над унитазом полночи держал. — Так ты спасибо услышать хочешь? — усмехнувшись, спросил голубоглазый, подавшись вперёд. — За что, Тушенцов? — младший почти выплюнул эту фамилию. Пальцы, сжимавшие простыню, дрожали уже не от слабости, а от бешенства. Голос набирал силу, хотя горло ещё саднило от вчерашней желчи. — Из-за тебя меня и накачали наркотой, — он ткнул пальцем себе в грудь, и жест этот вышел резким, почти истерическим. — Из-за тебя! Ты обещал, что меня чуть ли не первого в случае чего будут оттуда вытаскивать. Что с меня глаз не спустят, пока я в зале буду. Что ты сам лично будешь наблюдать за всем происходящим. — Голос сорвался, и он закашлялся, прижимая ладонь к груди. — Но я за весь вечер ни тебя, ни Давида так и не увидел. Закончив, Данила зло откинул одеяло в сторону и спустил ноги с кровати, хотя тело тут же отозвалось головокружением, но сейчас было плевать. — Знаешь, Тушенцов, я, конечно, многого в жизни не понимаю, но одно усвоил хорошо: если кто-то сначала ломает тебе ноги, а потом приносит костыли — это не помощь. Голубоглазый рывком встал с кровати и уже хотел покинуть эту квартиру, как шатен схватил его за запястье. — Кашин, что ты за цирк вечно устраиваешь? Данила тут же скривился и дёрнул рукой, но старший лишь сжал её сильнее, тогда младший рванулся ещё раз, уже злее, но Руслан не отпускал, и тогда голубоглазый наконец-то замер, тяжело дыша и сверля шатена взглядом, полным бешенства. — Машину Макса заблокировали на въезде, потому что кто-то доложил охране, что у моих людей есть оружие. — Он выбросил вперёд ладонь с растопыренными пальцами, будто пытался уместить в этом жесте всю абсурдность случившегося. — И всё это время они сидели под дулами, пока нейтральцы перетряхивали салон. Ты думаешь, я не рвался туда? Думаешь, я сидел в той комнате и чай пил, пока ты там... — кареглазый осёкся и сглотнул. — Я не знал, понимаешь? Не знал, что тебя накачают этой хуйнёй. У меня не было ни секунды, чтобы предупредить тебя или вытащить, — злобно выплюнул шатен, отшвырнув от себя руку рыжеволосого. Всё это время, пока Руслан сдерживал себя, чтобы не начать кричать, младший молчал. Кашин просто стоял, опустив голову, и перебирал в голове всё, что услышал. Допустим, вся эта хрень с оружием и доносами — не выдумка и не очередная ложь, которой его тут кормят с первого дня. Но проблема в том, что правда эта уже ничего не меняла, и Руслан может сколько угодно рассказывать про то, как он не знал, как он не мог, как всё пошло не по плану, но суть-то от этого не меняется. План и идея были его. И Данила был его, не в смысле принадлежности, а в смысле того, что он действовал по его указке, верил его обещаниям, шёл туда, куда ему сказали, и в итоге оказался на кафеле в луже собственной блевоты. — Я всё равно не хочу здесь оставаться, — уже спокойно кинул голубоглазый. — Кашин, ты вообще не понимаешь или прикидываешься? — всё же сорвавшись, выкрикнул шатен. — Твоё лицо видели! Ты не можешь просто выйти отсюда и пойти куда захочешь, — тыкая в сторону двери, прошипел старший. — Ночевать в клубе тебе теперь нельзя, это первое место, куда в случае чего могут заявиться нейтральцы. Пойми, что сейчас у тебя нет безопасного места, кроме этого. — Значит, пойду куда-нибудь ещё, — отрезал Данила. — Мне плевать куда, могу даже под мостом ночевать, главное — не здесь. — Куда?! — почти прорычал Тушенцов. — У тебя даже дома нет, Кашин! У тебя никого нет! Я, блядь, всю ночь над тобой сидел, пока ты задыхался и плакал во сне, а теперь ты хочешь уйти в никуда? Потому что гордость не позволяет остаться? — А с чего ты взял, что я хочу оставаться у тебя? — тихо, почти ласково спросил младший. — С чего ты вообще взял, что после всего, что ты мне сделал, я добровольно останусь с тобой под одной крышей? Ты забыл, как ввалился ко мне пьяный? И после этого хочешь, чтобы я спал в твоём доме, доверял тебе и чувствовал себя в безопасности? — Данила сделал паузу, и в его глазах блеснуло что-то острое. — Думаешь, если ты мне свою футболку напялил и по головке погладил, так я сразу забуду всё? Ты мне противен, Тушенцов. Меня тошнит от одного твоего вида. Кашин развернулся и хлопнул дверью раньше, чем Руслан успел открыть рот. Звук ударил по стенам, разнёсся эхом по всей квартире и затих где-то в дальнем коридоре, оставив после себя звенящую, ватную тишину. Данила шёл по коридору, чувствуя, как босые ступни прилипают к холодному паркету. Коридор был длинным, с высокими потолками, с каким-то приглушённым светом, который горел вполнакала у самого пола, дорогущие лампы, встроенные в плинтусы, не иначе. Стены были серыми, но не дешёвой краской выкрашенными, а обитыми чем-то вроде матовой ткани, которая глушила шаги и делала тишину ещё гуще. Никаких картин, никаких фотографий, никаких личных вещей. Стерильно и бездушно, прямо как и его хозяин. Он опустил взгляд на себя и скривился. Короткие шорты, до середины бедра, болтались на нём, как на пугале. Козёл. Специально ведь, больше не во что было переодеть. Из всего своего гардероба, а он наверняка ломится от шмотья, специально выбрал самое дурацкое. Чтобы он тут рассекал с голыми ногами и выглядел как... даже думать не хочется. Кашин хотел дойти до коридора, найти входную дверь и свалить к чёртовой матери, но вместо этого свернул на кухню. Кухня была под стать остальной квартире: большая, просторная, в тех же серых тонах, но с тёплыми деревянными вставками на фасадах. Гладкие столешницы из светлого камня, никаких крошек, пятен и даже ни одной чашки в раковине. Техника была встроенной, дорогой на вид, с кучей сенсорных панелей, в которых он не разбирался. Как в гостиничном номере, где никто не живёт. Голубоглазый сморщился и аккуратно подошёл к раковине, взял первый попавшийся стакан, налил воды из-под крана и жадно выпил. Холодная, почти ледяная, она обожгла горло и немного привела в чувство. Он налил себе ещё и уже спокойнее прислонился ягодицами к столешнице, осматриваясь. И тут его взгляд упал на пачку сигарет. Она небрежно лежала на дальнем конце столешницы, хоть как-то намекая, что в этом доме есть жилец. Рядом валялась металлическая зажигалка с каким-то узором, такие вещи обычно дарят на какие-нибудь юбилеи пенсионерам или начальникам, которых никто не любит, но все хотят задобрить. Данила тихо ухмыльнулся своему сравнению и покосился на коридор. Парень стоял и думал, курить хотелось, а думать не очень. Но мысль, которую он гнал от себя последние пару минут, всё равно догнала. Ему и правда было некуда идти. Руслан был прав, и от этого хотелось выть, потому что признавать его правоту — это как расписаться в собственной никчёмности. Но жить с Тушенцовым вот так, под одной крышей, видеть его рожу каждое утро, слышать его голос, знать, что он где-то там, за стенкой, к сожалению, ещё дышит, от одной мысли об этом у Данилы всё внутри мутило, и даже не в переносном смысле, а в прямом, тошнота подкатывала к горлу, как только он себе это представлял. Почему-то сейчас вспомнились слова мамы о том, что иногда приходится жить не с теми, кого любишь, а с теми, кто просто оказался рядом. И ничего с этим не поделаешь, перерастёшь, перетерпишь, переживёшь. Она тогда, конечно, говорила про соседей по коммуналке, но суть от этого не менялась. Данила тяжело, с какой-то застарелой усталостью выдохнул и всё же протянул руку к пачке. Он вытащил одну сигарету, повертел в руках и, подойдя к окну, открыл его. Голубоглазый сунул сигарету в рот. Зажигалка щёлкнула, выпуская на волю маленький, дрожащий огонёк, и младший поднёс его к кончику сигареты, затянулся и тут же надсадно закашлялся, прижимая локоть к губам. Дым показался горьким, слишком резким, и парень едва не сплюнул сигарету обратно в окно, но пересилил себя и затянулся ещё раз, облокачиваясь о подоконник. Сзади послышались неторопливые шаги. Парень не обернулся, только плечи чуть напряглись, а губы чуть сильнее сжали сигарету. Шатен замер в дверях кухни, обвёл взглядом его спину, свою дурацкую футболку, болтающуюся на острых плечах, и те самые короткие шорты. — Никогда бы не подумал, что ты вообще куришь. Выглядишь как человек, который при слове «смола» падает в обморок, — тихо кинул шатен, облокачиваясь о косяк двери и скрещивая руки. — Ну да, — Данила затянулся и выпустил дым в открытое окно, — это у тебя тут прям коллекция вредных привычек. Сигаретки, порошочки... Не хватает только штор из девяностых и зеркального потолка. — Не переживай, зеркальный потолок у меня в спальне, — спокойно ответил старший, расплываясь в гадкой улыбке. Младший опешил, сигарета застыла в пальцах на полпути к губам, а дым, который он только что втянул, застрял где-то в трахее и вырвался наружу коротким, сдавленным кашлем. — Мудак, тебе реально лечиться надо, — просипел рыжеволосый, хватая ртом воздух и вытирая выступившие слёзы свободной рукой. — Успокойся, Кашин, нет у меня никаких зеркал, но если ты хочешь, я могу купить, — подмигивая, кинул кареглазый, отлипая от косяка. Руслан неторопливо подошёл ближе, и расстояние между ними сократилось до полуметра, так, что чужое дыхание коснулось виска. Данила напрягся, но не отступил, только пальцы, сжимавшие сигарету, побелели. Шатен не спрашивал разрешения, просто протянул руку, аккуратно перехватил сигарету прямо из его пальцев, как что-то само собой разумеющееся, и поднёс к своим губам, затянулся с явным удовольствием и выпустил дым куда-то в потолок. Пауза затянулась, голубоглазый уже думал, что разговор окончен, но старший вдруг заговорил снова, не глядя на него. — Так что, Кашин? Уйдёшь? Данила обратно забрал сигарету из его пальцев, так же молча, без спроса, как шатен забрал её минутой раньше. Поднёс к губам, глубоко затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие, и медленно выдохнул, глядя в окно на чёрную, равнодушную ночь. — Нет, — тихо вымолвил младший, взъерошив чёлку. — Так что можешь считать это очередным плюсиком в твою коллекцию. Данила затянулся в последний раз, затушил окурок и бросил его вниз. — Господи, Кашин. Ты даже когда сдаёшься, умудряешься это делать так, будто делаешь одолжение, — выдохнул кареглазый и вдруг негромко, но искренне рассмеялся. Данила вскинул бровь, хрипловатый, почти неуместный в этой стерильной кухне смех Руслана застал его врасплох. Он ожидал чего угодно: очередной колкости, снисходительного замечания, может, даже молчаливого кивка, но не смеха. Шатен стоял, привалившись плечом к стене, и тихо посмеивался, уткнувшись взглядом в пол. Кашин смотрел на него пару секунд, потом всё же отвернулся к окну и от лёгкого ветра вздрогнул. Смех стих так же внезапно, как начался, и на кухне повисла тишина. — Слушай, вчера стариканы обсуждали какого-то Евгения, кто это? — аккуратно спросил младший и тут же пожалел, потому что Руслан, услышав знакомое имя, перестал улыбаться. — Мой бывший друг, — отмахнулся старший, подхватив с подоконника ещё одну сигарету. Данила вскинул бровь и пристально посмотрел на шатена, ожидая продолжения, но тишина затягивалась. Кареглазый замолчал, уставившись в одну точку на стене. Младший хотел было вставить какую-нибудь колкость, но вовремя прикусил язык. Что-то в этом рассказе было слишком личное и слишком больное. — Ты уже знаешь, что Питер поделён на зоны влияния: Север, юг, крест, нейтралка и мы — центр, — поочерёдно загнув пальцы, вымолвил шатен. — Но мы с Евгением начинали при старом хозяине, когда был только нейтралитет. При Александре. Он был человеком старой закалки: держал всё в кулаке, уважал иерархию, не пускал в дело отморозков, даже кодекс свой был. Шатен сделал паузу, и Данила увидел, как его пальцы, державшие сигарету, дрогнули. — Мы с Евгением оба были его заместителями, но Александр готовил именно меня в преемники, и об этом знал только он и Евгений. — Тушенцов сделал короткую паузу, повернувшись к Даниле, и тихо закончил: — А потом он его застрелил. Слишком просто вымолвил старший, пожимая плечами, всем соим видом показывая не заинтересованность и безразличие к этой истории. Младший застыл, ему вдруг стало холодно, не от окна, а от того, как спокойно, как почти буднично прозвучала эта фраза. Он всем корпусом повернулся к шатену и оглядел его слишком спокойное выражение лица. — Но... погоди, — выдавил он, и голос его прозвучал сипло, почти растерянно. — Если у вас был этот... как его... кодекс, если Александр держал всё в кулаке, если правила были... — он запнулся, пытаясь сформулировать то, что не укладывалось в голове. — Почему ничего не сделали? Почему его не наказали? Руслан посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и тихо хмыкнул. — Потому что кодекс — это не волшебная палочка, Кашин, — ответил он наконец. — Кодекс держится на авторитете. На уважении и на страхе. Когда Александра не стало, авторитет рухнул. А уважать меня, двадцатилетнего пацана, который в день похорон ещё не знал, с какой стороны к пистолету подходить, никто не собирался. Они уважали его, а меня просто терпели, потому что он так сказал. Кареглазый замолчал, и в кухне снова стало тихо. Данила не знал, что сказать. В голове всё перемешалось: страх, непонимание, какая-то глухая, застарелая обида за всех, кого этот мир перемолол в труху. Руслан, видимо, почувствовал, что пауза затянулась, и заговорил снова, на этот раз другим тоном, более деловым. — Но кое-что изменилось благодаря тебе, Кашин. Ты смог записать тот разговор. Старики вчера обсуждали не только прошлое, они говорили о том, что порт почти полностью под Евгением. Что он контролирует грузопоток через южные терминалы и уже заходит на северные — те, что раньше были подо мной. Он замолчал на секунду, глядя куда-то в стену, и его челюсти сжались. Бандитские разборки, порты, перевозчики — для младшего все эти слова звучали как дикий, чужеродный язык, но суть он улавливал чётко: он оказался в центре чего-то огромного, чего-то, что было больше их ссоры и больше его самого. — Они ещё говорили о том, что в твоей группировке есть тот, кто сливает информацию, — тихо добавил Данила, вспоминая вчерашний разговор. — Я не всё разобрал, но... они точно говорили про кого-то внутри. Про какого-то человека, который докладывает обо всём Евгению. Он произнёс это почти неуверенно, будто до сих пор не до конца верил, что эти слова имеют значение. — Я знаю, кто это, — неожиданно сказал шатен, от чего у Данилы по спине пробежал холодок. Кашин испуганно уставился на старшего, пытаясь переварить сказанное, голубоглазый хотел уже было что-то сказать, но Тушенцов медленно, с какой-то ленивой грацией хищника, отлип от стены и шагнул ближе к младшему. Властно вторгся в его пространство, почти прижимая к окну. — Кашин, даже не думай в это лезть, — сурово вымолвил шатен, наклоняясь к нему ближе. — Ты и так уже знаешь слишком много. Я сам виноват, что втянул тебя во всё это, не подумал, до чего может дойти, но теперь ты забудешь про всё, что я тебе сказал, и спокойно живёшь у меня. Шатен выпрямился, одёрнул кофту, будто только что не было этого тяжёлого, давящего разговора, и уже спокойнее, почти будничным тоном добавил: — Лучше пошли ужинать, Давид тебе еды днём заносил, пошли поедим. — Ты сейчас серьёзно? — уточнил младший. — Мы только что обсуждали убийства, а ты зовёшь меня ужинать? Как ни в чём не бывало? — А что, по-твоему, надо делать? — Руслан уже отвернулся к холодильнику, распахивая дверцу, и бросил через плечо: — Убийства убийствами, а есть хочется. Я, между прочим, тоже всю ночь не спал и не ел. Так что иди за стол и не ломайся. Давид там чего-то наготовил, правда, я не пробовал ещё, надеюсь, не отравит. Данила пару раз моргнул, всё ещё пытаясь переключиться с темы «тебя могли убить» на тему «пошли есть». Этот человек был слишком невыносим. Только что говорил о покойниках и предателях, а теперь стоял у холодильника с таким видом, будто обсуждал меню. Голубоглазый хотел было съязвить, но желудок предательски заурчал, и он, помедлив, двинулся к столу на что Руслан хмыкнул, замечая его колебания. — И вообще, Кашин, привыкай, — сказал он, включая микроволновку. — Раз уж мы теперь живём под одной крышей, надо хотя бы иногда делать вид, что мы цивилизованные люди. Ужинать вместе, например. Данила, усаживаясь поудобнее, скрестил руки на груди. — Совместные ужины с человеком, который собственноручно запер меня у себя дома? — младший сел за стол и подпёр голову рукой. — Прям идиллия, только свечей не хватает. — А ты, смотрю, уже отошёл, раз язвишь. — Кареглазый повернулся к нему, прислонившись бедром к столешнице, и ухмыльнулся не дожидаясь ответа. — Свечи — это для третьего свидания, Кашин, а пока обойдёмся стряпнёй Давида. Тушенцов поставил тарелку перед Данилой, но тут его взгляд скользнул ниже, на бледные бёдра, открывшиеся, когда тот закинул ногу на ногу. Шорты, надетые Русланом, пока Данила был без сознания, приподнялись почти до неприличия, и в ярком кухонном свете веснушки на коленях и выше казались какими-то особенно незащищёнными. — Кстати, тебе идёт, — бросил он, лениво кивнув на открытый участок. Данила проследил за его взглядом и тут же машинально одёрнул край шорт. Но Руслан, не будь дураком, заметил смущение и решил добить. — Я серьёзно. Я когда тебя переодевал, ещё подумал, что с такими данными тебе в порно сниматься, а не официантом в клубе вкалывать. Коленки у тебя, конечно… — Нахуй пошёл, извращенец ёбаный, — тут же злобно отрезал младший, сжав ладони. — Ну что за лексикон в приличном доме? — шатен изобразил оскорблённую невинность. — Я, между прочим, твой арендодатель, между нами должны быть доверие и уважение. Данила поморщился, но в глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на злой, непрошеный смех, скрытый за брезгливо поджатыми губами. Он отвёл взгляд и уткнулся в тарелку, делая вид, что полностью сосредоточен на еде, хотя аппетит после колкости про порно слегка подпортился. Руслан тоже сел напротив, и несколько минут они ели в тишине, нарушаемой лишь стуком приборов. Микроволновка давно замолкла, оставив после себя только жужжание лампочки под потолком да тихий шум холодильника. Когда с едой было почти покончено, Данила отодвинул тарелку. — А где я буду спать? — спросил он, глядя не на Руслана, а куда-то в стол. — У тебя тут, наверное, гостевых спален хоть отбавляй? Руслан поднял глаза, прожевал и коротко хмыкнул. — Ну, вообще-то, нет. Эта квартира — она большая, но спальня в ней одна. Так что ты будешь спать со мной. Повисла секундная пауза, после которой Данила вскинул голову и уставился на него с ещё более недовольным лицом. — Чего? — спросил он с непередаваемой смесью гнева и недоумения. — У тебя тут квартира размером с футбольное поле, и в ней одна спальня? Ты серьёзно? — Серьёзно, — бросил кареглазый и откинулся на спинку стула. — Когда я покупал эту квартиру, я не планировал, что у меня будут гости. Так что все остальные комнаты переделаны под кабинет, спортзал и гардеробную. — Я не буду спать с тобой, лучше уж на полу ютиться, чем с тобой одну кровать делить, — выплюнул Данила, сжимая вилку в кулаке так, что костяшки тут же побелели. Он явно боролся с желанием запустить этой вилкой в наглую физиономию напротив. Руслан несколько секунд смотрел на него, потом вдруг глухо, с какой-то обречённой покорностью выдохнул и поднялся из-за стола. — Ладно, — бросил он, забирая свою тарелку. — Сегодня я сплю на диване. Устраивает? Данила подозрительно прищурился, ожидая подвоха, но старший выглядел так, будто у него не было сил даже на очередную колкость. Просто усталый мужчина, который принял поражение в этом маленьком, но принципиальном бою. — Но ты должен понимать, Кашин, — продолжил он, ставя тарелку в раковину, — как бы тебе ни хотелось свести наше общение к минимуму, совсем изолироваться не выйдет. Теперь мы будем ездить в клуб вместе. Данила открыл было рот, но шатен не дал ему возразить, резко обернувшись через плечо. — Это не потому, что я так хочу. Тебе сейчас одному выходить никуда нельзя. Твоё лицо засветилось в казино, и если среди людей Евгения или нейтральцев есть хоть один, кто тебя запомнил, — тебя узнают. Поэтому до тех пор, пока я не улажу эту историю, ты всегда будешь рядом. В клуб, из клуба, в любое место, куда тебе приспичит пойти, ты должен находиться со мной или с моими людьми. Не потому, что я хочу тебя контролировать, а потому, что иначе ты не выживешь. Кареглазый резко развернулся и вышел из кухни, оставив Данилу одного. Младший фыркнул, но промолчал, уставившись в стену. Однако уже через минуту Руслан вернулся, держа в руке небольшой чёрный пакетик с глянцевым отливом. — Держи, — бросил шатен, положив пакет на стол перед Данилой. — Что это? — вопросительно сдвинув брови, поинтересовался младший. — Подарок. — Тушенцов опустился на стул напротив и закинул ногу на ногу, явно наслаждаясь возможностью снова выбить Кашина из равновесия. — Открой, не бойся. Младший, всё ещё глядя с подозрением, заглянул в пакетик и замер. Внутри лежал телефон. Кашин перевёл взгляд на шатена, и в его глазах читалось такое искреннее, почти детское непонимание, что старшему пришлось подавить смешок. — Давид сказал, что ты свой старый где-то посеял, а телефон тебе нужен, чтобы всегда быть со мной на связи. — Он сделал паузу и, чуть сощурившись, добавил: — Это подарок, Кашин. В долг не входит. — Мне не нужны твои подачки, — тут же окрысился младший, отодвигая пакетик обратно, и сжал пальцами край стола. — Кашин, твою мать, хоть раз в жизни прими что-то без скандала, — недовольно буркнул кареглазый, обратно пододвигая пакет к парню. Данила ещё пару секунд сверлил взглядом то пакет, то Руслана, который не насмехался, а просто сидел и терпеливо ждал. И это спокойное ожидание сработало лучше любых уговоров. Голубоглазый тяжело вздохнул и вытащил телефон из пакета. Это был не просто кнопочная звонилка, а нормальный смартфон, явно последней модели. — Хорошо, — с трудом выдавил рыжеволосый, поднимая растерянные глаза на старшего. — Сим-карта уже внутри, и свой номер я уже записал. Если что — пиши или звони, как тебе будет удобней. — Руслан поднялся, но не уходил, давая ему время осмотреть телефон. Данила нажал кнопку включения, экран загорелся мягким светом. Телефон был новенький, даже плёнка на экране ещё не снята. Он провёл пальцем по стеклу, зашёл в контакты, увидел единственный записанный номер: «Любимый». На секунду голубоглазый просто застыл. Потом поднял глаза на Руслана, и в них плескалась такая гремучая смесь негодования и брезгливости, что шатен едва не поперхнулся воздухом. Кашин, сильнее сжав телефон, быстро застучал пальцами по экрану, стирая ненавистное слово, и вписал короткое, сухое «Тушенцов», но, подумав секунду, полностью всё стёр. Старший вытянул шею, заглянул в экран и вдруг, запрокинув голову, звонко расхохотался. — «мудак»? Серьёзно, Кашин? Даже без заглавной буквы? — спросил он, всё ещё посмеиваясь. — Завались, Тушенцов, пока я просто точку не поставил — буркнул младший, недовольно цокая. Руслан всё ещё улыбался, качая головой, когда взялся за ручку двери. Но прежде чем выйти, он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Если что-то понадобится — вода там, одеяло дополнительное, таблетка от головы, что угодно, — просто скажи. Данила поднял на него глаза, но ничего не ответил, просто незаметно и коротко кивнул. Руслан понял это по-своему, кивнул в ответ и вышел, тихо притворив за собой дверь. Голубоглазый остался на кухне совсем один. За окном по-прежнему моросил дождь, капли стучали по отливу и стекали вниз по тёмному стеклу. Младший сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в никуда, но неожиданно входная дверь хлопнула. Звук разнёсся по пустой квартире и затих где-то в дальнем углу коридора. Рыжеволосый вздрогнул, но не обернулся, он продолжал сидеть в той же позе, слушая, как за окном шуршит дождь, как где-то внизу, на улице, заводится мотор и затихает в отдалении. И только тогда Данила понял, что Руслан куда-то ушёл.