Gilded Cage

Если бы Данила знал или хотя бы помнил, насколько удобная кровать у этого мудака, то перед тем, как сразу отказываться от авантюры ночевать в его доме, он наверняка бы ещё несколько раз подумал. Нет, серьёзно. Вот так просто взять и отказаться от такого матраса, это надо быть либо святым, либо полным идиотом. И пусть голубоглазый ненавидел этот дом и его хозяина каждой клеткой своего тела, но Тушенцову точно надо отдать должное: на себя, любимого, он денег не пожалел. Кашин попытался вспомнить, когда в последний раз просыпался без ломоты в пояснице и без ощущения, что всю ночь его возили лицом по асфальту. И сколько бы парень ни напрягал память, вспомнить он так и не смог. В клубной каморке диван был до ужаса неудобный, с пружинами, которые впивались в рёбра, и даже в детстве, в коммуналке, матрас был комковатым и старым, перешедшим по наследству от каких-то дальних родственников вместе с пятнами непонятного происхождения. А тут... тут он лежал словно в колыбели, и от этого было почти физически больно. Потому что если бы не всё остальное, можно было бы представить, что ты в раю. Но, к сожалению, рай этот был чужой, краденый и принадлежал человеку, которого он презирал. Но какая разница, удобно или нет, когда внутри всё кипит от ненависти? И всё же теперь, лёжа в этом тёплом, мягком, безупречном аду, он понимал, что попал. Попал, как муха в мёд, и мёд этот был противно, непозволительно вкусным. Так вкусно, что тошнило, и настолько удобно, что хотелось взвыть. Данила со злостью откинул одеяло и сел. В комнате было светло: уже не тот сумеречный полумрак, в котором он разглядывал её вчера, а нормальный, серый, питерский свет, который заливал спальню и делал её... ну, почти уютной. Настолько, насколько вообще может быть уютной комната человека, которого ты ненавидишь. Стены были того же оттенка, что и в коридоре, приглушённый графитовый серый, но здесь к ним добавились тёмные деревянные панели у изголовья кровати, и это делало комнату чуть теплее. Хотя, положа руку на сердце, теплее от этого не становилось. Потому что тепло — оно не от панелей, а от людей, а людей здесь не было. Данила медленно обвёл взглядом спальню. Кровать, в которую он вчера завалился, даже не разобрав, была единственной частичкой жизни в этой стерильности. Всё остальное выглядело так, будто его никогда не касались. Сама спальня за счёт минимального количества мебели казалась слишком просторной. Он попытался представить Руслана в этой пустой комнате, и от этой картинки, которая сложилась сама собой, без спроса, Даниле вдруг стало не по себе. Потому что он узнал это одиночество, которое не лечится ни деньгами, ни дорогой мебелью. Он сам жил так. Только, в отличие от Руслана, у него хотя бы были оправдания: не было денег, не было выбора, не было никого. А у этого мудака всё было, кроме людей. Парень мотнул головой, отгоняя ненужные мысли, и встал. Тело всё ещё слушалось с задержкой, мышцы ныли, но голова уже не кружилась, и это было прогрессом. Он босиком прошлёпал к двери, которую заметил ещё вчера: та вела в ванную, и голубоглазый тихонько зашёл внутрь. Ванная комната оказалась под стать остальной квартире. Большая, светлая, отделанная светло-серым кафелем. Пол с подогревом, рыжеволосый почувствовал это босыми ступнями сразу, как только перешагнул порог, и от этого стало почти обидно: даже пол здесь относился к нему лучше, чем хозяин. Не то чтобы Данила ждал от Тушенцова чего-то ещё, но всё равно было это как-то символично. Кашин открыл кран и плеснул в лицо ледяной водой. Та обожгла кожу, потекла по шее, за шиворот, и Данила фыркнул, встряхивая головой. Парень растирал лицо ладонями грубо, без нежности, как будто хотел смыть не просто остатки сна, а что-то большее, вчерашний день и вчерашнюю слабость, которую он позволил себе в этой самой квартире. Вода была холодной, почти ледяной, но он специально не делал её теплее, потому что это отрезвляло и приводило в чувство. Голубоглазый выпрямился, стряхнул капли с ресниц и уже потянулся было к полотенцу, как вдруг заметил краем глаза стопку вещей на стиральной машине. Замер с протянутой рукой и медленно повернул голову, разглядывая эту стопку так, будто это был подозрительный предмет, оставленный врагом. Сверху лежала простая, тёмно-серая футболка, без принтов и надписей, а под ней, мягкие, тоже тёмные спортивные штаны. Данила скривился и выдохнул сквозь зубы. С одной стороны, это было... ну, не то чтобы приятно, но хотя бы не унизительно. Штаны это не те дурацкие шорты, в которых он вчера щеголял по кухне, сверкая голыми коленями; тут хотя бы можно было выйти в коридор и не чувствовать себя экспонатом на выставке. С другой стороны, сама мысль о том, что Руслан подготовил для него одежду, его бесила. Но всё же спустя пару секунд обдумывания голубоглазый тяжело вздохнул и стащил с себя мятую футболку, в которой спал, и бросил её на край раковины. Потом стянул те самые дурацкие шорты, которые всю ночь задирались и мешали, и, постояв пару секунд в одних трусах, натянул спортивные штаны и одёрнул футболку, провёл ладонями по бёдрам, разглаживая ткань. Затем, уже на выходе, заметил в углу тапочки и, недолго думая, влез в них, выходя из ванной, оставляя позади и дурацкие шорты, и дурацкую ночь, и ту версию себя, что ещё вчера готова была сбежать хоть под мост. В коридоре было всё так же тихо, но теперь эта тишина не казалась враждебной, а скорее выжидающей. Как будто сама квартира присматривалась к нему, решая, друг он или чужак. Данила сунул руки в карманы штанов и пошёл не спеша, с тем самым чувством, с каким заходят в чужой дом, пока хозяев нет: вроде и не вор, а всё равно оглядываешься. Первая дверь, в которую он заглянул, вела в спортзал. Комната была небольшой, но продуманной: беговая дорожка у стены, пара гантелей на стойке, шведская стенка, турник под потолком и зеркало во всю стену, что делало комнату визуально больше. Никаких плакатов, мотивационных цитат и даже колонок. Просто комната, где человек поддерживает форму. Функционально и бездушно — в стиле Тушенцова. Данила хмыкнул и двинулся дальше. Следующая дверь вела в гардеробную. Голубоглазый толкнул её и замер на пороге, присвистнув. Это была не просто комната с вешалками, это был целый склад чужого гардероба, организованный с маниакальной аккуратностью. Слева висели рубашки, развешанные по цветам, а справа деловые костюмы разных фасонов. Внизу стеллажей были специальные полки с обувью, что аккуратно стояли друг к другу. Данила окинул всё это взглядом и скривился. Ну конечно, у Тушенцова даже носки, наверное, по номерам разложены и подписаны по дням недели. Он шагнул внутрь не столько из любопытства, сколько из того особого, почти злорадного чувства, с каким заглядываешь в чужой идеальный мир в поисках хоть какого-то изъяна. Но всё было слишком правильно и слишком богато. Данила уже собирался развернуться и выйти, как вдруг его взгляд зацепился за отдельный стеллаж в углу. Там, на небольшой выдвижной полке, обитой тёмным бархатом, лежали явно дорогие вещи. Пара наручных часов с кожаными ремешками, серебряные запонки в футляре, какая-то цепочка, которую он не стал разглядывать. Но в самом углу, рядом с какими-то коробочками, лежало то, от чего парень слегка вздрогнул: пистолет. Голубоглазый стоял и смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то медленно, неумолимо холодеет. Это была не просто железяка, это был инструмент, который, возможно, уже убивал. Данила не заметил, как задержал дыхание. Тело напряглось само, против воли. Пальцы, свисавшие вдоль бёдер, чуть дрогнули, и он почувствовал, как по спине пробежал холодок от осознания, что он стоит в чужой гардеробной, в чужой одежде и смотрит на чужое оружие. И никто не знает, что он здесь. И если этот пистолет когда-то убивал, а он наверняка убивал, то его владелец, который совсем недавно гладил его по голове, прекрасно знает, каково это — нажать на курок. Рука потянулась сама. Данила даже не заметил, как это произошло. Просто в какой-то момент понял, что его пальцы уже в нескольких сантиметрах от матовой поверхности, дрожат, как у алкоголика с похмелья, но тянутся. Это было глупо, опасно и слишком самоубийственно, но он всё равно тянулся, потому что где-то внутри, под слоями страха и здравого смысла, сидел упрямый, злой на весь мир мальчишка, который хотел хотя бы раз в жизни подержать в руках то, что его пугало, и доказать самому себе, что он не тряпка. — Меня убить захотел? — раздался от двери знакомый голос, и в нём не было ни злости, ни испуга. Скорее какое-то усталое любопытство, как будто шатен спрашивал не про пистолет, а про то, не надоела ли ему погода. Данила вздрогнул и отдёрнул руку так резко, что локоть врезался в соседний стеллаж. Он резко обернулся, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и тут же встретился взглядом с Русланом. Тот стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Данила замер с приоткрытым ртом, всё ещё не до конца осознавая, что только что произошло. Он был уверен, что Тушенцова нет дома. Слышал ведь, как хлопнула входная дверь и как затихал мотор во дворе. Думал, что остался один, а этот мудак, оказывается, всё же вернулся домой. И теперь стоит и смотрит на него с таким видом, будто застукал нашкодившего кота. — Ты разве не уходил? — выдавил младший, всё ещё прижимая ушибленный локоть к боку. — Только что вернулся. — Кареглазый пожал плечами, не меняя позы. — А ты, я смотрю, времени зря не терял. Решил с оружием поиграться? Данила хотел было огрызнуться, но старший уже отлип от косяка и шагнул к стеллажу и схватил пистолет, от чего младший невольно отступил назад и упёрся спиной в стеллаж. — Держи, — протянув оружие, кивнул шатен. — Что? — испуганно переспросил голубоглазый. — Нет, Тушенцов, даже не думай. Парень замотал головой и попытался отодвинуться, но он и так упирался лопатками в полки. Бежать было некуда, а спрятаться не за что, и он просто стоял, вжавшись в стеллаж, чувствуя, как дрожат колени и как сердце колотится где-то под кадыком. Старший не стал ждать, пока Данила подойдёт сам, и просто шагнул к нему. Его пальцы не сильно, но настойчиво сомкнулись на запястье младшего, и он вложил пистолет в его ладонь. Металл был тяжёлым и чужим до такой степени, что у младшего перехватило дыхание. Ладонь вспотела, пальцы разжались бы сами, если бы Руслан не накрыл их сверху своими, не давая выпустить. — Тушенцов, я серьёзно, забери. — Голос парня дрожал и срывался. — Знаю, что серьёзно, поэтому и показываю. — Шатен уже стоял за спиной, вплотную, и его голос прозвучал низко, прямо над ухом. Одна его рука легла на рукоять поверх пальцев Данилы, вторая — снизу, поддерживая. — Если когда-нибудь тебе придётся стрелять, ты должен хотя бы знать, как держать ствол. Кашин почти не слышал слов, он вообще ничего не соображал. Всё, что он сейчас мог чувствовать спиной, — чужое тело, такое близкое, что можно было бы сосчитать удары его сердца, если бы не стучало в собственных ушах, и от этого становилось ещё тошнотнее. — Палец должен всегда быть на спуске. Держи вдоль скобы, пока не готов выстрелить. Прицельная планка — вот здесь. — Руслан говорил тихо, почти монотонно, и его дыхание касалось рыжих прядей за ухом. — Когда целишься, совмещаешь мушку и целик. Давай, попробуй. Данила не пробовал. Просто стоял, парализованный, чувствуя, как чужие пальцы чуть подправляют его хватку, как его собственные ладони потеют на рукояти, как дрожь в коленях становится всё сильнее. Это было невыносимо — не сам урок, а то, как он проходил. — Не могу. — Голос у Данилы сел до шёпота. — Не хочу. Забери. Забери, пожалуйста. — умоляюще вымолвил младший. Его начало трясти, и голубоглазый ничего не мог с этим сделать. Дрожь поднималась откуда-то из живота, растекалась по плечам, по рукам, по пальцам, которые всё ещё сжимали рукоять, и он знал, что Руслан это чувствует. На секунду повисла тишина. Что-то в этом «пожалуйста» заставило Тушенцова замереть. Он не отпустил сразу, простоял так ещё пару секунд, всё так же близко, всё так же держа чужие руки в своих. А потом медленно, словно нехотя, разжал пальцы и забрал пистолет. Отошёл на шаг и вернул оружие на полку и только после этого обернулся. Данила всё ещё дрожал, стоя прижавшись лопатками к стеллажу, и смотрел на шатена с таким выражением, будто его только что не учили целиться, а продержали под водой дольше, чем он мог дышать. Руслан посмотрел на младшего, тяжело вздохнул и заговорил. — Ты должен это уметь, Кашин, потому что этот мир устроен так, что либо ты умеешь защищать себя сам, либо тебя защищает кто-то другой. — Кареглазый бросил короткий взгляд на рыжеволосого, а потом снова на пистолет. — И у тебя, Кашин, нет человека, который закроет тебя собой в случае опасности. Шатен развернулся и, не дожидаясь ответа, направился на выход: — Пошли завтракать. Данила остался стоять, всё ещё прижавшись к стеллажу. Ноги были ватными, в ушах звенело, а запястье до сих пор помнило чужие пальцы. Он сам не понял, почему его так накрыло. Вроде бы ничего особенного не случилось: подумаешь, подержал пистолет, — но именно в тот момент, когда он на секунду вспомнил, как это оружие может в одно мгновение лишить жизни, у него случилась паническая атака. Не из-за самого пистолета, а из-за того, что стояло за ним, — осознания, которое накатило с запозданием: вот так просто можно перестать быть. Щелчок — и всё. Ни долгов, ни криков, ни попыток выжить, только пустота. И это не было похоже на страх, который он испытывал раньше, в казино, в туалете, когда его рвало желчью: то был страх за жизнь, а этот страх был перед её хрупкостью, перед тем, как мало нужно, чтобы её оборвать. Он проводил Руслана взглядом, чувствуя, как внутри всё перемешалось, а потом глубоко вдохнул, оттолкнулся от полок и, всё ещё не до конца уверенный в собственных ногах, поплёлся на кухню. На столе стояли контейнеры с едой, явно не домашней, а из какого-нибудь ресторана. Открытые, ещё тёплые, источающие запах омлета, свежей выпечки и ещё какой-то мясной хрени, от которой у младшего свело желудок. Он замер на пороге, окинул взглядом этот натюрморт и хмыкнул, опускаясь на стул и беря вилку. Есть хотелось неожиданно сильно, и он даже не стал комментировать то, что перед ним лежало. Просто ткнул вилкой в омлет и отправил кусок в рот. Руслан тем временем стоял у столешницы и возился с чайником. Насыпал в кружку размельченный кофе, тут же заливая его кипятком, и по кухне поплыл горьковатый запах, от чего Данила слегка скривился. Голубоглазый терпеть не мог кофе, ни запах, ни вкус и никогда не понимал, что люди в нём находят. Но у Тушенцова, конечно, и кофе был какой-то особенный, не растворимая бурда из банки, а что-то дорогое, свежемолотое, пахнущее так, будто его только что привезли с плантации. — Чай? Кофе? — спросил шатен через плечо. Младший оторвался от омлета и мотнул головой: — Чай и две ложки сахара. Руслан кивнул и потянулся за второй кружкой. Достал из шкафчика жестяную банку с заваркой, насыпал в фарфор и поставил перед Данилой. Прихватив свой кофе, шатен тоже сел, делая первый глоток. Потом отставил кружку и спокойно посмотрел на Данилу, удобно подпирая кулаком голову. — Знаешь, Кашин, я всё смотрю на тебя и думаю... Ты вообще ешь когда-нибудь? Голубоглазый не ответил, просто, чуть хмурясь, продолжил жевать. Руслан же отпил кофе, поставил кружку и, не сводя с него глаз, продолжил. — Я, конечно, всё понимаю, жизнь у тебя была не сахар, но можно же иногда и за собой следить. Данила оторвался от омлета и вскинул бровь. — Моё тело — моё дело. — недовольно прошипел младший, сжимая вилку в руке. Кареглазый хмыкнул, удобнее подпирая кулаком голову, и вдруг его губы растянулись в той самой, ленивой, гадкой ухмылке. — Да я не спорю, твоё, конечно. Просто мысль в голову пришла. — Руслан лениво облизал губы, и его взгляд стал совсем уж откровенным, скользнул по плечам Данилы, по его шее и по ключицам, торчащим из широкого ворота футболки. — Ты ж лёгонький совсем. Представь, как на весу тебя брать удобно было бы. Данила замер на полсекунды, и вилка в его пальцах дрогнула и с грохотом упала на тарелку. И когда младший наконец переварил сказанное, он рванулся вперёд, сжимая кулак, и уже замахивался прямиком в эту наглую морду. Но Руслан даже не пошевелился, просто перехватил его запястье в сантиметре от своего лица, крепко сжал и удержал на месте. — Тише, тише, я же просто шучу, — невозмутимо промурлыкал кареглазый. — Шутишь?! — взвился младший, пытаясь вырвать руку, но шатен лишь усилил хватку. — Извращенец ёбаный! Если так секса хочется, у тебя целый бордель с блядями, но меня только попробуй пальцем тронуть, Тушенцов… Кашин осёкся на полуслове, потому что Руслан, не сводя с него насмешливых глаз, свободной рукой вдруг потянулся вперёд и легонько, почти невесомо, ткнул указательным пальцем прямо в его солнечное сплетение, от чего ткань футболки едва ощутимо прогнулась под этим наглым, невозмутимым касанием. — Конченный, — прошипел младший, не в силах подобрать слов. Руслан наконец отпустил его запястье и откинулся на спинку стула, с восторгом наблюдая, как Данила мечется по кухне в поисках орудия возмездия. Казалось, ещё секунда — и он запустит в него тарелкой, кружкой или чем потяжелее. И, глядя на эту картину, шатен больше не мог сдерживаться. Он запрокинул голову и звонко, искренне расхохотался. Смеялся он так, будто не было в его жизни ничего веселее, чем этот взбешённый, дрожащий от злости мальчишка в его собственной футболке, с такой неподдельной, детской обидой в голосе. — Кашин, я же это говорю не из-за того, что я тебя хочу, а чтобы ты есть нормально начал. — Выдавил он сквозь смех, утирая выступившую слезу. — Хотя насчёт первого я ещё бы подумал. — Завались! — рявкнул Данила, наконец остановившись и уперев руки в бока. Руслан, всё ещё улыбаясь, отодвинул свою кружку от края стола и, чуть склонив голову, посмотрел на Данилу снизу вверх. Улыбка его стала мягче, но глаза остались всё теми же — внимательными. — Ладно, если закончили с завтраком, то нам пора ехать. — Вставая из-за стола, сказал кареглазый, забирая посуду. Данила нахмурился, всё ещё переваривая и утреннюю перепалку, и резкий переход от «я бы тебя на весу» к «пора ехать». Он потянулся за своей кружкой, но шатен уже успел убрать и её. — Куда ехать? Сегодня вообще-то воскресенье, Тушенцов. Может, у вас в криминальном мире выходных нет, но у нормальных людей есть. Я вообще-то планировал выспаться и желательно подальше от тебя. Руслан хмыкнул и, повернувшись к раковине, принялся ополаскивать тарелки. — Ты и так проспал почти до полудня, и клуб — это тебе не школа, выходных там нет. И раз уж ты теперь живёшь у меня и ездишь со мной везде, значит, поедешь и сегодня. Заодно можешь шмотки себе новые у меня взять. — Подмигнув, вымолвил кареглазый. Данила поднялся, сунул руки в карманы штанов и угрюмо уставился в окно. Ехать младшему никуда не хотелось, особенно в этот чёртов клуб. Но возражать смысла не было: Руслан ясно дал понять, что одного его не оставит, и он действительно не мог оставаться в квартире один. «Безопасно» не значило «удобно», теперь это означало «под присмотром». Но больше всего его бесила даже не поездка. Его бесила перспектива снова лезть в чужой шкаф. Снова натягивать на себя чужие вещи, которые, как назло, сидели идеально, будто их специально под него подбирали. И от этого было только хуже. Ему до чёртиков надоело ходить в шмотках Руслана. Не потому, что они были плохими, а потому, что они были не его. Каждая футболка пахла чужим кондиционером и одеколоном. И он, Данила, в этом всём выглядел как бедный родственник, которого приодели из жалости. Как потерявшийся щенок, которого отмыли и сунули в хозяйскую корзину, даже не спросив, хочет ли он там быть. Он ненавидел просыпаться каждое утро с мыслью, что даже футболка на нём не его. Что всё, от носков до кроссовок, ему дали. Дали, потому что своего не осталось. И это напоминало ему, кто он такой на самом деле: должник, пешка, человек без прошлого и без будущего, который живёт в чужом доме и носит чужую одежду. — Ладно, — выдавил голубоглазый наконец, разворачиваясь к выходу. — Дай мне десять минут: я в душ и переоденусь. — Десять минут? — Старший обернулся и вытер руки полотенцем. — Я думал, ты полчаса в ванной просидишь, раз наконец-то дорвался до нормальной сантехники. — У вас, богатых, может, и принято по часу в душе торчать, а я не такой, — огрызнулся рыжеволосый, но уже без прежней злости. — Чем быстрее уедем, тем быстрее приедем. — Кинул младший, направляясь в ванную. Через десять минут Данила действительно вышел в коридор в других вещах и уже не в тапочках, а в кроссовках, которые он так же откопал в гардеробной, явно какого-то бренда, но хотя бы его размера. Руслан стоял в гостиной, просматривая что-то в телефоне. Услышав шаги, он поднял взгляд, окинул его фигуру и одобрительно хмыкнул: — Ну вот, другое дело, а то ходишь как сирота казанская. Даже смотреть на тебя приятней стало. — Я не для тебя одевался, — буркнул Данила, поправляя ворот футболки. — Просто не хотелось позориться перед твоими людьми, у меня, знаешь ли, репутация. — У тебя? Репутация? — Кареглазый убрал телефон в карман и усмехнулся. — Это та самая, где ты блюёшь в туалете или где с бандитами дерёшься? — Пошёл ты. — Младший направился к выходу, на ходу закатывая рукава ветровки. Тушенцов хмыкнул, но ничего не ответил. Подхватил ключи с тумбочки и двинулся следом, но у двери он на секунду задержался, пропуская Данилу вперёд, и добавил уже в спину. — В машине веди себя прилично. Не ругаться, не материться и особо меня не бесить. — На пальцах начал перечислять шатен. — Я, конечно, понимаю, что это всё твои любимые занятия, но хоть на полчаса сделай вид, что ты меня терпишь. — Хорошо, — неожиданно спокойно ответил рыжеволосый. — Сделаю вид, что тебя нет. Руслан хмыкнул, усмехнувшись в ответ, и, покачав головой, открыл входную дверь, жестом предлагая Даниле выйти первым. Тот, не заставляя себя ждать, шагнул на лестничную площадку, оставив за спиной тишину квартиры. Они спустились в зеркальном, с мягкой подсветкой лифте и вышли в подъезд. Данила, который до этого момента вообще не видел дома снаружи, шагнул за порог и замер. Двор, в который они вышли, был не просто двором, это был закрытый внутренний периметр элитного жилого комплекса. Никаких тебе бабушек на лавочках и ржавых «Жигулей» у подъезда. Всё было вылизано до блеска: ровный асфальт, аккуратные газоны с какой-то декоративной травой, которая зеленела даже в ноябре, детская площадка с дорогим резиновым покрытием и ни одной ржавой качели. Руслан тем временем уже нажал кнопку на ключе, и чёрная машина у подъезда мигнула фарами. Он обернулся через плечо, ожидая, что Данила поплетётся к задней двери, но тот, ещё пару секунд постояв на ветру, вдруг решительно направился к передней. Рванул ручку, плюхнулся на сиденье и захлопнул дверь с громким, уверенным стуком. Шатен, уже успевший усесться за руль, замер. Потом медленно, очень медленно повернул голову и уставился на Данилу с чеширской улыбкой. — А говорил от одного моего присутствия тошнит, — кинул кареглазый, и в его голосе зазвенела та самая, знакомая до зубовного скрежета насмешка. — Признай, Кашин: я тебе уже не так противен и ты уже начинаешь ко мне привыкать. — Почти промурлыкав, вымолвил шатен. Данила, который до этого спокойно пристёгивался, замер. Пальцы застыли на ремне безопасности, а в глазах вспыхнуло раздражение. — Чего?! — Младший резко повернулся к нему. — Привыкаю? Я никогда не привыкну к тебе, Тушенцов, это уж точно. — Выплюнул младший. Кареглазый только шире улыбнулся и завёл двигатель. Данила, всё ещё кипя, резко отстегнулся и схватился за ручку двери, явно намереваясь выскочить и пересесть назад, но Руслан, не сводя с него насмешливого взгляда, нажал кнопку блокировки. Замки тут же щёлкнули, и ручка под пальцами голубоглазого осталась неподвижной. — Открой, — процедил младший сквозь зубы, не оборачиваясь. — Не-а, — лениво протянул кареглазый, поправляя зеркало заднего вида. Данила дёрнул ручку ещё раз, уже без надежды, и резко, с детским психом откинулся на спинку сиденья, скрещивая руки на груди. В салоне повисла звенящая тишина, но Руслан, казалось, наслаждался ею. Он спокойно вырулил на проспект и даже не смотрел в сторону пассажира. Кашин же посидел так минуту, буравя взглядом лобовое стекло, а потом, всем своим видом показывая, что ему плевать, достал из кармана телефон. Дорога проходила спокойно. За окном плыл серый, заспанный Питер, а голубоглазый время от времени бросал короткие взгляды на водителя. Тот сидел расслабленно, одной рукой держа руль, а второй лениво перебирая что-то на сенсорной панели. Но минут через пятнадцать Данила наконец заметил, что пейзаж за окном стал каким-то не тем. Вместо знакомых переулков, ведущих к клубу, они выехали на широкую магистраль, уходящую в центр города. Парень нахмурился и наконец оторвался от телефона. — У тебя разве клуб в центре? — покосившись на парня, язвительно спросил младший. Руслан продолжал смотреть на дорогу, но в уголках его губ затаилась та самая усмешка, от которой у Данилы обычно сводило скулы. — Мы не в клуб едем, — ответил спокойно кареглазый, и в его словах было столько безмятежности, что Данила на секунду опешил. — То есть ты... ты меня обманул? — Голубоглазый развернулся к шатену всем корпусом, забыв про телефон, и из последних сил пытался не начать ругаться. Старший пожал плечами, ничуть не смутившись: — Ну, «обманул» — громко сказано. Скорее, не уточнил маршрут. — Ухмыляясь, поправил кареглазый. — Охренеть, — выдохнул младший и откинулся на спинку сиденья. — Ты похитить меня решил? Или на органы продать? — Не переживай, Кашин, органы твои мне не нужны, — успокоил кареглазый, театрально задумываясь. — Ну хотя, смотря ещё какие. Данила закатил глаза и уже открыл рот, чтобы выдать что-то едкое, но тут машина плавно свернула в крытый паркинг огромного торгового центра. Вокруг замелькали ряды припаркованных автомобилей, светящиеся указатели, и Руслан, не обращая внимания на кипящего пассажира, аккуратно втиснулся на свободное место и заглушил двигатель. — И зачем ты меня сюда притащил? — злобно буркнул рыжеволосый. Руслан отстегнулся, вытащил ключ зажигания и только после этого соизволил на него посмотреть. Выражение лица у него было такое безмятежное, будто они не посреди паркинга, а на пикнике. — Дома продукты закончились, — незаинтересованно отмахнулся старший, поправляя волосы. — Заодно и тебе вещей купим. Данила замер на полуслове, а потом развернулся к нему всем корпусом: — Тушенцов, ты совсем уже охренел? — Голубоглазый возмущённо покачал головой. — Я тебе не кукла, чтобы ты меня наряжал! Можешь сам идти, но я отсюда не выйду. — Уже чуть ли не крича, кинул младший. Шатен выслушал эту тираду с абсолютно каменным лицом, а потом просто открыл свою дверь и вышел из машины. Данила, всё ещё кипя, смотрел на него через лобовое стекло. Старший одёрнул кофту, поправил воротник и, прежде чем захлопнуть дверь, наклонился и заглянул в салон. — Кашин, если ты скажешь ещё хоть слово о том, что тебе ничего не нужно, я прямо сейчас включу проживание в моей квартире в твой долг. Вместе с коммунальными услугами, стиркой и амортизацией дивана. И тогда ты точно до конца своей жизни бок о бок со мной проживёшь. Данила задохнулся от возмущения, резко отстегнулся и выскочил из машины вслед за ним. — Думаешь, раз ты весь из себя, то можешь... — начал младший, хлопая дверью, и тут же осёкся. В голове что-то щёлкнуло. Долг. Точно. После всего того ада в казино, где его накачали наркотой и как он полночи блевал в туалете, он совершенно, напрочь забыл о том, с чего всё началось, долг. Руслан уже сделал несколько шагов в сторону лифта, но Данила нагнал его и схватил за рукав. — Стой... — Он запнулся, пытаясь сформулировать мысль. — За ту запись ты обещал списать половину долга. Ты же её списал? Руслан обернулся и посмотрел на младшего сверху вниз, на руку, всё ещё сжимающую его рукав, и вдруг почти по-доброму улыбнулся. Шатен не стал одёргивать рукав, вместо этого с неожиданной осторожностью накрыл чужую ладонь своей и чуть сжал пальцы, придерживая их на своём запястье. Голубоглазый вздрогнул от этого жеста, но руку не отдёрнул. — Списал, Кашин, — сказал кареглазый негромко, глядя ему прямо в глаза. — И половину, как обещал, и ещё процентов двадцать сверху — за моральную компенсацию. Данила стоял, не двигаясь. Он чувствовал чужую ладонь поверх своей и то, как большой палец Руслана едва заметно гладит его костяшки, и внутри у него творилось что-то неописуемое. Голубоглазый простоял пару секунд, не двигаясь, а потом случилось то, чего шатен явно не ожидал. Лицо Данилы, обычно напряжённое и хмурое, вдруг осветилось улыбкой. Не кривой усмешкой и не саркастическим оскалом, а настоящей, широкой, почти детской улыбкой, от которой у него на щеках проступили ямочки. Глаза, вечно прищуренные от усталости или злости, распахнулись и засияли так, что в бетонном полумраке паркинга, казалось, стало светлее. И в этом свете, в этой искренней, неожиданной улыбке, в этих распахнутых глазах и в этих ямочках на щеках, о существовании которых Руслан даже не подозревал, было что-то такое, от чего у него вдруг перехватило дыхание. Он стоял и смотрел, забыв убрать руку, забыв, что вообще собирался идти в магазин. Тушенцов смотрел на младшего, а перед глазами стояло солнце, которое он так редко видел в Питере и которое так редко появлялось в его собственной жизни. Солнце, которое сейчас улыбалось ему с лица загнанного, измученного мальчишки. Данила же, кажется, даже не замечал произведённого эффекта. Он всё ещё не верил до конца, но уже не мог сдерживать эту дурацкую, непрошеную улыбку. Кареглазый понял, что всё ещё держит младшего за руку, и поспешно убрал ладонь. Отвёл взгляд, чувствуя, как кончики ушей предательски теплеют, и, чтобы скрыть это, привычным жестом взъерошил рыжие пряди Данилы, чуть нежнее, чем обычно. — Хватит так сиять, а то ослепну, — буркнул старший, разворачиваясь к лифту. — Пошли уже, а то люди подумают, что я тебе не долг списал, а предложение сделал. Данила поперхнулся воздухом и закашлялся, уставившись на шатена. — Ты можешь хоть раз в жизни обойтись без своих дурацких шуток? — Он нагнал Руслана у лифта и заглянул ему в лицо, всё ещё улыбаясь, но уже с привычной ноткой возмущения. — Я тут вообще-то пытаюсь осознать, что почти свободен, а ты, как всегда, мерзости какие-то говоришь. Руслан, не оборачиваясь, нажал кнопку вызова лифта и хмыкнул. — «Почти свободен» — ключевое слово. Ты всё ещё должен мне и живёшь в моём доме, так что не расслабляйся. А то, знаешь ли, у меня на тебя большие планы. — Какие ещё планы?! — взвился младший, но осёкся, заметив, что шатен косится на него с той самой усмешкой, от которой хотелось то ли запустить в него чем-то тяжёлым, то ли провалиться сквозь землю. — Узнаешь, — коротко бросил Тушенцов и шагнул в открывшийся лифт. — Идём, солнечный. Супермаркет встретил их ярким, почти стерильным светом, от которого у Данилы сразу же заломило в висках. В его жизни походы за продуктами всегда были чем-то вроде военной операции: короткий список на обрывке бумаги, строго ограниченный бюджет в кармане и вечное пересчитывание мелочи на кассе. Здесь же всё было по-другому. Огромные, уходящие к самому горизонту ряды полок, забитых до отказа, гул тележек, смешивающийся с приглушённой музыкой из динамиков, и ценники, на которые он старался не смотреть, потому что каждое число там было больше того, что парень привык тратить на неделю. Руслан взял тележку и двинулся вперёд с уверенностью человека, который явно никогда в жизни не считал копейки. Данила поплёлся следом, засунув руки в карманы штанов, и старался не озираться слишком уж заметно. Следующие полчаса младший только и успевал наблюдать за тем, как кареглазый закидывал в тележку всё, что ему хоть как-то приглянулось. Но всё это «приглянулось» состояло из дорогих деликатесов, половины из которых Кашин даже не знал названий. В овощном отделе Руслан вдруг остановился. Данила, задумавшись, едва не врезался ему в спину. Шатен смотрел на прилавок с ягодами, судя по его надменному виду, явно пытаясь отыскать там золотые фрукты. Голубоглазый же с нескрываемой скукой стоял поодаль, всем своим видом пытаясь показать, что он не с этим человеком. Но в какой-то момент его взгляд упал на крупную, глянцевую клубнику. Она лежала в аккуратном пластиковом лотке, ярко-алая, блестящая под холодным светом ламп, и выглядела так, будто её только что сорвали с грядки. Данила смотрел на неё и не мог отвести взгляд. В голове всплыла старая, почти стёртая временем картинка: кухня в коммуналке, тусклый свет, мамины руки, ставящие на стол миску с клубникой. «Мы с тобой заслужили, сынок», — говорила она, смеясь. Парень помнил, как они ели её вместе, одну ягоду на двоих, растягивая удовольствие, и как мама убирала свою половину на завтра, а он свою съедал сразу. Этот запах, такой знакомый с детства, сейчас ударил ему в ноздри и заставил замереть рыжеволосого на месте. — Хочешь? — Голос Руслана прозвучал неожиданно близко. Голубоглазый вздрогнул и тут же отдёрнул взгляд от прилавка, будто его застали за чем-то постыдным. Шатен стоял рядом, опираясь на ручку тележки, и смотрел на него с тем самым выражением, которое Данила уже начинал ненавидеть. — Ничего я не хочу, — буркнул младший, сунув руки ещё глубже в карманы. — Ещё не хватало, чтобы ты меня как ребёнка клубникой задабривал. — Ясно, — коротко бросил шатен, и Данила уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но не успел. Руслан взял лоток с клубникой и молча положил его в тележку и покатил тележку дальше, как будто ничего не случилось. Данила застыл на секунду, чувствуя, как внутри борются злость и непонимание, но потом поплёлся следом, сжимая руки в карманах. Оставшуюся часть похода он демонстративно молчал, стараясь не смотреть ни на тележку, ни на Руслана, но запах клубники преследовал его до самой кассы. И только там он всё же сорвался. Увидев, как кассирша тянется к этому злополучному лотку, Данила вдруг начал спорить с шатеном. Он не мог объяснить, почему так взбесился. Не из-за цены, не из-за самой ягоды, а из-за того, что Руслан, кажется, вообще не слушал, что ему говорят. Кашин тыкал пальцем в лоток, мотал головой, и каждое его движение было резким, дёрганым, полным возмущения. Он словно пытался доказать что-то — то ли Руслану, то ли самому себе. Что он не просил, что ему не нужно, что это дурацкое проявление заботы только злит его, а не трогает. Тушенцов же просто стоял рядом, опираясь на ручку тележки, и смотрел на этот спектакль с абсолютно каменным лицом. Он не перебивал, не комментировал, даже не менял позы, просто ждал, когда Данила выдохнется. Кассирша, женщина средних лет с уставшим лицом, переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, что происходит. Данила снова что-то бросил в сторону Руслана, резко, почти зло, но шатен ничего не ответил. Лишь подтолкнул лоток в сторону кассирши, призывая её продолжать. Младший задохнулся от возмущения, но спорить с женщиной, которая всего лишь делала свою работу, не стал. Просто отвернулся, скрестил руки на груди и уставился в стену, всем своим видом показывая, что он здесь ни при чём. Кареглазый спокойно оплатил покупки, сложил пакеты в тележку и покатил её к выходу. Как только парни оказались возле какого-то бутика, Данила чуть ли не с кулаками отказался заходить внутрь, поскольку участвовать в этом цирке он был вообще не намерен. Он встал как вкопанный у входа, скрестил руки на груди и всем своим видом дал понять: дальше этой плитки на полу он не шагнёт. Руслан, который уже взялся за ручку двери, обернулся и наткнулся на этот молчаливый бунт. — Ладно, — бросил шатен, замечая упрямство парня. — Стой здесь. — кивнул старший и зашёл внутрь. Данила так и остался снаружи, привалившись плечом к витрине, за которой красовались манекены в наглаженных рубашках. Он чувствовал себя дураком, но это было лучше, чем чувствовать себя марионеткой. Он стоял и смотрел сквозь витрину на своё отражение. Там, за стеклом, красовались манекены в идеально сидящих рубашках. А он сам, в чужой футболке и чужих кроссовках, выглядел как бедный родственник, которого привезли в город и бросили у входа. Младший перевёл взгляд на свои руки: пальцы всё ещё дрожали, но уже не от слабости, а от напряжения. Он ненавидел это, ненавидел свою беспомощность, свою гордость, свою неспособность просто принять помощь без ощущения, что ему плюнули в душу. И от этой мысли внутри всё закипало с новой силой. Ему не нужны были подачки Руслана и тем более эта чёртова «забота», от которой он не знал, куда деваться. Ему нужно было только одно — чтобы его наконец оставили в покое и чтобы дали самому решать, что ему нужно, а что нет. Но Руслан снова всё сделал по-своему. И он, Данила, опять оказался в роли того, кто не имеет права голоса. Он резко отлепился от витрины и, даже не оглянувшись на вход в магазин, быстрым шагом направился к эскалаторам и спустился вниз, туда, где располагался цокольный этаж и выход к крытой парковке. Внутри всё ещё клокотало, и он не знал, что делать с этой злостью. Хотелось то ли закурить, то ли заорать, то ли просто сбежать. Но сбежать он не мог, далеко не уйдёшь, да и Руслан, скорее всего, сразу бы заметил. Но отойти подальше, глотнуть воздуха, который не пахнет чужими духами и чужими деньгами, было необходимо. На парковке было прохладно и тихо. Где-то вдалеке шуршали шины, эхом разносились шаги редких прохожих. Данила уже собирался просто постоять у бетонной колонны, переводя дух, как вдруг заметил её. В углу, у самого входа с улицы, сидела старушка. Маленькая, сухонькая, а перед ней стояли горшочки с цветами. Кашин сам не понял, зачем подошёл, из любопытства или просто отвлечься. Голубоглазый присел на корточки перед горшочками, разглядывая цветы, и вдруг поймал себя на мысли, что уже много лет не видел домашних растений. В коммуналке у мамы всегда был целый подоконник: герань, декабрист, алоэ, какая-то вьющаяся хрень, которая оплетала решётку. В детстве он думал, что это просто цветы, а теперь, глядя на свою жизнь совсем по-другому, вдруг понял, что это была единственная радость, которую она могла себе позволить. — Молодой человек, — вдруг произнесла бабушка, и Данила вздрогнул от неожиданности. Голос у неё был тихий, надтреснутый, но удивительно тёплый. — Посмотри, какой цветочек, тебе бы очень пошёл. Ты, наверное, девушке или маме своей подарить хочешь? Данила замер и медленно покачал головой, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Извините, у меня с собой нет денег. — Стыдливо вымолвил голубоглазый, почесывая затылок. — Я пойду. Он уже начал подниматься, но старушка вдруг подалась вперёд и ухватила его за рукав. — Стой, сынок, я же не за деньги. Ты посмотри на себя, красивый парень, а глаза такие грустные. У меня дома этих цветов целая оранжерея, все подоконники заставлены, балкон уже ломится. Я сюда прихожу не столько продать, сколько раздать в хорошие руки. Одним цветком больше, одним меньше — для меня ничего не поменяется. А тебе, глядишь, радость будет. Данила замер на полусогнутых, чувствуя, как внутри что-то предательски дрогнуло. Он смотрел на бабушку, на её морщинистые руки, всё ещё державшие его за рукав, на горшочки с цветами, расставленные на клеёнке, и не знал, что ответить. С одной стороны, брать чужое просто так было не в его правилах, с другой отказать этой старушке казалось почти преступлением. — Да что вы, не нужно… — пробормотал он, но бабушка уже совала ему в руки маленький глиняный горшочек с нежно-розовой орхидеей. — Нужно, нужно. Цветок тебе в самый раз, будет радовать. Данила стоял с горшочком в руках и чувствовал себя полным идиотом. Не в плохом смысле, скорее растерянным. Он не привык, чтобы ему давали что-то просто так, без подвоха, без скрытого умысла. А тут орхидея, нежная, розовая, с тонкими лепестками, которые дрожали от малейшего движения. Он смотрел на неё и не знал, что делать. — Спасибо, — выдавил он наконец, и голос его прозвучал глухо, почти надломленно. — Правда, спасибо. У моей мамы тоже было много цветов, она их очень любила. Старушка ничего не ответила, только понимающе улыбнулась, как улыбаются люди, которые прожили долгую жизнь и уже научились распознавать чужую боль без слов. Данила на секунду задержался, встретившись с ней взглядом, и расплылся в благодарной улыбке. Голубоглазый осторожно, почти двумя пальцами, поправил один из лепестков орхидеи, чувствуя, какой он прохладный и живой на ощупь.  Потом, спохватившись, что так и замер посреди прохода, коротко кивнул бабушке и пошёл к машине. Горшочек нёс перед собой, как что-то хрупкое и ценное, оберегая от случайных толчков и сквозняков. И всю дорогу до парковки, пока шагал мимо бетонных колонн и припаркованных машин, на его лице держалось странное, почти забытое выражение. Не улыбка даже, скорее её тень, но глаза, те самые, которые бабушка назвала грустными, сейчас смотрели иначе. Как будто этот маленький розовый цветок в глиняном горшочке напомнил ему о том, что он уже почти забыл. Машина стояла на том же месте, где они её оставили, но возле неё уже возвышался Руслан. Стоял, привалившись плечом к капоту, скрестив руки на груди, и вид у него был, ну просто вылитый: «Ты где шлялся?». Данила, завидев эту картину, даже не замедлил шаг. Только фыркнул под нос и подошёл ближе. — Кашин, ты вообще в своём уме? — начал старший, едва парень оказался в зоне слышимости. — Ты почему трубку не берёшь? — Не слышал, — небрежно отмахнулся Данила, даже не глядя на него. Он прошёл мимо шатена к задней дверце, дёрнул ручку и замер. Заднее сиденье было забито пакетами. Продукты, вещи — всё это громоздилось в таком количестве, что не то что сесть, пальца просунуть было некуда. Этот завал на заднем сиденье выглядел слишком уж подозрительно, из-за чего голубоглазый недовольно цокнул языком, захлопнул дверцу и молча направился к переднему сиденью. Руслан проводил его взглядом, и тут его глаза наконец зацепились за горшочек в руках младшего, заставляя слегка приподнять бровь. — Ты где это взял? — Не твоё дело, — буркнул Данила, уже взявшийся за ручку передней двери. — Кашин, — в голосе Тушенцова прорезалась та самая ленивая насмешка, от которой у Данилы обычно болела голова, — у тебя там что, тайный поклонник? Или ты сам решил флористикой заняться? — Я сказал, не твоё дело, — повторил Данила, усаживаясь на переднее сиденье и пристёгиваясь. Орхидею он аккуратно поставил на колени, придерживая обеими руками, как величайшую драгоценность. Руслан покосился на цветок, потом на Данилу, потом снова на цветок и неодобрительно хмыкнул. — Ну-ну. Только попробуй притащить в мой дом какую-нибудь заразу. Пыльцу там, мошек или что у этих растений бывает. Я не для того квартиру вылизывал, чтобы ты мне там теплицу развёл. Данила даже не повернул головы, но глаза его опасно блеснули. — А может, мне в твоей квартире вообще ничего нельзя? — огрызнулся он. — Может, мне ещё и дышать с осторожностью, чтоб углекислый газ мебель не попортил? — Я бы на твоём месте не язвил, — спокойно парировал Руслан, заводя двигатель. — Это вообще-то мой дом. И я просто предупредил, больше никакой живности. Никаких кактусов, фикусов и прочей дряни. А эту свою ботаническую любовь будешь сам поливать, я к ней пальцем не прикоснусь. — И не надо, — фыркнул рыжеволосый. — Сам справлюсь. Только попробуй её тронуть. Я тебе так двину, что сам в горшке окажешься. — Процедил младший, покрепче сжимая горшочек, и отвернулся к окну. Руслан вырулил с парковки, бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида и перестроился в левый ряд. Данила сидел рядом, отвернувшись к окну, и всем своим видом показывал, что не намерен продолжать разговор. В руках он всё ещё сжимал этот дурацкий горшочек, так бережно, будто держал не орхидею, а хрустальный шар. Кареглазый ничего не сказал, смотрел на дорогу, иногда косился на пассажира и думал. С одной стороны, он действительно смирился с тем, что Кашин вечно притаскивает в его жизнь какую-то фигню. Сначала самого себя со своими долгами и истериками. Потом свои обиды, свои колкости, а теперь ещё и цветок. С другой стороны, было в этом что-то почти неправильное. Даня, который вчера орал, что ему ничего не нужно, что все его подарки — подачки, что он ничего не возьмёт, сейчас сидит с цветком на коленях и смотрит на него так, будто это величайшая драгоценность. И, возможно, так оно и было. Потому что в жизни Данилы было слишком много «взял — отдай». Слишком много условий, слишком много долгов, слишком много людей, которые протягивали руку только затем, чтобы потом предъявить счёт. Он привык к этому так же, как привык к серому питерскому небу и вечной сырости в коммуналке. Привык не ждать подарков. Привык не верить в бескорыстие и ощетиниваться в ответ на любую заботу, потому что забота в его мире всегда имела цену. И Руслан вдруг понял, что не хочет портить этот момент. Он отвернулся к дороге, прибавил громкость музыки, и машина покатила дальше. За окном плыл серый Питер, и в его привычной, унылой красоте было что-то успокаивающее. Данила смотрел на проплывающие мимо дома, на мокрые тротуары, на прохожих, кутающихся в шарфы, и думал о том, что, наверное, всё не так уж и плохо. Что, наверное, можно иногда позволять себе маленькие радости. Что, наверное, можно иногда принимать подарки, не ожидая подвоха. И что, наверное, можно иногда верить людям, хотя бы таким, как та бабушка на парковке. Данила перевёл взгляд обратно на орхидею. Лепестки дрожали в такт движению, и он поправил горшочек, устраивая его поудобнее. В голове почему-то всплыли мамины слова, те самые, что она часто повторяла, пересаживая свои бесконечные фиалки: «Цветок, он как душа, Даня. За ним ухаживаешь — он цветёт, забудешь — зачахнет. Но даже если совсем пропадёт, всегда можно посадить новый. Главное, чтобы руки были тёплые и сердце не каменное». Он тогда не понимал, к чему она это говорит. Просто сидел рядом, болтал ногами и смотрел, как мамины пальцы, испачканные в земле, бережно утрамбовывают почву вокруг очередного ростка. А теперь, спустя столько лет, эти слова вдруг всплыли из глубины памяти, такие ясные и чёткие, будто мама прошептала их ему прямо в ухо. И только теперь он понял, что она говорила не про цветы. Она говорила про него и про свою любовь, которую вкладывала в каждый горшочек, в каждую фиалку, в каждую попытку сделать их маленькую коммунальную жизнь хоть чуточку красивее. Про то, что даже когда всё идёт прахом, даже когда денег нет и когда весь мир, кажется, отвернулся, можно вырастить что-то живое.