Gilded Cage

После того ракового похода в магазин прошло две недели. Две недели, за которые Данила, кажется, успел возненавидеть эту квартиру ещё сильнее и одновременно привыкнуть к ней до той странной степени, когда чужие стены уже не кажутся враждебными, а просто остаются чужими. Хотя причина, по которой голубоглазый еще терпел эти стены, была в том, что Руслана почти не было дома. Он уходил рано утром, когда Данила ещё спал, и возвращался поздно ночью, когда тот уже лежал в кровати, уставившись в потолок. Конечно, иногда они пересекались на кухне, но младший предпочитал игнорировать чужое присутствие, да и шатена на удивление это не так сильно тревожило, поэтому они молча расходились по разным углам, как два зверя, которые поделили территорию и стараются не мешать друг другу. За все эти две недели Кашин не выходил на работу. После того как парни приехали домой, Руслану кто-то позвонил. Он бросил пакеты прямо на пороге, даже не разувшись, и быстрым шагом направился в спальню, явно для того, чтобы Данила не слышал его деловые переговоры. Дверь за ним закрылась неплотно, и до кухни доносился только приглушённый, низкий голос. Тушенцов говорил сухо, отрывисто, иногда замолкал, слушая собеседника, лишь иногда повышал тон. К сожалению, как бы младший ни старался, но слов было не разобрать, но интонация была такая, с которой он разговаривал только с Давидом или с кем-то из своих людей. Голубоглазый остался в коридоре один, глядя на эти чёртовы пакеты, которые теперь валялись у входа, как бесхозные мешки. Он постоял с минуту, сверля их взглядом и чувствуя, как внутри закипает раздражение. Ну конечно, Тушенцов бросил всё и ушёл, оставив его самого разбираться со всеми этими мешками. Как будто он, Данила, был ему не то домработницей, не то складским рабочим. Он цокнул языком, пробормотал что-то вроде «ну и мразь», аккуратно поставил на пол горшочек с орхидеей и всё же, подхватив пакеты, потащил их на кухню. Но на стол пакеты парень поставил с таким грохотом, что бутылка с оливковым маслом жалобно звякнула о столешницу. Рыжеволосый просто бросил всё как есть, вперемешку, пакет на пакете, и отошёл на шаг, любуясь делом рук своих. Пускай теперь Тушенцов сам со всем мудохается, а он, Данила Кашин, будет лежать на диване и плевать в потолок. Хоть в чём-то он сегодня победил. Парень уже собирался уходить к себе в комнату, как вдруг запнулся за еще один пакет, предназначенный специально для него. Данила замер, глядя на него сверху вниз, и тут же брезгливо скривился. Младший не стал разглядывать, что там внутри. Просто слегка, почти лениво, пнул пакет носком кроссовки, не сильно, а так, чисто обозначить. Тот проехался пару сантиметров по полу и замер, даже не завалившись. И этого хватило, голубоглазый уже развернулся и пошёл прочь. К этим вещам он точно никогда не притронется, пускай лучше Тушенцов этими тряпками стол вытирать будет, а Данила и в своих обносках походит. Он забрал с тумбы в коридоре свой горшочек с орхидеей, который так и оставил там, когда разбирался с этими дурацкими пакетами, и аккуратно, двумя руками, отнёс его к себе. Поставил на подоконник, поправил листья и провёл пальцем по краю глиняного бортика. Пожалуй, это была единственная вещь, что его искренне радовала в этой проклятой квартире. Затем младший, не раздеваясь, завалился на кровать, включил телевизор, убавил звук почти до минимума и просто лежал, глядя в потолок и думая о том, как ему это всё надоело. Через какое-то время Данила услышал звук хлопнувшей двери. Руслан опять куда-то ушёл. Голубоглазый фыркнул и перевернулся на другой бок. Вечером, когда шатен вернулся, он без стука зашёл в комнату и с порога, нагло и бесцеремонно, заявил, что Даниле пока нельзя появляться в клубе. Там какие-то разборки, что-то связанное с людьми Евгения и сливом информации, и лучше пересидеть дома. Кашин тут же взвился. Он и так ненавидел эту квартиру и своё положение, а тут ещё и долг. Долг, который нужно выплачивать, чтобы наконец вырваться отсюда, чтобы перестать быть обязанным. А теперь что? Опять сидеть и ждать? Хоть Руслан и сказал, что пока он не работает, долг расти не будет, но младшего это не успокоило. Ему не нужны были эти «льготы», если ему опять придётся находиться в преступном мире, когда он так мечтает о свободе. В тот вечер они сильно поругались. Данила кричал, что ему плевать на разборки, плевать на Евгения, плевать на всё, что он хочет уже отработать своё и забыть этот дом как страшный сон. Руслан отвечал сухо и жёстко, не повышая голоса, но каждое его слово било наотмашь. И когда Данила уже и вправду начал перегибать палку, старший не выдержал. Сам, наверное, не понял, как это вырвалось, но сказал то, что добило Кашина окончательно. Что-то про то, что он должен быть благодарен, что он не отрабатывает свой долг проституцией, и то, что он сам докатился до всего этого и теперь торгуется. А потом, уже явно на взводе, кареглазый добавил то, чего Данила не ожидал услышать даже от него. Про то, зачем он вообще брал эти деньги. Что, видимо, ему не хватило на очередную дозу наркоты, а теперь он придуряется и строит из себя святого, который никогда не употреблял. Именно поэтому, мол, и влез в долги — потому что сам такой. Это было слишком даже для Руслана. Даже после всего, что между ними было. Эти слова ударили под дых сильнее, чем любое «ты никто» или «ты здесь из жалости». Потому что это была не просто злость, не просто попытка поставить его на место. Это был плевок в душу, в душу, которую Данила и так считал растоптанной. В голове что-то щёлкнуло, и мир на секунду сузился до одной точки — наглой, усталой физиономии напротив. И прежде чем младший успел осознать, что делает, его кулак уже летел вперёд. Удар пришёлся Руслану прямо в скулу, хлёсткий, резкий, вложенный всем телом. Голова шатена дёрнулась в сторону, и он пошатнулся, хватаясь за косяк двери. В комнате повисла звенящая, оглушительная тишина. Данила стоял, тяжело дыша и глядя на свою сжатую, всё ещё подрагивающую руку, и сам не мог поверить в то, что только что сделал. Костяшки горели, в висках стучало, а внутри разливалась странная, горькая пустота, ни торжества, ни облегчения, только шок пополам с осознанием, что обратной дороги нет. Руслан медленно выпрямился, коснулся пальцами покрасневшей скулы и провёл по ней, будто проверяя, не разбита ли кожа. И в этот момент Тушенцов, кажется, осознал, что перешёл черту, на его лице промелькнуло что-то похожее на запоздалое раскаяние, но вместо того чтобы извиниться или хотя бы смягчить тон, он просто развернулся и вышел из комнаты. После этой ситуации прошло две недели, две недели глухой, напряжённой тишины, в которой никто из них так и не произнёс ни слова. Данила даже не мог вспомнить, когда в последний раз видел Руслана, тот стал почти призраком в собственном доме. Уходил до рассвета, возвращался глубокой ночью, и даже шаги его в коридоре стали какими-то бесшумными, будто он боялся нарушить хрупкое, злое перемирие, повисшее в воздухе. Данила тоже старался не выходить из комнаты, когда слышал, что шатен дома. Так и жили: двое в одной квартире, но порознь, как два корабля. Дни тянулись бесконечно. Голубоглазый просыпался, варил себе чай, садился на подоконник и смотрел на серое питерское небо. Ему было плевать на всё. На клуб, на долг, на Руслана, на весь этот дурацкий мир, который, казалось, забыл о его существовании. Иногда он включал телевизор, но не смотрел, чаще всего это был фоновый шум, чтобы не сойти с ума от этой бесконечной, звенящей тишины. Единственное, что ещё имело значение, — орхидея. Она стояла на подоконнике в его комнате, и Данила каждый день подходил к ней, проверял почву, поворачивал горшочек к свету. Это было почти ритуалом. Единственным действием за день, которое имело хоть какой-то смысл. Орхидея была живой, и она зависела от него, может, единственное существо в этом мире, которое в нём нуждалось. Он иногда сидел перед ней по полчаса, просто глядя на белые лепестки, и ему становилось чуть легче. А иногда и вовсе разговаривал с ней. Глупо, конечно, но когда за окном серость, а в квартире пустота, даже цветок становится кем-то вроде собеседника. Он часто вспоминал мамины слова про то, что ухаживать за цветами — значит помнить, что было хорошее, а если помнишь хорошее, значит, и впереди что-то будет. Он смотрел на орхидею и пытался в это поверить. Получалось не очень, но он старался, просто потому, что больше ничего не оставалось. К концу второй недели в дверь неожиданно позвонили. Данила, который в этот момент сидел на диване, тупо глядя на дождь за окном, даже не сразу понял, что это за звук, отвык. В этой квартире если что и звенело, то только его голова. Парень сполз с дивана и поплёлся открывать дверь, на ходу стирая с лица застывшее выражение тоски и пытаясь придать себе более-менее человеческий вид. На пороге стоял Давид с хмурым, уставшим лицом и бумажным пакетом в руках. Он посторонился, пропуская гостя, и тут же на автомате брякнул, даже не поздоровавшись: — Руслана нет. — И тебе привет, Кашин. — Спокойно кинул брюнет, проходя в квартиру. — Я твоего Тушенцова каждый день на работе вижу, не хватало ещё в гости к нему приезжать. — Ко мне? — Данила замер на полуслове, так и не донеся руку до дверной ручки. Он обернулся, и на его лице отразилась такая гамма чувств, что Давид, глядя на него, невольно хмыкнул. Младший часто заморгал, будто пытаясь сбросить наваждение, и неловко отступил вглубь коридора, освобождая проход. — Ну да, я давно хотел заскочить, ещё после того случая в казино, — чуть замявшись, вымолвил старший. — А то тебя тогда еле живого вытащили, а я даже толком не зашёл, а потом и Руслан не пускал. — Кинул парень и тут же осёкся. — То есть, — начал младший, растягивая слова, и его лицо, только что озарённое редкой, почти счастливой улыбкой, дрогнуло. Улыбка не исчезла сразу, она застыла, будто замороженная, и медленно сползла с губ, уступая место чему-то другому. Брови сдвинулись к переносице. Глаза, секунду назад светившиеся теплом, потемнели, и в них зажглась знакомая искра, которая всегда вспыхивала при упоминании Руслана. — Ты хочешь сказать, что этот мудак запер меня здесь, как в одиночной камере, сам шляется непонятно где, а теперь ещё и выясняется, что он тут устроил КПП? Никто не заходит, никто не выходит? Ему что, боязно, что я тут с кем-то снюхаюсь и сбегу? Или это он просто решил, что мне компания не нужна? Давид выслушал эту тираду с абсолютно невозмутимым лицом, а потом, дождавшись, пока Данила выдохнется, вдруг спросил в лоб: — Вы поругались? Кашин осёкся, вскинул бровь, потом скривился так, будто у него внезапно заболел зуб, и направился на кухню. Вся его ярость, только что клокотавшая внутри, вдруг наткнулась на какую-то невидимую стену. — Я с ним перемирие и не заключал, — буркнул голубоглазый, стараясь звучать как можно равнодушнее. Давид лишь усмехнулся и направился следом за парнем. На кухне он по-хозяйски опёрся бедром о столешницу, пока Данила возился с чайником, и, выдержав паузу, заговорил снова. — А что случилось-то? Ну, поругались — это я понял, а из-за чего? — Как можно аккуратней спросил брюнет. Данила дёрнул плечом и принялся разливать чай по кружкам, стараясь не смотреть на Давида. — Из-за всего, — бросил он неохотно, и голос его прозвучал глухо, будто слова приходилось выдирать из горла. — Давид, ты же сам видишь, он всё решил за меня, абсолютно всё. Где я живу, что я ем, во что одеваюсь, даже кого ко мне пускать — и то, блядь, решил. — Данила помолчал, сжимая кружку так, что побелели костяшки, а потом добавил: — Он запер меня тут, как собаку, и каждый день напоминает, что я просто тварь, которую подобрали на улице, и тычут носом в то, что она должна быть благодарна за миску. Вот я и сижу тут, только благодарности что-то не чувствую. Давид выслушал всё это молча, просто стоял, опершись бедром о столешницу, и смотрел на младшего. Его поза оставалась расслабленной, но пальцы правой руки неосознанно постукивали по столешнице — единственный жест, выдававший, что он не так спокоен, как хочет казаться. Когда тишина затянулась и Данила, казалось, уже не ждал ответа, брюнет наконец заговорил. Он выпрямился, перестал стучать пальцами и, чуть склонив голову набок, посмотрел на Кашина долгим, изучающим взглядом. — Знаешь, Кашин... не подумай, что я его защищаю или оправдываю, вовсе нет. Он во многом мудак, это правда. Но твоя ненависть к нему тоже не вся обоснована. — Он чуть отстранился от столешницы и развернулся к рыжеволосому всем корпусом. — Ты сам взял у нас деньги, сам, Даня, тебя никто не заставлял. Это был твой выбор, а ты просто не выплачивал долг месяцами. — Брюнет тыкнул указательным пальцем в сторону парня, собираясь с мыслями. — И то, что случилось в порту, тебе просто не повезло, потому что ты оказался просто не в то время, но это не было его злым умыслом: он тебя туда не заманивал. Давид неожиданно закашлял в кулак и продолжил: — Руслан, конечно, перегнул палку. С тем, что запер тебя и теперь ты в его квартире сидишь без права выйти, — это неправильно, и он, и я это понимаем, но ты пойми, ты чуть не умер. — Он сделал глоток чая, что ему успел сделать Даня, и посмотрел ему прямо в глаза. — А ещё, ты видел убийство, и пусть это было не наше дело, но ты свидетель, ещё и в казино тебя засекли. И теперь тебе действительно нельзя выходить, не только из-за Руслана, а из-за общей обстановки. Кашин, сейчас настолько накалённая ситуация, что даже в нейтралке дышат через раз. — Давид выпрямился, скрестил руки на груди и добавил уже спокойнее: — Я не говорю, что он прав, я говорю, что всё сложнее, чем тебе кажется, Дань. Ты имеешь право злиться, но не забывай, что часть того дерьма, в котором ты сейчас сидишь, — это и твой выбор тоже, не только его. Пойми это, пожалуйста. Давид замолчал, на кухне повисла тишина, и Данила сидел, не шевелясь, глядя в одну точку на стене. Он не торопился отвечать. Да и что тут ответишь? В том, что сказал Давид, была своя правда, потому что это действительно был его выбор. Он медленно поднял глаза на брюнета и заговорил негромко, но очень спокойно. — Я понимаю, что сам влез в это дерьмо и Руслан меня вытащил, не спорю, но это не оправдывает всего остального. Он может сколько угодно оправдывать свой контроль заботой, но я не вещь, и я не могу дышать, когда меня запирают в четырёх стенах. Даже если это ради моей безопасности, это не отменяет того, что я тут задыхаюсь. — Спокойно вымолвил голубоглазый, делая небольшую паузу. — Мне иногда кажется, что он это делает не ради моей безопасности, а просто... просто чтобы развлечься. Наверняка у него, кроме клуба, ничего и никого нет. А тут я — должник, которого можно запирать, контролировать, злить, выводить из себя и смотреть, как он бесится. — Голубоглазый горько усмехнулся, поставив кружку на стол. — Он меня в магазин везёт не для того, чтобы помочь, а чтобы посмотреть, как я опять орать буду. За стол усаживает, чтобы подколоть и посмотреть, как он меня чуть ли до истерики довести может. Он даже тебя, Давид, не пускал, наверное, не потому, что боялся за мою безопасность, а потому, что тогда спектакль станет менее интересным. — Кашин перевёл дыхание, в голосе зазвенела горечь пополам с яростью. — Ты извини, но для меня он так и останется человеком, который сначала сломает, а потом чинит. Деймур выслушал всё это молча, не перебивая. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он отставил кружку с чаем и заговорил: — Может, ты и прав, Дань, и он действительно играет с тобой, — тихо произнёс старший, глядя не на младшего, а в тёмное окно, за которым монотонно моросил дождь. — Знаешь, когда-то давно один человек сказал мне, что мы сильнее всего ненавидим тех, кто заставляет нас чувствовать то, что мы запретили себе чувствовать. Данила больше не знал, что отвечать. Он сидел, уставившись в свою кружку, и слова брюнета всё ещё крутились в голове, как заезженная пластинка. Он не хотел их слышать и тем более в них верить. Но они застряли где-то внутри, как рыбья кость в горле, и не давали спокойно дышать. Может, Давид и был прав. Может, Руслан действительно не играл, а просто не умел иначе. Может, он и правда боялся за него, а не просто запирал, как вещь, но Данила не хотел об этом думать, не сейчас, не после всего. Он слишком долго строил эту стену, чтобы позволить каким-то словам разрушить её. Он презирал Руслана за его контроль, за его власть, за его «я купил» и «сиди дома». И даже если в этом была какая-то доля правды, это ничего не меняло, потому что ненависть была единственным, что у него осталось, — единственным, что давало ему ощущение собственного «я». Данила не заметил, в какой момент они перешли на другую тему. Давид рассказывал про клуб, про то, что там сейчас творится за его стенами. Как оказалось, Евгений опять начал мутить воду, перекупил какого-то перевозчика, и теперь половина маршрутов через порт встала, а вторая половина вообще под угрозой, и даже «Кресты», которые обычно сидят тихо, зашевелились и теперь выжидают, на чью сторону встать. Брюнет говорил об этом спокойно, даже чуть устало, и младший, подперев голову рукой, слушал его, иногда вставляя короткие реплики, и от этого становилось как-то легче. Словно он снова был частью чего-то большого, а не просто забытой в пустой квартире вещью. Потом разговор сам собой перетёк на более простые темы. Давид поинтересовался, чем Данила вообще занимается целыми днями, и Кашин, пожав плечами, честно признался: «Да ничем, с цветком разговариваю». Давид вопросительно вскинул бровь, и тогда Данила, сам не зная зачем, повёл его в комнату — показывать тот самый цветок. Они прошли в спальню, и Давид, увидев на подоконнике горшочек с белой орхидеей, на секунду замер. Он явно не ожидал увидеть в доме Руслана ничего живого. Ну, кроме самого Данилы, разумеется. Растение в этой стерильной квартире смотрелось почти как акт маленького бунта. Парень даже присвистнул тихо, оглядывая цветок, и по его лицу было видно, что он мысленно переваривает эту информацию. Они ещё немного постояли у окна, и Данила сам не заметил, как втянулся в этот трёп, как перестал контролировать каждое слово и просто отдыхал. Это было странно, непривычно и оттого особенно ценно, как глоток свежего воздуха после двух недель в четырёх стенах. В какой-то момент парни так увлеклись диалогом, что даже не услышали, как в замке повернулся ключ. Давид как раз рассказывал какую-то совсем уж дурацкую историю про себя и Макса, а Данила, в свою очередь откинувшись на спинку стула, смеялся, запрокинув голову. Впервые за эти две недели смеялся так, что даже плечи тряслись, и он почти забыл, где находится. И в этот момент дверь в спальню открылась. Руслан замер на пороге, он явно не ожидал увидеть тут своего друга. И уж тем более не ожидал увидеть Данилу смеющимся. Обычно Кашин либо орал на него, либо сидел с таким лицом, будто его сейчас на казнь поведут. А тут смех, да ещё и в компании человека, которого по идее Данила должен был презирать так же, как и Руслана, но уж точно не вести милые беседы. Шатен перевёл взгляд с одного на другого, и в его глазах промелькнуло что-то среднее между непониманием и глухим раздражением. Он сжал челюсть, так что желваки заходили под кожей, и смерил Давида тяжёлым, недобрым взглядом. — Я тебя, кажется, не приглашал, — бросил он вместо приветствия, и в голосе его не было ни капли дружелюбия. Давид и бровью не повёл, брюнет спокойно отставил кружку с чаем, которую всё ещё держал в руках, и встретил взгляд Руслана с абсолютной невозмутимостью. — Я к Даниле заходил, — ответил он ровно. Тушенцов перевёл взгляд на младшего. Тот уже не смеялся, улыбка сползла с его губ, как только он увидел шатена на пороге. Он сидел, сжимая край стола, и смотрел на старшего с тем самым выражением, которое всегда появлялось у него при появлении Руслана: смесью злости, напряжения и упрямства. — Давид, можно тебя на пару слов? — холодно бросил Руслан, не сводя взгляда с Данилы. Это был не вопрос, а скорее приказ, замаскированный под вежливость. Кашин узнал эту интонацию сразу, с ней Тушенцов обычно разговаривал со своими подчинёнными, когда не хотел устраивать сцену, но давал понять, что разговор будет серьёзным. И Давид, кажется, тоже это понял. Он бросил короткий взгляд на младшего и, ничего не сказав, вышел следом за Русланом. Дверь закрылась, и Данила остался один. Внутри у него всё закипело. Он сидел, сжимая край кофты так, что побелели костяшки, и чувствовал, как в груди поднимается знакомая, удушливая волна ярости. Опять, опять его выставили за дверь, опять Руслан пришёл и всё испортил, даже не попытавшись поздороваться или хотя бы сделать вид, что он тут не пустое место. Просто забрал Давида — единственного человека, который за две недели вспомнил о его существовании, и ушёл с ним разговаривать куда-то за стену, как будто Данилу можно просто оставить в комнате, пока «взрослые» решают свои вопросы. Руслан всегда так делал. Всегда решал за него. Всегда оставлял его в неведении и всегда отодвигал на второй план, будто он был не человеком, а проблемой, которую можно временно запереть в комнате, пока обсуждаются более важные дела. И это было унизительно. Он поднялся, подошёл к окну и уставился на дождь. Данила не хотел подслушивать. Ему было плевать, о чём они там шепчутся, потому что сейчас ему и вправду было обидно. Обидно, что его опять исключили, что Руслан даже не попытался извиниться за то, что бросил в лицо две недели назад. И, пожалуй, самое обидное было то, что единственный нормальный вечер за всё это время закончился так же, как и всё в этом доме: хлопком двери и ощущением, что он здесь никто. Данила не знал, сколько прошло времени. Может, пять минут, а может, и все пятнадцать. Он просто стоял у окна, смотрел на улицу и слушал, как за стеной приглушённо звучат два голоса, а потом дверь резко открылась. Руслан вошёл первым, остановился у косяка, прислонился к нему плечом и замер с абсолютно невозмутимым лицом, которое сейчас бесило Данилу сильнее обычного. Давид следом перешагнул порог, но задержался не у двери, а подошёл прямо к Кашину. Вид у него был немного виноватый, но собранный. — Ладно, Дань, я, пожалуй, поеду, а то засиделся. Да и тебе, наверное, отдохнуть пора. Ты только не кисни тут, ладно? — Брюнет уже собирался уходить, как вдруг задержался и, чуть наклонившись к Даниле так, чтобы Руслан, стоящий у косяка, точно не расслышал, одними губами, едва слышно, прошептал: — Я ещё заскочу как-нибудь, обещаю, только если твой цербер опять не запрет тебя. Деймур говорил так, будто извинялся за что-то, в чём не был виноват, и от этого младшему стало только хуже. Он кивнул, стараясь не показывать, как сильно его задело это внезапное «поеду». Давид по-дружески хлопнул голубоглазого по плечу, бросил быстрый взгляд на Руслана и вышел из комнаты. И через минуту хлопнула входная дверь. Данила остался стоять посреди спальни. В груди что-то сжалось — даже не злость, а горькое, почти детское разочарование. Он понимал, что Давид ушёл не сам. Что это Руслан его выпроводил, может, прямо сказал, а может, просто дал понять, но факт оставался фактом, едва в этом доме появилось что-то хорошее и младший позволил себе расслабиться и забыть, где находится, Тушенцов тут же всё обломал. Как всегда. Руслан, будто ничего не случилось, отлип от косяка и бросил через плечо. — Я заказал ужин, пошли поедим, пока не остыло. — Шатен сказал это таким тоном, будто они не ссорились несколько дней назад, будто он не отсутствовал неделями и будто не выставил только что единственного гостя за дверь. Данила медленно повернулся к нему, и внутри у него всё заклокотало. — Тушенцов, ты только что выставил единственного человека, который за две недели вообще вспомнил, что я существую, а теперь зовёшь меня есть, как будто ничего не было? — выдавил младший, и голос его дрожал от с трудом сдерживаемого бешенства. — Господи, Кашин, ты думаешь только то, что ты хочешь думать, — устало бросил Руслан, потирая переносицу. — Никто его не выгонял, он сам ушёл. Я с ним поговорил, объяснил, что сейчас не лучшее время для визитов, и он согласился, а ты тут уже драму на пустом месте разводишь. Данила замер, внутри у него всё смешалось: злость на Руслана, обида на то, что его опять выставили дураком, и какая-то странная, противная неловкость от того, что, кажется, он и правда погорячился. Но признавать это он не собирался. Ни за что. — Ага, конечно. «Сам ушёл». А то, что ты его полчаса отчитывал за стенкой, это так, ничего? Он пришёл ко мне, понимаешь? Ко мне! Потому что я тут один сижу как сыч, пока ты где-то шляешься. А ты его выставил, как будто это ты решаешь, с кем мне можно общаться. — А кто, по-твоему, должен это решать? Ты? — уже не выдерживая, крикнул шатен. — Ты хоть понимаешь, что сейчас творится? Давид — мой человек, если за ним кто-то следил, если кто-то узнал, где я живу, под ударом окажемся мы оба, и ты, Кашин, в первую очередь. Так что, может, хватит строить из себя жертву и орать на меня за то, что я пытаюсь хоть как-то тебе помочь? Данила стоял, сжимая кулаки, и молчал. В горле застрял ком — то ли от злости, то ли от обиды. Руслан выдохнул, устало провёл ладонью по лицу, потом нервно взъерошил волосы, как делал всегда, когда был на пределе. — Ладно, — бросил он уже тише, отворачиваясь. — Я сегодня дома ночевать не буду, поэтому поешь спокойно. Тушенцов развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу. Данила не пошёл за ним. Просто стоял посреди кухни и смотрел в пустоту. Когда через пару секунд хлопнула входная дверь, в квартире снова стало тихо. Голубоглазый стоял посреди кухни, всё ещё сжимая кулаки, и не мог пошевелиться. Он смотрел на закрытую дверь, за которой только что исчез Руслан, и внутри у него происходило что-то странное. Не взрыв и не истерика, а скорее медленное, тягучее остывание. Как будто внутри него была раскалённая печь, а теперь кто-то просто закрыл заслонку, и жар начал уходить. Ну и куда он свалил, если только пришёл? Данила медленно опустился на стул, подпёр голову рукой и уставился на контейнеры с едой. Они стояли на столе, ещё тёплые. От них пахло чем-то домашним, и это было почти издёвкой. Данила взял вилку, повертел в пальцах и отложил. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Он чувствовал себя так, будто из него выкачали весь воздух, и теперь он просто сидит, пустой и лёгкий, как сдувшийся шарик. Парень всё-таки заставил себя поесть. Без аппетита, механически, просто чтобы занять руки. Потом убрал контейнеры в холодильник, вымыл посуду и выключил свет на кухне. Квартира погрузилась в полумрак. Он прошёл в свою комнату и замер у подоконника. Орхидея стояла на своём месте, маленькая, белая, никому тут не нужная, кроме него. Он коснулся её лепестков, те чуть дрогнули, будто отвечая на прикосновение, и в этом молчаливом контакте было что-то почти интимное. Он и цветок. Двое в этой пустой квартире. Двое, которые никому не принадлежат. Рыжеволосый провёл пальцем по краю шершавого горшочка и вдруг подумал, что, наверное, так и выглядит настоящая забота. Без этих громких слов и без приказов, которые так любит шатен. Просто поливать каждый день, поворачивать к свету и быть рядом. Данила постоял ещё немного, глядя на цветок, и задёрнул шторы. В комнате стало совсем темно, только узкая полоска света из коридора пробивалась под дверью. Парень расправил кровать, бросая плед на стул, и взял полотенце. Спать пока не хотелось, слишком много всего скопилось за день и слишком сильно гудела голова, и голубоглазый решил сначала сходить в душ. Просто чтобы смыть с себя этот вечер, напряжение и заодно самого Руслана. В ванной Кашин, не зажигая яркий свет, включил воду погорячее и, пока та с шумом набиралась, сидел на бортике, глядя в одну точку. Когда уровень поднялся, он скинул одежду и осторожно, всем телом ощущая почти обжигающее тепло, погрузился в воду. Горячая волна сомкнулась над плечами, и он замер, откинув голову на прохладный край эмали. Лежал не двигаясь, чувствуя, как тепло проникает под кожу, как отпускает где-то в позвонках. Мысли текли вяло, не задерживаясь. Он думал о том, как они весело посидели с Давидом, что Руслан опять уехал и что он снова один в этой огромной квартире, но сегодня это не казалось огромной трагедией. Данила пролежал так довольно долго, пока вода не начала остывать, и только тогда нехотя вылез, вытерся, натянул чистую футболку и вернулся в спальню. Орхидея стояла на месте, едва заметно покачиваясь от сквозняка. Голубоглазый задержался у подоконника, машинально поправил горшочек, а потом залез под всё ещё чужое, плотное одеяло, но сегодня это почему-то не так сильно раздражало. Хотя сегодня вообще многое ощущалось иначе. Рыжеволосый поудобнее устроился в кровати и уставился в потолок. В голове всё ещё крутились обрывки сегодняшнего разговора с Давидом, и один момент, рассказанный брюнетом, засел особенно глубоко, про того самого перевозчика, что перекупил Евгений. Старший тогда говорил об этом вскользь, между глотками чая, но Данила запомнил. Оказывается, этот перевозчик был не просто водителем, он держал в руках целую сеть маршрутов через порт. Несколько лет работал на нейтралов, соблюдал правила и не лез в разборки. А потом Евгений просто купил его. И тот, подключив деньги, действительно сдал всех. Все маршруты, все пароли, все явки. Просто взял и продал, как товар на рынке. И теперь половина поставок через порт встала, а вторая половина вообще под угрозой, потому что никто больше не доверяет друг другу. Даже те, кто работал вместе годами, теперь смотрят друг на друга с подозрением. Данила лежал и думал о том, как легко всё рушится и что всего один человек, одна сделка, одна сумма — и целая система, которая держалась на доверии, летит к чёрту. Кашин попытался представить, каково это — годами работать с людьми, доверять им, а потом узнать, что кто-то из них продал тебя. Не из-за собственного страха или угроз, а просто потому, что цена оказалась подходящей. Но ещё глубже, под этим пониманием, шевелилось что-то другое. Что-то, о чём он раньше не позволял себе думать. Он вдруг поймал себя на мысли, что Руслан, при всех его деньгах, при всей его власти и при всём этом дурацком контроле, на самом деле такой же пленник, как и он сам. Только у Данилы клетка из чужих стен и чужих вещей, а у Руслана — из чужих жизней, которые он тащит на себе. Он не может доверять никому, не может расслабиться, не может просто прийти домой и знать, что здесь безопасно. Потому что безопасность для него — это иллюзия, которую он пытается создать, запирая двери и проверяя людей. Голубоглазый перевернулся на спину и уставился в потолок. Да, он ненавидел Тушенцова, но, может быть, эта ненависть была единственным, что у него осталось. Единственным, что связывало его с этим миром и с этим человеком. Потому что, если отнять ненависть — что останется? Только страх и пустота. Он закрыл глаза и длинно выдохнул, чувствуя, как вместе с воздухом уходит дневное напряжение. Дождь за окном всё так же монотонно шуршал по стеклу, и в этом звуке было что-то убаюкивающее. Что-то, что было здесь всегда и останется после. Мысли текли всё медленнее, путались, как нитки в старом клубке, и парень уже не пытался их распутывать. Просто лежал, прислушиваясь к тишине, и чувствовал, как тело наливается тяжестью, а веки сами собой смыкаются.

***

Данила не заметил, как уснул. Просто в какой-то момент дождь за окном стал частью его ровного и глубокого дыхания. Орхидея на подоконнике чуть качнулась от сквозняка и замерла. В квартире было тихо, и сквозь сон пришло тепло. Что-то чужое, плотное и обволакивающее — оно подкралось незаметно, как подкрадывается рассвет в пасмурный день. Кашин лежал, ещё вязкий после сна, и чувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое обхватывает его поперёк живота, притягивая к себе. Сначала голубоглазый подумал, что это одеяло сбилось, а потом и вовсе, что ему снится что-то дурацкое, вроде того сна с грязью. Но когда чужие руки сильнее обхватили его живот и рывком притянули к себе, младший дёрнулся. И когда парень ударился о чужую грудь, он испуганно вынырнул из сна. И первое, что ударило в нос, был отвратительный запах перегара. — Тушенцов? — на выдохе вымолвил Данила, пытаясь вырваться из цепкой хватки, но чужое тело только сильнее прижало его к себе, уткнувшись носом в рыжие волосы. — Тихо... — пробормотал знакомый голос заплетающимся языком, даже не открывая глаз. — Ты соображаешь, что творишь, уёбок? — Данила, узнав голос, тут же упёрся ладонями в чужую грудь, пытаясь оттолкнуть, но шатен был тяжёлым, горячим и абсолютно невменяемым. От него разило алкоголем, и этот запах, смешанный с чем-то терпким, парфюмерным, вызывал у младшего тошноту пополам с бешенством. — Ты говорил, что не придёшь, так какого хуя припёрся? Руслан ничего не ответил, только вздохнул тяжело и ещё крепче прижал Кашина к себе, словно плюшевого медведя. Данила дёргался, упирался, даже попытался двинуть ему локтем под рёбра, но пьяный шатен был неожиданно силён. — Я серьёзно, Тушенцов, — прошипел он, когда очередная попытка вырваться провалилась. — Проваливай… — От тебя слишком вкусно пахнет... — пробормотал кареглазый, перебивая младшего, и в его голосе послышалось что-то похожее на усталую усмешку. — Это твой шампунь, нарцисс ебаный! — взвился Данила, снова упираясь ладонями в его грудь и пытаясь хоть на миллиметр увеличить расстояние между ними. Шатен, вместо того чтобы попытаться хоть как-то объясниться, вдруг уткнулся носом куда-то в макушку младшего, шумно вдохнул и пробормотал что-то неразборчивое, кажется, опять про «вкусно пахнешь». И от этого — не от самих слов, а от того, как томно и беспомощно они прозвучали, — у Данилы на секунду что-то дрогнуло, но он тут же задушил это в зародыше. — У тебя десять секунд, — процедил он, сжимая кулаки. — Либо ты сам отваливаешься, либо… Договорить парень не успел, потому что Руслан, вместо того чтобы убраться, вдруг сместился ниже. Тяжелое тело накрыло Данилу сверху, вжимая в матрас, и он почувствовал, как чужие горячие губы прижались к его шее. Не целомудренно и не шутливо, а так, что кожу обдало жаром, а в голове что-то взорвалось. Влажный, жадный поцелуй пришёлся прямо в ямку под ухом, и младший замер, парализованный. Его тело предало его мгновенно. По позвоночнику, от затылка до самого копчика, пробежала крупная, неконтролируемая дрожь. Не от холода, а от острого, почти электрического удовольствия, которое пронзило его насквозь. Он почувствовал, как губы шатена смыкаются на коже, как он втягивает её, прикусывает, по-хозяйски, и из горла вырвался сдавленный, полузадушенный звук. Не то всхлип, не то стон. На секунду, всего на одну дурацкую, постыдную секунду он обмяк. Перестал сопротивляться, перестал упираться, просто лежал, запрокинув голову, чувствуя, как по венам разливается что-то горячее, тягучее и отвратительное. А потом пелена схлынула. Он резко, с силой, двинул Руслана локтем под рёбра и, воспользовавшись секундным замешательством, вывернулся из-под него, отполз к изголовью, тяжело дыша и зажимая ладонью мокрое место на шее. Кожа горела, как будто её заклеймили, и младший чувствовал, как наливается синяк. Засос, Тушенцов оставил засос. — Блядь… — Данила задохнулся, пытаясь подобрать слова. — Уёбок, — выдохнул голубоглазый, и голос его сорвался. Он всё ещё прижимал ладонь к шее. Кожа под пальцами горела, пульсировала, и рыжеволосый чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты кто такой, чтобы меня трогать? Ты мне никто! Никто, слышишь? — Кашин сам не заметил, как перешёл на крик. Его трясло — то ли от холода, то ли от нервов, то ли от того, как сильно его тело предало его минуту назад. И это было хуже всего. Не сам засос, не пьяный Руслан, а то, что он почувствовал на секунду. Всего на одну дурацкую, постыдную секунду. — Ты приходишь, когда тебе удобно, уходишь, когда надоест, молчишь неделями, а потом заявляешься пьяный и лапаешь меня. Я, может, и дерьмо, и должник, и живу в твоём доме, но я — человек! Человек, Тушенцов! Данила осёкся и вдруг почувствовал, как по щеке катится что-то горячее и мокрое. Он не понял сразу, что это. Но когда покатилась вторая капля, младший понял, что плачет. Твою мать, лучше сдохнуть, чем сидеть и реветь как ребёнок перед этим пьяным ублюдком. И от этого осознания стало ещё хуже: стыд смешался с яростью, и он закричал с новой силой: — Если ты ещё раз ко мне прикоснёшься — я уйду! Плевать мне на долг! Плевать на всё! Лучше пусть меня на улице убьют, чем всё это! Ты слышишь?! Лучше сдохнуть под забором, чем позволить тебе.. Он захлебнулся рыданием, закрыл лицо ладонями и сжался в комок, дрожа всем телом. Шея горела, в горле стоял ком, и он сам не знал, от чего плачет: от злости, от унижения или от того, что где-то в глубине души ему было страшно. Страшно, что, может, он и правда никто и что это никогда не закончится. Руслан, откинутый ударом на подушку, даже не пытался оправдываться. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел на Данилу мутным, пьяным взглядом, в котором плескалось что-то одновременно мёртвое и беспомощное. И вот что взбесило Кашина больше всего. Не засос, не пьяное вторжение, не даже то, что его тело предало его на секунду. А то, как старший сейчас выглядел. Будто это ему сделали больно, будто это его только что унизили, обслюнявили и вытерли об него ноги. Он лежал, раскинувшись на чужой подушке, с полуприкрытыми глазами, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, и дышал так, словно его только что откачали. И от этого контраста — Данила, рыдающий в углу кровати, и Руслан, развалившийся с видом умирающего лебедя, — у младшего внутри что-то окончательно перемкнуло. Он снова хотел начать кричать, но шатен перебил его. — Кашин, — позвал он тихо, и от этого хриплого, но странно серьёзного пьяного голоса Данила замер. — Ты правда настолько сильно меня ненавидишь? Вопрос ударил под дых. Не потому что был грубым или неожиданным, а наоборот: он прозвучал так просто, так обнажённо, что у Данилы на секунду перехватило дыхание. Голубоглазый сидел, сжавшись в углу кровати, и смотрел на Руслана, который без эмоций лежал на кровати. Он даже не пытался подняться или сменить позу, просто замер, уронив голову на подушку, и смотрел куда-то в потолок, будто там был ответ. В тусклом свете из коридора его лицо казалось серым, как питерское небо, и таким же безнадёжным. Он тяжело дышал ртом, и каждый выдох отдавал перегаром. Но страшнее всего было не это, а то, что он молчал. Просто лежал и ждал, не пытаясь ничего изобразить, не натягивая привычную маску. И в этой тишине, в этой пьяной неподвижности было что-то, от чего у младшего сжималось сердце. Он выглядел так, будто впервые за долгое время перестал притворяться. Убрал все щиты, всю эту показную брутальность и остался просто мужчиной, который напился, пришёл к единственному человеку, рядом с которым мог быть собой, и спросил то, что, наверное, давно не давало ему покоя. И теперь терпеливо и обречённо ждал, как будто уже знал ответ, но всё равно надеялся на другой. — Да. Это слово вырвалось у Данилы прежде, чем он успел подумать. Короткое, хриплое, почти беззвучное. Он сидел, сжавшись в углу кровати, и сам не верил, что произнёс это. Руслан не ответил. Он лежал всё в той же позе, раскинувшись и уронив голову на подушку, но его взгляд, до этого рассеянный и мутный, вдруг сфокусировался на голубоглазом. Он смотрел на него очень долго, и в этой тишине было слышно только их рваное, сбитое, как после долгого бега дыхание. А потом старший улыбнулся. Эта улыбка была какой-то медленной, горькой и почти нежной. Она едва тронула его губы и тут же исчезла, но Данила успел её увидеть. И от этой улыбки у него внутри всё перевернулось. Потому что так улыбаются не победители, а те, кто ждал этого ответа, надеялся на другой, но принял и этот. С горьким, выстраданным смирением. Тушенцов закрыл глаза, всё ещё улыбаясь уголками губ, и его дыхание стало ровнее. А Данила остался сидеть, глядя на него, и чувствовал, как внутри всё дрожит. А потом Руслан снова открыл глаза. Он всё ещё был пьян, всё ещё дышал тяжело, всё ещё выглядел так, будто его только что вытащили из боя. Но в его взгляде, устремлённом на Данилу, появилось что-то новое. Что-то очень тихое и очень серьёзное. — Зачем ты взял деньги именно у нас? Ты же мог не брать, не соглашаться. Мог отказаться от работы, когда я предложил. Мог просто исчезнуть, как делали все остальные. Но ты остался. Ты влез во всё это. Зачем ты появился, Кашин? Он говорил это не с упрёком, а скорее с горьким недоумением человека, который слишком долго задавал себе этот вопрос и не находил ответа. Его голос звучал глухо, как будто он спрашивал не столько у Данилы, сколько у самой жизни. У судьбы. У того дурацкого случая, который свёл их вместе. Кареглазый замолчал, уставившись в потолок, и на несколько секунд в комнате стало так тихо, что голубоглазый слышал только стук собственного сердца. А потом Руслан заговорил снова, медленно, тяжело, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я больше не буду тебя трогать. — Шатен говорил так, будто давал клятву. Будто это было не сиюминутное обещание, данное под градусом, а что-то, что он решил давно, но только сейчас смог произнести вслух. — Я не должен был. Ни сегодня, ни тогда, в клубе, прости, — продолжил он, и голос его звучал ровно, без привычной насмешки. Руслан замолчал. Он всё ещё лежал на спине, глядя в потолок, но уже не пытался ничего говорить. Потом, медленно, с усилием, оторвал голову от подушки и сел. Движение вышло тяжёлым, пьяным, он качнулся, упёрся ладонями в матрас, и Данила, всё ещё сжимавшийся в углу кровати, на секунду подумал, что тот сейчас завалится обратно. Но шатен справился. Неуклюже поднялся на ноги и, не глядя на Кашина, пошёл к двери. Он не обернулся. Не сказал больше ни слова. Просто вышел, притворив дверь так тихо, будто боялся разбудить кого-то, хотя в квартире больше никого не было. Шаги в коридоре затихли. Хлопнула дверь его спальни. И в доме опять повисла тишина. Данила остался один. Он сидел, всё ещё дрожа, всё ещё прижимая ладонь к отметине, и чувствовал, как по щекам продолжают течь слёзы. Голубоглазый сам не понимал, отчего ревёт. Вроде бы всё закончилось. Руслан ушёл, извинился, пообещал больше не трогать. Можно было выдохнуть, успокоиться. Но внутри у него всё равно была пустота. И эта пустота заполнялась не облегчением, а медленным, липким, тошнотворным отвращением к самому себе. Из-за того, что хоть на секунду, но он перестал сопротивляться и просто лежал, пока этот пьяный ублюдок сосал его шею, и чувствовал... что-то. Что-то, от чего сейчас хотелось выть и мыться одновременно. Он снова прижал ладонь к шее, уже не чтобы унять дрожь, а чтобы стереть, содрать, уничтожить. Ногти впились в кожу, и он сам не заметил, как начал расчёсывать это место до красных полос. — Ненавижу, — выдохнул он, и непонятно было, к кому это относится. К Руслану? К себе? Или к этой дурацкой жизни, которая раз за разом ставила его в такое положение, из которого не было выхода? Он тёр шею, пока кожа не загорелась огнём, пока слёзы не высохли, оставив после себя только солёные дорожки и красные, воспалённые глаза. А потом уронил руки на колени и замер, уставившись в темноту. Что он сделал такого, чтобы заслужить всё это? Он не убивал, не грабил, не предавал. Он просто хотел выжить. Просто хотел помочь самому родному человеку. А теперь он тут — сломанный, униженный, запутавшийся в собственных чувствах. И самое поганое, он не знал, что было бы хуже — не взять тогда деньги и корить себя до конца жизни за то, что не помог, или взять и оказаться здесь, в этой темноте, с этой болью. Может, если бы не тот дурацкий долг, всё было бы по-другому. Может, он бы сейчас жил где-нибудь в съёмной однушке, работал бы в две смены и не знал никаких Тушенцовых. Может, у него даже была бы девушка, или кот, или хотя бы нормальная одежда, которую он купил на свои деньги. Может, он не ненавидел бы себя за то, как его тело откликается на чужую ласку. Может, всё было бы иначе. А может, и нет. Может, он всё равно бы однажды сорвался, понял, что время поджимает, и всё равно бы взял эти деньги, только позже, и тогда было бы ещё хуже. Может, Руслан всё равно бы нашёл его, и всё равно бы запер, и всё равно бы смотрел этим своим взглядом, от которого хотелось то ли ударить, то ли разреветься. Может, это судьба, или он просто родился под несчастливой звездой, и всё, что с ним происходит, — это просто закономерность. Расплата за то, что он не сдержал обещание. Данила сидел в темноте и чувствовал, как внутри всё сжимается от этой мысли. От того, что он ничего не сделал, чтобы заслужить всё это. От того, что он просто хотел жить. От того, что если бы не этот дурацкий долг, если бы не эта дурацкая жизнь, если бы не этот дурацкий Руслан — может, он был бы сейчас совсем другим человеком. Но он здесь. И он такой, какой есть. И уже ничего не изменить. Кашин сидел в темноте и уже почти ненавидел себя. За то, что взял деньги, за то, что оказался слаб, что не нашёл другого выхода и не справился сам. Но вдруг что-то внутри него, тихое, почти неслышное, произнесло: «А как бы ты жил, если бы даже не попытался?» Парень замер, и перед глазами встала картинка не из прошлого, а из воображаемого будущего. Того, которое могло бы наступить, если бы он струсил. Он бы не успел найти деньги. Он бы остался чистеньким, правильным, с гордо поднятой головой. И тогда бы… тогда бы случилось то, о чём он до сих пор не может смириться. То, ради чего он вообще затеял всё это и что было важнее его гордости, важнее его свободы, важнее его самого. И он бы никогда себе этого не простил. Потому что иногда в жизни лучше попробовать и обжечься, чем не пытаться вовсе. Лучше взять эти чёртовы деньги и потом разгребать последствия, чем сидеть сложа руки и знать, что ты мог что-то изменить, но не сделал. И Данила вдруг подумал, что, наверное, именно так всё и устроено: ты делаешь шаг, не зная, что будет дальше, а потом просто живёшь с этим. С болью или с радостью, но главное — живёшь.