Gilded Cage

В тот год зима в Питере выдалась особенно гнилой. Не морозной, не снежной, а именно гнилой, с вечной слякотью под ногами, с небом цвета разбавленных чернил и пронизывающим ветром, который, казалось, задувал не с улицы, а из самой вечности. Такой холод не бодрит, а медленно, методично выедает из человека всё живое, оставляя только остов. И Руслан Тушенцов, которому тогда едва исполнилось двадцать, знал это лучше многих. Он стоял у окна в кабинете Александра, где решались судьбы, делили город и где старый хозяин держал в кулаке весь северный трафик, сейчас казался ему склепом. Дорогая мебель, тёмное дерево, кожаные кресла, в которых тонули чужие страхи. И запах — смесь дорогого табака, горького одеколона и чего-то ещё, что шатен тогда не мог опознать, но чувствовал кожей. Запах власти, денег и крови, которая ещё не пролилась, но уже витала в воздухе. Шатен смотрел на серый двор, зажатый между кирпичными стенами. Там, внизу, возле мусорных баков, дрались за объедки две бродячие собаки. Худые, с выпирающими рёбрами, они рычали друг на друга с той особенной, отчаянной злобой, какая бывает только у тех, кто слишком долго голодал. Парень смотрел на них и думал, что это, наверное, самое честное, что он видел за последний месяц. Всё остальное было ложью и игрой, в которой он, двадцатилетний дурак, только начинал понимать правила. Кареглазый смотрел на этот пустой двор и думал о том, что сам когда-то был такой же бродячей собакой. Голодной, злой, никому не нужной. И если бы не Александр, он бы до сих пор рылся в объедках где-нибудь на задворках Лиговки. Тушенцов не любил вспоминать то время. Но иногда воспоминания без спроса приходили сами, и тогда он снова становился тем десятилетним пацаном, которому снова предстоит пройти весь этот ужас. Мать Руслана умерла при родах. Он никогда не видел её лица, только старую, выцветшую фотографию, которую отец, когда ещё был в сознании, иногда доставал из ящика и подолгу рассматривал, щуря мутные, красные глаза. На снимке она была молодой, красивой, с длинной косой через плечо и улыбкой, которая, как говорили соседи, «могла осветить всю квартиру». Парень не помнил этой улыбки. Он вообще ничего о ней не помнил. Только знал, что она умерла, давая ему жизнь. И это знание почему-то всегда отзывалось в нём глухим, необъяснимым чувством вины. Как будто он, ещё не родившись, уже отнял у кого-то самое дорогое. Отец после её смерти сломался. Не сразу, конечно: сначала он и вправду держался, работал, пытался растить сына один. Но с каждым годом в нём что-то угасало. Сначала он начал выпивать. Потом пропадать на несколько дней, а потом и вовсе возвращаться с мутным взглядом и дрожащими руками, и Руслан, тогда ещё совсем мелкий, не понимал, что с ним происходит. Только чувствовал: пахнет от него чем-то странным, сладковатым, и после этого запаха отец становится другим — то слишком весёлым, то слишком злым. А потом и вовсе перестаёт быть отцом. Превращался в тело, которое просто существует рядом. Ест, спит, иногда орёт, иногда плачет. Но уже не обнимает и не спрашивает, как дела в школе. А потом пошли дозы: сначала они были маленькие, чтобы снять ломку, но со временем они становились всё больше. Потом всё, что можно было продать из квартиры, оказалось проданным. Соседи перестали здороваться. Участковый приходил дважды, но оба раза уходил ни с чем. Руслан к десяти годам научился готовить, стирать и врать учителям, что отец «приболел» и что он правда «сам упал с лестницы». Мальчик сам не заметил, как стал взрослым. Просто однажды понял, что больше не ждёт, что папа вернётся с работы трезвым и принесёт что-нибудь вкусное. Просто однажды понял, что папа уже не вернётся. Никогда. Отец умер в его день рождения. Руслану исполнилось десять, и он с самого утра ждал чего-то хорошего. Не подарка — какие у них, в коммуналке с ободранными обоями, могли быть подарки? а просто… другого дня. Он думал, что сегодня отец не будет пить и колоться. Что он, может быть, даже улыбнётся. Может, они вместе выпьют чаю с сахаром, и отец, как раньше, расскажет какую-нибудь дурацкую историю про свою молодость. В конце концов, день рождения — это же особенный день. Ради такого можно хотя бы попробовать. Но Сергей решил по-своему. Где-то к полудню он достал заначку, больше обычного, и Руслан, увидев это, весь сжался внутри. Он знал, что будет дальше: сначала мутный взгляд, потом отключка, а потом — долгое, страшное молчание, из которого отец возвращался уже чужим. Но сегодня он даже не дошёл до кровати. Просто сполз по стене на пол и остался сидеть, уронив голову на грудь. Руслан сначала не придал значения — ну, подумаешь, опять набрался. Отойдёт. Но отец не отходил. Дышал всё реже, хрипло и страшно, а потом затих. Совсем. Детский мозг, не выдержав, почти стер этот момент. Так стирают страшные сны сразу после пробуждения — не потому, что они прошли, а потому, что с ними невозможно жить. Руслан потом много раз пытался вспомнить, что было после, но память обрывалась, как старая кинопленка. Шатен не помнил, как просидел рядом с телом до темноты. Не помнил, как пришли соседи, как вызывали скорую, как кто-то накинул ему на плечи чужую куртку и пытался увести в другую комнату. Не помнил, что говорил и говорил ли вообще. В памяти остались только запахи — сладковатый, тошнотворный запах отцовского пота, смешанный с чем-то химическим, и свет. Тусклый, желтый, падающий из коридора прямо на отцовы босые ступни. И еще — холод. Не тот, что с улицы, а тот, что шел изнутри, от осознания, что он теперь совсем один. В свой день рождения Руслан остался один. После этого была череда детских домов, из которых он сбегал с завидной регулярностью. Потом — улица. Подворотни, вокзалы, случайные ночёвки у таких же бездомных. Он выживал как мог: воровал, попрошайничал, дрался за каждый кусок. К двенадцати годам он знал, что такое настоящий, звериный голод, когда желудок сжимается в кулак, а перед глазами плывут чёрные точки. К тринадцати он уже умел вскрывать замки и снимать кошельки в трамваях. А к четырнадцати пустил в ход первый нож. Александр нашёл его, когда ему было пятнадцать. Не на улице, а в подвале, где Руслан прятался после очередной драки. Он сидел на корточках, прижимая к боку окровавленную тряпку, и даже не поднял головы, когда дверь открылась. Думал, опять менты или кто похуже. Но вместо этого услышал спокойный, низкий голос: — Это ты у того паренька кошелек украл? Мальчик поднял глаза и увидел мужчину. Не молодого, но и не старого, крепкого, с цепким взглядом и властной осанкой, которая не оставляла сомнений: этот человек привык, чтобы ему подчинялись. Он стоял в проёме, заслоняя собой тусклый свет из коридора, и смотрел на Руслана сверху вниз — не с брезгливостью, а с каким-то странным, почти профессиональным интересом.  Так смотрят на бракованный товар, который ещё можно пустить в дело. Но не Александр приковал к себе внимание Руслана. А тот, кто стоял за его спиной. Парнишка. На вид — его ровесник или, может, на год-два старше. Высокий, широкоплечий, с гладко зачёсанными назад светлыми волосами и той особенной, ленивой грацией, какая бывает только у сытых. Мальчик стоял, привалившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. На его лице играла лёгкая, почти незаметная усмешка, а в холодных, светлых глазах плескалось что-то такое, от чего у Руслана сразу же зачесались кулаки. — Если вы пришли за ним, то боюсь огорчить: там было всего пару сотен, поэтому я его выкинул. — процедил шатен сквозь зубы, даже не пытаясь скрыть неприязнь. — Какие пару сотен? — выплюнул Евгений, отлипая от косяка и делая шаг вперёд. — Там было в десять раз больше. Руслан лишь закатил глаза и недовольно цокнул. Ему были неприятны эти люди. Оба. И здоровый мужик, что смотрел на него как на диковинного зверька, и этот вылизанный павлин, что стоял у него за спиной с таким видом, будто подобрался сюда прямиком из зоопарка. Но всё же особенно его бесил именно этот парень. Он походил не то на петуха, не то правда на павлина — весь из себя гладкий, прилизанный, с этой своей дурацкой ухмылкой, от которой у Руслана сводило скулы. Тушенцов продолжал сидеть на корточках, прижимая к боку окровавленную тряпку, и смотрел не на Евгения, а куда-то в сторону, в тёмный угол подвала, будто там было что-то более интересное, чем этот вылизанный павлин с его претензиями. Ему было плевать. На этого парня, на его слова и на его угрозы. Он видел таких — сытых, уверенных в себе, и знал, что за всей этой показной злостью обычно прячется пустота. — На бабу похож, — бросил он негромко, даже не повернув головы. Слова упали в тишину подвала, как камень в стоячую воду. И на секунду всё замерло. Евгений застыл, не донеся руку до воротника, и уставился на Руслана с таким выражением, будто ему только что дали пощёчину. Его холёное лицо исказилось, губы сжались в тонкую, белую линию, а на скулах выступил предательский румянец. Он явно не привык к такому тону. Не привык, чтобы с ним разговаривали, как с пустым местом. Тем более — такой, как этот парень. — Что ты сказал? — процедил он, и голос его дрогнул от с трудом сдерживаемой ярости. Руслан наконец соизволил поднять глаза. Медленно, лениво, будто делал огромное одолжение. Он посмотрел на Евгения — прямо в его побелевшее от злости лицо, и в этом взгляде не было ни страха, ни вызова. Только скука. И лёгкое, почти незаметное презрение. — Что слышал, — ответил он ровно. — Или тебе ещё и слух заложило? Евгений рванулся вперёд, но Александр, стоявший чуть позади, перехватил его за плечо. Не сильно, но достаточно, чтобы остановить. Парень тут же скривился. Он переводил взгляд с Александра на Руслана и обратно, и в его глазах читалось всё, что он думает об этой сцене. Ему явно не нравилось поведение этого грязного беспризорника. Ещё больше ему не нравилось, что Александр, вместо того чтобы наказать воришку, стоит и молча наблюдает, как на представлении. Он сжал челюсть и процедил сквозь зубы, обращаясь к Руслану. — Да такие, как ты, должны мне ноги лизать. — Ядовито выплюнул русый. — Тихо. — Перебил недовольный мужчина, сильнее сжимая плечо мальчишки. Александр перестал улыбаться. Он смотрел на Руслана долгим, изучающим взглядом — так смотрят на то, что может оказаться либо мусором, либо сокровищем. И в этом взгляде было что-то, от чего Евгений, стоявший за спиной, вдруг напрягся. Он слишком хорошо знал этот взгляд и хорошо понимал, что он означает. — Как тебя зовут? — спросил Александр. — Руслан. — Словно делая одолжение, кинул кареглазый. — Родители есть? — Как видите. — Огрызнулся шатен, слегка сжимая край порванной кофты. Александр кивнул, будто что-то решив для себя. Потом протянул руку и сказал коротко: — Если ещё хочешь жить, то пошли. Мальчик уставился на протянутую ладонь так, будто видел такое впервые в жизни. Он не привык, чтобы ему помогали. Не привык, чтобы его куда-то звали, тем более вот так, с уважением. Но что-то в этом мужчине — в его спокойной уверенности, в его цепком взгляде, в том, как он только что заткнул того придурка, заставило Руслана поверить. Он помедлил секунду, потом всё же пожал протянутую ладонь и поднялся. Евгений, стоявший за спиной Александра, смотрел на эту сцену с выражением плохо скрываемого отвращения. Он ничего не сказал, но его светлые глаза, устремлённые на Руслана, были полны такой холодной, презрительной злобы, что, казалось, ещё немного и он испепелит мальчишку на месте. Ему не нравилось ничего: ни то, как Александр смотрел на этого оборванца, ни то, как тот ему отвечал, ни то, что хозяин, кажется, уже принял решение. Руслан медленно поднял голову и посмотрел на ошарашенного парня с тем самым холодным, почти ленивым презрением, которое он будет оттачивать ещё много лет. Евгений был выше, старше, чище, но в эту секунду, в этом сыром подвале, мальчишка с разбитой губой смотрел на него как на пустое место. Кареглазый встал, всё ещё прижимая тряпку к боку, и, не дожидаясь этих двоих, самостоятельно направился на выход. Проходя мимо Евгения, шатен даже не взглянул на него, просто прошёл, как проходят мимо чего-то противного. И Евгений это запомнил. Запомнил на всю жизнь. Русый вспыхнул. Он резко развернулся к Александру, и на его лице теперь читалась не просто злость, а обида. Обида, что этот грязный вор сейчас в одну секунду завоевал то, чего сам Евгений добивался годами. — Александр, ты серьёзно? — процедил он. — Это же просто уличный попрошайка. Его нельзя... — Сколько раз я уже говорил обращаться на «вы», — перебил мужчина, и его голос, только что весёлый, вдруг стал спокойным и твёрдым. Евгений осёкся. Он открыл рот, чтобы возразить, но взгляд Александра, тот самый, тяжёлый, ничего не упускающий, заставил его замолчать. Он сжал кулаки и отступил на шаг, всё ещё сверля Руслана взглядом. Так когда-то началась новая жизнь Руслана. Не с чистого листа, правда, а с грязного и рваного, но с шанса. И он не собирался его упускать. — Ты слишком много думаешь, Рус, — раздалось за спиной. Он обернулся. В дверях стоял Евгений. Тогда ещё не враг, просто тот, с кем они делили один кабинет, одну работу, одну жизнь. Тогда ещё не убийца, просто тот, кто всегда улыбался чуть шире, чем следовало, и смотрел чуть пристальнее, чем было уютно. Он был старше, крупнее, увереннее и Руслан, глядя на него, всегда чувствовал себя немного мальчишкой. Немного недостаточно хорошим. — А ты, видимо, совсем не думаешь? — огрызнулся он, отворачиваясь к окну. Евгений хмыкнул и прошёл в кабинет, по-хозяйски опускаясь в кресло напротив стола Александра. Он всегда так делал — занимал чужое место, как будто имел на это право. И Руслана это бесило. Не потому, что он сам хотел сидеть в этом кресле. А потому, что Евгений, садясь в него, словно примерял на себя роль, которая ему не принадлежала. — Хоть мне и нравится твой ум, но характер у тебя отвратительный. Руслан не ответил. Он продолжал стоять у окна, глядя на серый двор, и делал вид, что происходящее за его спиной не имеет к нему никакого отношения. Но он слышал. Слышал, как скрипнуло кресло, когда Евгений поднялся. Слышал его мягкие, почти кошачьи шаги, приближающиеся со спины. И когда чужая ладонь легла ему на плечо, а горячее дыхание коснулось шеи, он даже не вздрогнул. — Раньше ты хотя бы пытался сделать вид, что терпишь меня, — прошептал Евгений ему в затылок, и в его голосе сквозила странная смесь обиды и собственничества. Раньше. Руслан скривился. Он вообще не мог вспомнить, когда и почему позволил им перейти черту.  Скорее всего, потому что для Тушенцова секс казался чем-то неважным, а просто физическим, как драка или как еда, и поэтому он не видел причин отказывать. Ведь это ничего не значило и вообще не имело значения. Просто тела, просто разрядка, просто способ сбросить напряжение после долгого дня, полного чужих криков и чужих приказов. Просто потому, что Евгений предлагал, а он не видел причин отказывать. Кареглазый никогда ничего к нему не чувствовал. Ни тогда, ни сейчас. Он не испытывал к нему ни любви, ни привязанности, ни даже простого человеческого тепла. И Евгений, с его одержимостью, с его желанием обладать, с его тёмной, выворачивающей наизнанку привязанностью, раз за разом натыкался на эту пустоту, как на стену. И разбивался. И продолжал идти. — Убери руку, — холодно произнёс младший, не оборачиваясь. — А если не уберу? — Русый чуть сжал пальцы на его плече и скользнул носом вдоль шеи, почти касаясь кожи. Этот жест был интимным, собственническим, и Руслан, всегда ненавидевший, когда кто-то позволял себе такое без спроса, скривился ещё сильнее. Но не отстранился. Просто застыл, давая понять, что это прикосновение ему неприятно. Что оно не будит в нём ничего, кроме брезгливости. — Тогда я тебе его сломаю, — ответил он ровно. — Какая же ты все таки бесчувственная тварь, Руслан. — Усмехаясь, вымолвил парень. Имя резануло слух. Не потому, что было сказано громко или грубо, а потому, что Руслан сто раз просил, нет, не просил, а требовал, чтобы Евгений не называл его так. Для него имя было чем-то личным, почти интимным, и слышать его из уст человека, к которому он ничего не испытывал, было всё равно что позволить чужому залезть в твой карман. — Я просил тебя не называть меня по имени, — процедил младший, и в голосе его наконец прорезалось что-то, кроме равнодушия. — Он резко отстранился, уходя от прикосновения, разрывая ту невидимую нить, что ещё связывала их. — Мы, кажется, договаривались с самого начала. Никаких чувств и привязанностей. И если ты вдруг забыл, напомню, что я вообще изначально был против этой идеи. Заниматься сексом с человеком, которого ты ненавидишь, — это всё равно что спать с бревном. Ни тепла, ни смысла. Просто пустота. Он замолчал, но взгляд его продолжал говорить. В нём не было ни злости, ни сожаления, а только усталая, брезгливая отстранённость человека, который уже сто раз пожалел о том, на что когда-то согласился. — Ты всегда был честным, Тушенцов. Даже когда это было больно. — А ты всегда был слепым. Даже когда я показывал тебе правду. — Устало вымолвил парень. — Поэтому не прикидывайся жертвой: мы оба знаем, что ты ненавидишь меня так же сильно, как и я тебя. Возможно, даже сильнее. Они замолчали. Где-то за стеной слышались голоса — Александр с кем-то разговаривал по телефону, обсуждал поставки через порт, и его низкий, властный бас разносился по всему этажу. Руслан слушал этот голос и думал о том, что Александр, наверное, единственный человек, к которому он испытывает что-то похожее на благодарность. Даже любовь — ту самую, которую он не мог дать Евгению. Но это была другая любовь. Сыновья. И Александр, в отличие от многих, никогда ничего не требовал взамен. — Ты хоть понимаешь, что однажды это закончится? — спросил вдруг Евгений, и его голос изменился. — Всё, что ты строишь и чему ты служишь. Александр не вечен. И когда его не станет, что ты будешь делать? Кто тебя защитит? Шатен насторожился. Он уловил что-то в тоне Евгения, не угрозу, но что-то очень близкое к ней. И это ему не понравилось. — Я сам себя защищу, — ответил он ровно. — Ты не понимаешь, — Старший покачал головой. — Ты думаешь, что если ты сильный, то тебя нельзя сломать. Но сила — это не только умение драться. Сила — это умение выживать. А выживает тот, кто умеет вовремя предать. Слова ударили под дых, и Руслан на секунду замер. Что-то в них было неправильное, гнилое. Что-то, что не укладывалось в голове и одновременно пугало. Он сжал челюсть и медленно повернулся к Евгению, уже собираясь ответить, но в этот самый момент карман его пальто завибрировал. Телефон. Старенький потрёпанный мобильник, который ему подарил Александр на прошлый Новый год. Он достал его и глянул на экран: «Давид». Он бросил короткий взгляд на Евгения: тот стоял у двери и смотрел на него в ожидании ответа. И, ничего не объясняя, принял вызов. Лицо его, только что напряжённое и собранное, вдруг неуловимо изменилось. Ушла жёсткость, разгладились желваки, и в голосе, когда он заговорил, прорезалось что-то почти тёплое. — Да, Давид. — Улыбаясь, сразу кинул шатен. — Прости, не видел, я уже иду. Он слушал ответ, и по его лицу было видно, что разговор с Евгением уже отошёл на второй план. Там, на том конце провода, был человек, которому он доверял. Единственный, с кем они прошли через всё вместе — через голод, через улицы, через первые драки и первые деньги. Давид был ему не просто другом. Он был братом. Тем, кто никогда не предавал и не читал нотаций. Тем, кто всегда был рядом, даже когда Руслан сам этого не замечал. — Всё, не заводись, я скоро приеду. — бросил кареглазый в трубку и отключился. Евгений, всё это время стоявший у двери, скрестил руки на груди и недовольно скривился. На его лице читалась плохо скрытая неприязнь пополам с ревностью. Он терпеть не мог Давида. Не потому, что тот был плохим человеком, а потому, что брюнет был тем, кем сам парень никогда не сможет стать. — Опять этот твой дружок? — процедил старший, и в его голосе зазвенело что-то ядовитое. — Ты опять с ним водишься? Он тебе когда-нибудь шею свернёт, вот увидишь. Руслан убрал телефон в карман и направился к выходу. Проходя мимо Евгения, он даже не замедлил шага. — Поверь, ты будешь первым. — Отмахиваясь, кинул Тушенцов. — Я пошёл. Когда дверь за Русланом закрылась, унося с собой звук его шагов, в кабинете воцарилась тишина. Евгений остался стоять посреди этого безмолвия, всё ещё глядя на дверь. Его лицо, ещё секунду назад выражавшее лишь лёгкую, почти ленивую обиду, дрогнуло. Медленно, как трескается старая штукатурка, с него начала сползать маска. Исчезла напускная грусть, исчезло притворное сожаление и всё то, что он так старательно демонстрировал Руслану минуту назад. Скулы заострились, глаза сузились, а губы, ещё недавно пытавшиеся коснуться чужой шеи, сжались в тонкую, белую линию. Теперь перед дверью стоял не отвергнутый любовник, а человек, чья многолетняя ненависть наконец-то получила ещё одно подтверждение. Он брезгливо скривился, как кривятся, когда видят что-то мерзкое. Весь его лоск, вся его вылизанная красота в один миг стали какими-то хищными, острыми и злыми. Он больше не был павлином. Он был змеёй, с которой наконец-то сняли корону. — Ублюдок, — прошептал он в пустоту, и голос его был полон такого яда, что, казалось, он мог бы прожечь дверь насквозь.

***

В клубе было ещё пусто: до открытия оставалось несколько часов, и зал, обычно наполненный гулом голосов и красным полумраком, сейчас стоял тихий и почти стерильный. Бармены лениво протирали стаканы, где-то на сцене охранник проверял крепления шестов, и только из динамиков тихо, почти неслышно лилась какая-то старая, забытая мелодия. Руслан прошёл через пустой зал, кивнул знакомому охраннику и свернул в коридор, ведущий к кабинету Давида. Тот ждал его не в кабинете. Он сидел в одной из пустующих VIP-лож, закинув ноги на низкий столик, и лениво перебирал что-то в телефоне. Перед ним стояли две кружки: одна уже начатая, с чаем и вторая нетронутая, с кофе, явно для гостя. Услышав шаги, брюнет поднял голову, и его лицо, обычно непроницаемое, на секунду осветилось чем-то похожим на улыбку. — Долго ты, — бросил он вместо приветствия. — Я уж думал, твой павлин тебя совсем заболтал. Руслан усмехнулся, стянул пальто и бросил его на соседний диван. Устало опустился в кресло напротив и взял кружку с кофе — она была ещё горячей, Давид явно заварил его совсем недавно, и сделал глоток. — Он не павлин, — ответил кареглазый, поморщившись. — Павлин — птица красивая. А этот... так, ворона в чужом оперении. — Опять поцапались? Шатен сделал ещё глоток и устало откинулся на спинку кресла. Он не ответил сразу, просто сидел, глядя в потолок, и молчал.  Давид знал это молчание. Оно означало, что разговор с Евгением был не просто очередной перепалкой, а чем-то, что оставило осадок. — Не то чтобы поцапались, — произнёс наконец Руслан, не глядя на друга. — Скорее, я понял, что это пора заканчивать. Деймур отставил кружку и уставился на него. Он ждал этих слов. Не то чтобы надеялся, а скорее знал, что рано или поздно они прозвучат. Потому что Тушенцов всегда, с самого начала, с того самого подвала, где впервые увидел Евгения, чувствовал к нему глухую, почти животную неприязнь. Не из ревности или зависти, а из какого-то более древнего, внутреннего чутья.  Так собаки чуют гнилое мясо ещё до того, как оно начинает смердеть. — Я тебе говорил, — произнёс он ровно, но в голосе его прорезалась та самая сталь, которая всегда появлялась, когда речь заходила о Евгении. — Говорил, что от него надо держаться подальше, но ты же не слушал. Вечно лез в этот омут. — Я не лез, — поморщился Руслан. — Оно само как-то... — Само, — передразнил Давид и покачал головой. — У тебя всё само. То в драку влезешь, то в постель к человеку, который тебя ненавидит, то на рожон прёшь. Я тебя не первый год знаю, Руслан, и всё это время ты выбираешь самое опасное из возможного. Евгений — это не просто мудак, каких много, а мудак, который хочет тебя сломать. Понимаешь? Руслан помолчал, глядя в кружку. Потом поднял глаза на Давида и ответил: — Ненависть — это та же любовь, Давид. Только вывернутая наизнанку. — Задумчиво промолвил шатен, разбалтывая чай в кружке. — Тот же огонь, просто светит в другую сторону. И когда ты спишь с человеком, которого не любишь, ты разжигаешь в нём этот огонь. А сам стоишь и греешься. Но рано или поздно пламя перекидывается на тебя. И ты сгораешь вместе с ним. Давид лишь просто кивнул, принимая ответ, и откинулся на спинку дивана. Он уже привык к этим внезапным вспышкам философии, которые иногда накатывали на Руслана после особо тяжёлых разговоров. Тот вообще был странным человеком: мог часами молчать, а потом выдать что-то такое, от чего становилось не по себе. И сейчас, глядя на друга — уставшего, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё собранного, брюнет вдруг понял, что тот наконец-то перерос Евгения. — Это ты красиво сказал, — произнёс он наконец, нарушая тишину. — Прямо как в книжке. Но знаешь, Руслан, есть одна вещь, которую ты в своей философии упускаешь. — Перекидывая ногу на ногу, подметил парень. — Огонь, о котором ты говоришь, он ведь не только сжигает. Он ещё и освещает. И теперь, когда ты наконец перестал стоять в чужом пламени, может, ты начнёшь видеть то, что вокруг тебя? Не только врагов, но и тех, кто рядом. Тех, кто не просит тебя гореть для них, а просто греется рядом. — Ты сегодня тоже в философы записался? — Ну, — Давид пожал плечами и отпил чай, — когда дружишь с тобой несколько лет, волей-неволей нахватаешься. Шатен хмыкнул и потянулся за сигаретой. Щёлкнула зажигалка, и в полумраке ложи на секунду вспыхнул крошечный, дрожащий огонёк. Руслан затянулся, выпустил дым в потолок и откинулся на спинку дивана. Несколько секунд он молчал, глядя перед собой, а потом вдруг заговорил. — Я, знаешь, вообще мало кого уважаю. — Кареглазый покрутил сигарету в пальцах, подбирая слова. — В этом мире полно людей, которые предают, врут, продаются за копейку. Я к этому привык. Это норма. Но ты… — он перевёл взгляд на Давида и задержал его на секунду дольше, чем обычно, — ты ни разу не дал мне повода в тебе усомниться. Ты не лебезишь, не подлизываешься, не пытаешься извлечь выгоду из нашей дружбы. И я, может, редко это говорю, но я это чувствую и очень ценю. Брюнет выслушал всё это, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, таким же, как всегда, когда Руслан вдруг решал, что пора быть откровенным. Но в глазах что-то дрогнуло. Он отвёл взгляд, уставился в свою кружку, словно там было что-то безумно интересное, и несколько секунд молчал. А потом, так и не подняв глаз, произнёс негромко. — Ты это... завязывай с такими речами. А то я решу, что ты умирать собрался. Руслан хмыкнул и выпустил дым в потолок. — Я серьёзно. — Да знаю я, что серьёзно. — Давид наконец поднял взгляд и посмотрел на шатена. — Потому и говорю: завязывай. Мне от твоей серьёзности не по себе. Но... — Он помедлил, будто подбирая слова, которые ему, человеку не слишком щедрому на эмоции, давались с трудом. — Спасибо. За то, что сказал, и за то, что ты есть. Ты для меня тоже... ну, ты понял. Единственный, наверное, ради кого я ещё здесь. Он осёкся, допил чай и со стуком поставил кружку на столик. Руслан ничего не ответил, только коротко кивнул. Но этого было достаточно, потому что они слишком хорошо понимали друг друга. — Я вообще тебя зачем позвал. — Давид вдруг подался вперёд и заговорил тише, хотя в ложе, кроме них, никого не было, — На нейтралке слух ходит. Болтают, что Александр тебя на своё место присматривает. Что ты у него вроде как преемник, и говорят, что даже старейшины вроде как не против. Тушенцов отмахнулся, даже не дослушав. — Бред. Александр никого не присматривает, он сам ещё кого хочешь переживёт... — он затянулся и выпустил дым, глядя, как тот растворяется в красном полумраке. — Ты меньше верь в эту ерунду, сами как-нибудь разберёмся. — Я и не верю, — пожал плечами брюнет. — Просто передаю. Ты же знаешь, я в эти игры не играю. Но ты всё-таки поосторожнее с Евгением. Если слухи дойдут до него в нужном свете, он действительно может что-нибудь с тобой сделать. — Он хоть и перья свои вечно пушит, но кишка у него тонка, чтобы меня попробовать убить. — Спокойно ответил кареглазый, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Пусть лучше продолжает думать, что я всё ещё мальчик на побегушках. Давид хмыкнул, но спорить не стал. Он знал, что Руслан никогда не рвался к власти.  Но власть сама тянулась к нему, как тянется к свету всё живое. — Ты лучше расскажи мне, как у тебя там с Ариной? Вопрос прозвучал негромко, но Деймур тут же напрягся. Он отвёл взгляд и уставился в свою кружку, будто там, на дне, можно было найти ответ. Руслан знал эту реакцию и знал, что Арина была для друга чем-то вроде незаживающей раны, той, которую он сам себе не давал залечить. — Никак, — сухо ответил парень, не поднимая глаз. — Она не хочет меня видеть. Сказала, что я выбрал этот мир, а её оставил. И что она меня ненавидит. Он замолчал, сжимая кружку так, что побелели костяшки. Руслан не торопил, просто сидел и курил, давая ему время. И когда тишина затянулась, он вдруг задумчиво произнёс, будто обращаясь не к другу, а к самому себе. — Не хочу опять всякие заумные слова говорить, но есть такое выражение: сильнее всего мы ненавидим тех, кто заставляет нас чувствовать то, что мы запретили себе чувствовать. Может, она ненавидит тебя не потому, что ты выбрал быть барыгой. А потому, что ты заставил её почувствовать то, что она запретила себе, — любовь к человеку, которого она, возможно, всё ещё любит. Давид поднял голову и посмотрел на Руслана долгим, изучающим взглядом. Услышать эти слова — из уст человека, который сам прошёл через ненависть и равнодушие, заставили брюнета вдруг понять, что они, возможно, правдивее, чем ему хотелось бы. — Ты это сам придумал? — спросил он хрипловато. — А что, понравилось? — Ухмыляясь, кинул шатен, туша сигарету. Давид фыркнул и покачал головой. — Знаешь, Руслан, ты иногда такое выдаёшь, что я реально задумываюсь: может, тебе книги писать, а не пацанов на стрелки гонять? Ей-богу. Сказанул и сидишь, как ни в чём не бывало. — Ну, я же должен хоть чем-то тебя удивлять, — лениво отозвался кареглазый, откидываясь на спинку дивана. — Иначе ты бы давно заскучал и ушёл к «Крестам». А так — сидишь, слушаешь мою мудрость и мотаешь на ус. — Ага, — хмыкнул брюнет, — Ладно, хватит на сегодня душевных разговоров, а то я скоро поверю, что ты и плакать умеешь. — Только над твоей личной жизнью, — парировал Руслан. — но это долгий процесс. Так что давай сначала разберёмся с перевозчиками, а потом уже с твоими сердечными делами. — Насчёт перевозок, — вдруг вспомнил брюнет, понижая голос, хотя в пустой ложе их всё равно никто не мог услышать. — Ты уже слышал о том, что на северной части города какая-то новая шайка объявилась? — Слышал кое-что, — ответил шатен, удобней устраиваясь в кресле. — Говорят, молодые совсем. Не признают ни нейтралку, ни старейшин. Творят что хотят. — Вот именно, — Давид подался вперёд, опираясь локтями на колени. — Я сначала думал, что не серьёзно что-то. Ну, мало ли, пацаны борзые нашлись, поиграют в гангстеров и разбегутся. Но нет. Они уже две точки на севере под себя подмяли. И, что самое поганое, старейшины молчат. Руслан нахмурился. Это было не похоже на тех старейшин, кто держал город в кулаке ещё с девяностых, кто устанавливал правила нейтралки и следил за их соблюдением. Они никогда не позволяли всяким выскочкам нарушать установленный порядок. Их молчание означало одно из двух: либо они сами в доле, либо они боятся. И то, и другое не сулило ничего хорошего. — Я тоже удивлён, — признался кареглазый. — Обычно они таких щенков на место ставят быстро. А тут тишина, это странно. — Странно, не то слово, — Давид покачал головой. — Я тут поспрашивал кое-кого. Говорят, у них есть покровитель. Кто-то из наших. И этот кто-то, похоже, достаточно влиятельный, чтобы заткнуть рот даже старейшинам. Руслан задумался. Новость была тревожной. Если на севере действительно формируется новая сила, да ещё и с чьего-то молчаливого одобрения, это могло означать только одно: кто-то хочет перекроить город. И этот кто-то явно не собирается играть по старым правилам. А старейшины, вместо того чтобы пресечь это в зародыше, предпочли отойти в сторону. Почему? Из страха? Из выгоды? Или потому, что кто-то из них сам заинтересован в появлении новой силы? — Ты понимаешь, что это значит? — спросил Тушенцов наконец, поднимая глаза на Давида. — Если старейшины не вмешиваются, значит, они либо в доле, либо их кто-то держит за горло. И в любом случае, это плохо. Потому что рано или поздно эта новая шайка захочет большего. И тогда они придут сюда. К нам. Брюнет кивнул. Он понимал это не хуже Руслана. — Я уже подумал об этом. Поэтому и говорю тебе сейчас. Александр должен знать. Может, он сможет повлиять на старейшин. Или хотя бы подготовить нас к тому, что грядёт. — Я поговорю с ним, — твёрдо сказал кареглазый. — Но ты и сам понимаешь:, если старейшины молчат, значит, у них есть на то причины. И далеко не факт, что Александр сможет их переубедить. Руслан замолчал, глядя в одну точку перед собой. В голове у него уже крутились тяжёлые мысли, как всегда, когда дело касалось политики, стоящей за их бизнесом. Он слишком хорошо знал, как устроен этот мир. Старейшины никогда ничего не делали просто так. Если они закрывали глаза на появление новой силы, значит, эта сила была им зачем-то нужна. Или, что ещё хуже, они сами были к ней причастны. — Знаешь, что мне не даёт покоя? — произнёс шатен, закуривая новую сигарету. — Если бы это были просто отморозки, старейшины бы их уже раздавили, но они бездействуют. Почему? Либо они ждут, пока эти щенки разберутся с нами, чтобы потом зайти на готовое. Либо действительно боятся, что за ними стоит кто-то, с кем даже старейшины не хотят связываться. Давид нахмурился. Он уже думал об этом, но услышать от Руслана — значило подтвердить собственные опасения. — Думаешь, это действительно кто-то из наших? — спросил брюнет. — Кто-то, кто хочет подвинуть Александра? — Не знаю, — честно ответил Руслан. — Но если это так, то мы имеем дело не просто с конкурентами. А с кем-то, кто знает правила игры. И кто готов их нарушить, чтобы выиграть. А это, Давид, хуже любой войны, потому что война — это хотя бы честно. Ты знаешь врага в лицо, а тут — змея под колодой. Сидит и ждёт, пока ты на неё наступишь. Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Давид не перебивал, он знал, что сейчас Руслан не просто говорит, а думает вслух, и лучше ему не мешать. Наконец шатен затушил сигарету и поднялся. — Ладно. Я поеду к Александру. Прямо сейчас. Чем быстрее он узнает, тем лучше. А ты пока поспрашивай своих. Может, кто-то что-то слышал про этих новых. Мне нужны имена, связи, покровители — всё, что можно найти. — Сделаю, — кивнул Давид, тоже поднимаясь. — Только поосторожнее там. Если это и правда заговор, тебе не стоит светиться одному. — Я всегда осторожен, — бросил Руслан через плечо, уже направляясь к выходу. — Просто ты этого не замечаешь.  Кинул парень, но у двери он неожиданно затормозил. — Слушай, — произнёс кареглазый, и в его голосе не было привычной уверенности. Скорее, что-то похожее на задумчивость и редкую, почти несвойственную ему открытость. — Как ты думаешь... если бы не Евгений, я бы смог? Ну, построить с кем-то нормальные отношения? Не такие, как с ним, а настоящие? Чтобы по-человечески. Давид удивлённо моргнул. Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что он даже не сразу нашёлся с ответом. Брюнет уставился на друга, пытаясь понять, шутит тот или говорит серьёзно. Но Руслан не шутил. Он стоял у двери, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на Давида. — Ты уж прости меня, Руслан… — начал Давид осторожно, подбирая слова, — Мне кажется, ты слишком быстро устаёшь от людей. — произнёс брюнет, глядя другу прямо в глаза. — Я даже не представляю человека, который сможет тебя хоть как-то заинтересовать. — добавил парень, поднимаясь с дивана. — Может, когда-нибудь ты и встретишь кого-то, кто пробьёт твою броню, но построить с тобой что-то здоровое — это всё равно что строить дом на болоте. Можно попробовать, но результат, скорее всего, будет один: ты уйдёшь, а второй останется разгребать грязь. Руслан кивнул. Ничего не ответил, но по его лицу было видно, что он услышал. И, возможно, даже запомнил. Он развернулся и вышел, тихо притворив за собой дверь. А Давид остался стоять посреди пустой ложи, глядя ему вслед и думая о том, что это был самый странный разговор за все годы их дружбы. И самый важный.