Gilded Cage

Руслан стоит перед дверью, перекладывая букет из одной руки в другую, и чувствует себя немного не в своей тарелке. Не потому, что ему не рады, наоборот, он знает, что его ждут. Просто он никогда не умел быть гостем. В его мире все визиты строго деловые, а все разговоры — по существу, и только здесь, в этой маленькой квартире на Васильевском, он позволяет себе быть не Тушенцовым, а просто Русланом. Почти членом семьи. Шатен перекладывает букет в левую руку, одёргивает рубашку и наконец нажимает на звонок. За дверью тут же раздаются лёгкие шаги. И спустя пару секунд щёлкает замок, распахивается дверь, и на пороге возникает девушка с убранными в небрежный пучок волосами, с ямочками на щеках и с той самой улыбкой, которая когда-то, много лет назад, заставила его лучшего друга поверить, что он достоин счастья. — Руслан! Ну наконец-то! — Арина всплёскивает руками и, не дожидаясь, пока друг снимет пальто, обнимает его за плечи. — Мы уж думали, ты опять занят. Проходи давай, не стой на пороге. Парень чуть неловко похлопывает её по спине и протягивает букет. — С годовщиной вас. — Ой, какие красивые! — Девушка зарывается носом в цветы и тут же поднимает на друга сияющие глаза. — Спасибо! — радостно выговаривает Буланова, удобней перехватывая букет. — Когда ты уже нам свою даму сердца приведёшь? Так хочу посмотреть на эту счастливицу. Кареглазый на секунду замер. Вопрос застал его врасплох, хотя Арина задавала его далеко не в первый раз. Но сегодня, в их годовщину, в этой тёплой, уютной квартире, он почему-то прозвучал иначе. Тушенцов отвёл взгляд, чувствуя, как кончики ушей предательски теплеют, и неловко кашлянул в кулак. — Знаешь, Арин, — начал парень, проходя в квартиру и стараясь спрятаться за привычной усмешкой, — я иногда ловлю себя на мысли, что матерью я тебя ощущаю намного чаще, чем подругой. Девушка широко улыбнулась, легонько толкнула шатена в бок и, покачав головой, прикрыла за ним дверь. — Вообще-то я серьёзно, — буркнула блондинка, пропуская друга внутрь. — Сколько я тебя помню, у тебя даже мимолётной интрижки не было. Ты молодой, красивый, успешный, а живёшь как монах. Руслан хмыкнул и принялся расстёгивать пальто, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Может, я жду, пока ты от Давида уйдёшь, — пробормотал он себе под нос, и Арина прыснула со смеху. — Ага, конечно. Ты за него скорее замуж выйдешь, чем за меня, — подмигивая, кинула девушка. — Ладно, иди на кухню, там твой потенциальный жених уже заскучал. Я сейчас всё принесу. Руслан хмыкнул и покачал головой, проходя следом за Ариной вглубь квартиры. Он бывал здесь десятки раз, но каждый раз, переступая порог, чувствовал странное, почти забытое ощущение тепла. Квартира была маленькой, намного меньше его собственной, но в ней не было той пустоты, которая так угнетала его дома. Здесь всё дышало уютом. Шатен направился в сторону кухни, где его уже ждал Давид. Тот сидел за столом, закинув ногу на ногу, и, судя по лицу, слышал весь разговор от начала до конца. При виде друга он отсалютовал ему кружкой и растянул губы в ехидной усмешке. — Ну что, «сынок», — протянул он, явно наслаждаясь моментом, — можешь на меня больше не огрызаться, теперь я твой... кем я тебе теперь прихожусь? Отчим? Или просто «мамин друг»? — Статус соседа тебе больше подходит, — съязвил шатен, ухмыляясь. Давид театрально прижал ладонь к груди и изобразил оскорблённую невинность. — Ну вот, я к нему со всей душой, в семью принял, мать родную доверил, а он меня в соседи записал. Ты смотри, Руслан, я вообще-то человек обидчивый. Могу и наследства лишить. — Какого наследства? — Кареглазый приподнял бровь, забирая кружку у друга. — У тебя из ценного только Арина. Брюнет на секунду нахмурился, а потом его лицо расплылось в такой искренней, довольной улыбке, что вся напускная ехидность с него слетела разом. — Вот тут ты прав, — произнёс брюнет, откидываясь на спинку. — Арина — это лучшее, что со мной случилось. И, кстати, если бы не ты, я бы, наверное, так один и остался. Так что ты у нас, можно сказать, купидон со стажем. Руслан хмыкнул и покачал головой. — Пять лет — это как срок. Мне, кстати, полагается премия или хотя бы благодарственное письмо, желательно в рамке, чтобы я на стену мог повесить. — Обойдёшься, — отмахнулся парень, подливая себе чаю. — Зато теперь я имею полное право лезть в твою личную жизнь. В конце концов, ты в мою когда-то влез. Считай, это кармический долг. — Я не влезал, — возразил шатен, беря кружку. — Я просто сказал тебе правду. А то, что ты после этого побежал к Арине, это уже было твоё решение. — Руслан, я лишь хочу сказать, что тебе действительно пора уже начинать задумываться о серьёзных отношениях. Не о твоих ночных похождениях и случайных связях, а о чём-то настоящем. — Серьезно промолвил брюнет игнорируя язвительность друга. Шатен тут же скривился, он отставил кружку в сторону и посмотрел на Давида долгим, тяжёлым взглядом. Парень терпеть не мог, когда кто-то лез в его личную жизнь, особенно с такими разговорами. Потому что одно дело — переспать с кем-то и забыть, а другое — строить из себя непонятно кого, пытаться быть хорошим и нужным. — Слушай, Давид, — начал кареглазый. — Я пришёл к вам не для того, чтобы о своей личной жизни трепать. Я тебе уже сто раз говорил, что мне намного проще переспать с человеком, получить своё и забыть. — Руслан сделал короткую паузу, явно что-то обдумывая, а потом всё же более спокойно вымолвил: — Ты сам говорил, что я не создан для чего-то серьёзного. Так что давай закроем тему. Деймур посмотрел на него, обречённо вздохнул и всё же решил отступить. По крайней мере, с этой темой. Он слишком хорошо знал Руслана, чтобы продолжать давить. Если тот закрылся — бесполезно. Будет сидеть, пить чай и делать вид, что ничего не было. А через час уйдёт, и всё останется как прежде. — Ладно, — произнёс он наконец, подливая себе ещё чаю. — Не хочешь о личном — давай о твоём воробушке. Так и будешь его игнорировать? Руслан напрягся и тут же отвёл взгляд, с особым интересом разглядывая узор кружки, словно там был ответ. Он знал, о ком речь, они оба знали. И кличка эта дурацкая — «Воробушек» — появилась не просто так. Шатен уже и не помнил, когда именно они с Давидом придумали так называть Кашина. Может, когда он впервые рассказал другу о том, как важно рыжий мальчишка ходит в его доме, или когда описывал, как тот внимательно наблюдает за старшим, а после чего недовольно фыркает. Маленький, взъерошенный, вечно нахохленный. Ну вылитый воробей. Данила и правда напоминал воробья. Не голубя или синицу, а именно воробья. Серого, неброского, которого не сразу заметишь в толпе, но который, если присмотреться, окажется на удивление живучим. Воробьи не улетают на юг. Они зимуют здесь, в питерской слякоти, и выживают. Всегда выживают, несмотря ни на что. И характер у него был под стать. Такой же колючий, настороженный, вечно готовый вспорхнуть и улететь при малейшей опасности. Он не давался в руки. Не подпускал близко. Даже когда Руслан по-своему пытался подступить к нему — Воробушек всё равно ощетинивался и отскакивал в сторону. Как настоящий воробей, которого пытаются поймать. — Я его не игнорирую, — сухо ответил шатен. — Я просто не лезу. Ему так спокойнее. — Ему спокойнее или тебе? — уточнил Давид. Руслан промолчал. Да и что тут скажешь? Давид был прав, а признавать его правоту — это как самому себе нож в бок воткнуть и ещё провернуть для верности. После той ночи, когда он, пьяный в хлам, завалился к Даниле в комнату и облапал его, прошёл целый месяц. Целый, сука, месяц. А он до сих пор не знал, как смотреть младшему в глаза. Он почти не появлялся дома. Не потому что не хотел, а потому что каждый раз, когда он видел Данилу — в коридоре, на кухне, у входной двери, да где угодно, — внутри что-то сжималось в тугой, болезненный узел, и он не знал, что с этим делать. Как будто кто-то брал его за горло и не давал дышать. И он, Руслан Тушенцов, который никогда ни от чего не бегал, который привык решать проблемы, а не прятаться от них, в этот раз просто сбежал. Как последний трус. Как мальчишка, который разбил чужую игрушку и теперь боится, что его накажут. Он даже не возил его на работу сам. От одной мысли, что они снова окажутся в одной машине, в этом замкнутом пространстве, где Данила будет сидеть сзади, буравя взглядом затылок и источая холод на три метра вокруг, у него начинало ломить виски. Так и с ума сойти недолго. Поэтому он вызвал ему такси. Один раз, другой, а потом это вошло в привычку. Каждое утро у подъезда стояла одна и та же машина, один и тот же водитель, который уже знал адрес и время. И младший, кажется, был только рад. По крайней мере, ни разу не возразил и ни разу не сбегал от таксиста. А Тушенцов просто не мог. Не мог смотреть на него и знать, что сам всё испортил. Сам сломал то хрупкое, едва наметившееся перемирие, которое ещё теплилось между ними. И теперь сидел, глядя в потолок, и думал: что делать с этим дальше. Раньше всё было проще. Раньше он мог позволить себе подойти к Даниле, подколоть его, сказать что-то пошлое или провокационное, и ему было весело. Это была игра. Чистой воды развлечение. Ему нравилось смотреть, как Воробушек бесится, как у него загораются глаза, как он сжимает кулаки и шипит сквозь зубы что-то язвительное в ответ. Это было забавно. Это не значило ничего, кроме того, что Руслан любил играть с огнём. Но теперь игра закончилась. Огонь перекинулся на него самого, и он не знал, как тушить этот пожар. Сначала, когда Данила только попал к нему, это была просто жалость. Да и то не до конца — Руслан вообще не был склонен к жалости, он слишком хорошо знал жизнь, чтобы верить в невиновность должников. Люди, которые берут деньги и не отдают, чаще всего сами виноваты. Сами влезли, сами подписались, сами не смогли выплыть. И поначалу он смотрел на младшего именно так: очередной дурак, который набрал долгов, а теперь строит из себя жертву. Таких у него было десятки. Сотни. И ни один не вызывал ничего, кроме брезгливого равнодушия. Но с Данилой что-то пошло не так. Руслан не сразу это заметил. Он просто наблюдал за ним — за тем, как тот ведёт себя в клубе, как отказывается прогибаться, как огрызается, даже когда это грозит ему неприятностями, как смотрит на него с этим своим вечным вызовом, в котором было больше гордости, чем страха. И постепенно, очень медленно, до него начало доходить: этот парень не виноват. Не в том смысле, что он не брал денег — брал, конечно, а в том, что жизнь его к этому подтолкнула. Не по глупости, не по слабости, а потому что выбора не было. Он смотрел на голубоглазого и видел то, что когда-то видел в себе. Того самого пацана, который остался один в десять лет и выживал как мог. Который воровал, потому что иначе было нечего есть. Который дрался, потому что иначе его бы затоптали. И который ни разу, ни на секунду не сдался. Воробушек был таким же. Сломанным, но не сломавшимся. Загнанным в угол, но не вставшим на колени. И от этого понимания внутри у шатена что-то перевернулось. Он перестал видеть в нём должника. Перестал видеть пешку. Вместо этого он увидел человека. Живого, настоящего, с такой же искорёженной судьбой, как у него самого. И это было страшно. Потому что если Данила не виноват, если он просто жертва обстоятельств, то Руслан не имеет права его осуждать. Не имеет права держать его здесь. Потом, конечно, Тушенцов пытался внушить себе, что это просто ответственность — как перед любой пешкой, которую он сам втянул в игру. Но это была ложь. И с каждым днём эта ложь становилась всё более прозрачной. Но признать это означало признать и другое: что он, Руслан Тушенцов, запутался. Что ему не всё равно. Что этот маленький, колючий, вечно нахохленный мальчишка… — Вы про Данилу говорите? Руслан осёкся и поднял голову. Арина стояла в дверях кухни, держа в руках две тарелки с чем-то дымящимся и аппетитно пахнущим. Она явно слышала последние фразы, по крайней мере, достаточно, чтобы понять, о ком идёт речь. Брови её были чуть приподняты, а в глазах мелькнуло мягкое, почти сочувственное любопытство, смешанное с лёгкой, едва заметной тревогой. Шатен перевёл вопросительный взгляд на друга. Тот, ничуть не смутившись, пожал плечами и взял у жены одну из тарелок. — Я рассказывал Арине о Дане, — пояснил он спокойно, пододвигая к себе вилку. Руслан нахмурился. Он не то чтобы злился на Давида за то, что тот рассказал жене о Даниле, в конце концов, они были семьёй и не имели секретов друг от друга. Но всё равно было как-то не по себе. Как будто кто-то залез в его личный дневник и прочитал вслух то, что он сам себе боялся признать. Арина тем временем поставила тарелки на стол, вытерла руки о фартук и присела рядом с Давидом, по привычке кладя ладонь ему на плечо. — Не смотри на меня так, Руслан, — произнесла она мягко. — Я знаю, что ты не любишь, когда кто-то лезет в твои дела. Но я много слышала об этом мальчике. Давид рассказывал. И не только он — Он, конечно, у нас хоть и главный источник сплетен, но я и сама иногда видела его в клубе. Ну, до того как ты его запер в своей квартире и перестал выпускать. Руслан дёрнулся как от пощёчины. Нет, Арина сказала это без злобы, без обвинения, она вообще редко говорила что-то со злобой, но именно от этого было хуже. Потому что она явно думала, что он мудак. Что он запер бедного мальчишку в четырёх стенах ради собственного удовольствия и теперь держит его там, как зверушку в клетке. И Давид, видимо, думал точно так же. По крайней мере, не спорил. — То, что он не рад, — процедил Руслан, и голос его зазвенел от плохо скрываемого раздражения, — я и без вас знаю. Он мне это при каждой встрече высказывает, если вообще соизволит рот открыть. Но, видимо, он и правда настолько тупой, что не догоняет: я его не из-за своего маниакального удовольствия дома держу или потому что мне скучно и поиграть не с кем. А потому что его лицо засветилось в казино, и люди Евгения теперь знают, как он выглядит. Если он выйдет — его уберут, и ему ещё крупно повезёт, если его просто убьют без этого их «допроса». А этот мелкий придурок, видимо, думает, что я тут в тирана играю. Что мне нравится его в четырёх стенах держать и смотреть, как он бесится. — Руслан, — произнёс Давид наконец, когда друг замолчал и уставился в свою кружку, — ты сейчас говоришь правильные вещи. Я всё это понимаю, не тупой. И про казино, и про людей Евгения, и про то, что ты его не от скуки запер. Я знаю, что ты за него боишься, потому что сам втянул его во всё это. Но ты пойми: он-то этого не знает. Ты ему это объясняешь? Или просто орёшь и ставишь перед фактом? Ты посмотри на себя со стороны: ты врываешься, командуешь, хлопаешь дверью, ещё и позволяешь себе не понять что, а потом удивляешься, что он тебя мудаком считает. Я когда к вам пришёл, ты же просто цирк устроил. Вломился, начал орать, меня выставил, его напугал. А он, между прочим, парень очень смышлёный. И если ты будешь продолжать в том же духе, он никогда не поймёт, что ты ему помочь пытаешься. Он замолчал и отпил чай, давая Руслану время переварить сказанное. — Я к нему месяц уже не лезу, — глухо произнёс кареглазый, всё ещё глядя в кружку. — Что ещё надо? Давид фыркнул и закатил глаза. — «Не лезу» — это когда человеку просто дают пространство, а не когда от него бегают, как от чумного. Ты реально думаешь, что если ты перестал его доводить и такси вызываешь, этого достаточно? Ты не «не лезешь» — ты сбежал и бросил его одного. Ему и так хреново, а тут ещё ты со своей благородной жертвенностью. — Раз такой умный, что ж ты его к себе не забрал? — огрызнулся Руслан, вскидывая голову. В его глазах снова мелькнула та самая сталь, которая всегда появлялась, когда кто-то наступал на больную мозоль. Брюнет не отвёл взгляда и ответил спокойно, будто ждал этого вопроса. — Вообще-то я изначально предлагал. Ещё после «Антракта», когда мы его вытащили. Но кое-кто слишком умный, не буду показывать пальцем, сказал, что у него безопаснее. Что ты сам за ним присмотришь и что не подпустишь к нему никого. Так что не надо теперь на меня огрызаться, Руслан. Ты сам тогда настоял. Я просто согласился. Руслан осёкся и уставился на Давида, а перед глазами у него уже вставала та ночь. Машина, летящая по пустым питерским улицам, запах бензина, смешанный с кислым запахом рвоты, и Данила — бледный, дрожащий, на его коленях. Он тогда уже почти не соображал, просто лежал, прижавшись к нему, и дышал так тихо, что шатен каждую секунду думал, что вот-вот его сердце просто остановится. Он помнил, как гладил его по голове, запутываясь пальцами в мокрых рыжих прядях, как шептал какую-то чушь — «тише, Дань, всё хорошо», хотя никакого «хорошо» там и близко не было. Воробушек умирал у него на руках, его тошнило, трясло, он хватал ртом воздух и всхлипывал, а Руслан просто держал его и боялся. По-настоящему, до дрожи в пальцах, до того самого липкого, животного ужаса, которого не испытывал уже много лет. Они тогда с Давидом чуть не поругались. Брюнет, сидевший за рулём, обернулся и бросил, что того лучше отвезти к ним с Ариной домой. Но Руслан даже слушать не стал. «Я сам, — отрезал он, и голос его прозвучал так, что Давид даже спорить не решился. — Я сам за ним присмотрю». Он тогда сам до конца не понимал, почему так вцепился в эту идею и в принципе за самого Данилу. Но Тушенцов в тот момент ссылал всё на то, что это именно он втянул парня во всё это. Это он обещал ему защиту. И он не собирался передавать его никому, даже лучшему другу. И вот теперь, спустя месяцы, он сидел на кухне у Давида и думал: а что, если бы тогда согласился? Может, у Давида и Арины ему было бы лучше. Может, он бы не смотрел сейчас на него с такой ненавистью. Но тогда, в той машине, когда Воробушек дрожал и хватался за его рубашку слабыми, негнущимися пальцами, он просто не мог поступить иначе. Потому что уже тогда знал, что никому его не отдаст. Шатен сам не понимал, что им двигало в тот момент. Нет, он, конечно, мог бы объяснить это рационально — ответственность, чувство вины и желание защитить, но где-то в глубине души знал: это не вся правда. Потому что ответственность не заставляет тебя сидеть над человеком всю ночь, менять мокрые полотенца и вслушиваться в каждый его вдох, боясь, что он окажется последним. Вина не заставляет тебя гладить его по голове и шептать «всё будет хорошо», когда ты сам не веришь в это ни на грамм. А уж тем более вина не заставляет тебя орать на лучшего друга, который всего-то предложил помощь. Но признавать, что за этим стоит что-то ещё, он не собирался. Даже перед самим собой. — Я тогда просто не хотел, чтобы он сдох раньше времени, — отрезал шатен, не поднимая глаз. — Вот и всё, никакой романтики. Просто я его втянул, я за него отвечал, и я не собирался перекидывать это на вас. Вы с Ариной тут ни при чём, потому что это моя проблема и мой должник. Я его подставил — я его и вытащил. Всё. Точка. Арина, всё это время сжимавшая ладонь мужа и молча слушавшая, наконец отставила кружку и слегка повернулась к шатену. — Знаешь, Руслан, — произнесла она, и в её голосе не было ни осуждения, ни жалости, только та самая мягкая, почти материнская мудрость, которая всегда появлялась у неё, когда она говорила о чём-то важном. — Ты сейчас пытаешься убедить нас, что это просто ответственность. Что ты просто не хотел, чтобы он умер. Но ты не понимаешь главного: дело не в том, что ты чувствуешь или не чувствуешь. Дело в том, что он чувствует. Она огладила край стола, переплела руку с мужем и без осуждения посмотрела на друга. — Ты говоришь: «я его втянул, я его и вытащил». Как будто он — вещь. Как будто его можно взять, перенести с места на место и поставить на полку. Но он не вещь, Руслан. Он живой. Он дышит, боится, злится, переживает. И то, что ты его спас, не даёт тебе права решать за него. Он имеет право на свою злость. На свою ненависть. На то, чтобы не быть благодарным. Ты же сам такой: если бы кто-то спас тебя, а потом запирал и контролировал каждый шаг, ты бы возненавидел этого человека до дрожи. Разве нет? Руслан не ответил. Он сидел, глядя в одну точку на стене, и чувствовал, как слова Арины медленно, как яд, растекаются внутри. Не потому что они были злыми — наоборот, в них не было ни капли злобы. Именно это и делало их такими невыносимыми. Потому что она говорила правду, которую он гнал от себя все эти дни. «Ты бы возненавидел этого человека до дрожи. Разве нет?» Она была права. Он бы возненавидел. Он и сейчас ненавидел — не Данилу, а себя самого, за то, что загнал себя в эту ловушку. За то, что не мог ни отпустить, ни удержать. За то, что каждое его действие, продиктованное, как ему казалось, заботой, на деле оборачивалось для Воробушка очередной клеткой. Он перевёл взгляд на девушку. Она сидела рядом с Давидом, такая спокойная и уверенная в своей правоте, и смотрела на него с тем самым выражением, которое он видел у неё редко, но которое каждый раз попадало в цель: с пониманием. Без жалости, без осуждения, просто с пониманием человека, который видит тебя насквозь и всё равно не отворачивается. — Ты правда думаешь, что я всё испортил? — спросил он наконец, и голос его прозвучал глухо, без привычной напыщенности. — Я думаю, что ты запутался, — мягко ответила девушка. — И он запутался. Просто вам обоим сейчас нужен не контроль и не молчание, а просто честный разговор. Желательно без крика, обвинений и всех этих ваших защит. После того как Руслан кивнул, разговор сам собой сошёл на нет — не потому, что всем стало неловко, а потому, что всё важное было уже сказано. Арина, почувствовав это, поднялась и принялась разливать чай по новой, а Давид, откинувшись на спинку стула, завёл какую-то дурацкую историю про их последний ремонт, которую Руслан слушал вполуха, но уголки его губ против воли подрагивали в усмешке. Вечер потёк своим чередом — спокойно, уютно и без надрыва. Они сидели на кухне ещё часа два, а может, и больше. Арина принесла пирог, и Руслан, который до этого уверял, что не голоден, съел два куска. Давид травил байки про клуб, вспоминая былые времена, когда всё только начиналось, про то, как они с Ариной планируют летом съездить к её родителям на пару недель, и то, что Руслану тоже не помешало бы куда-нибудь съездить. Шатен слушал, иногда добавляя красок в истории друга и отмахиваясь, что его отдых — это «дома на диване», но в целом кареглазый молчал и просто наслаждался тем, что можно никуда не спешить. Буланова сидела рядом с мужем, положив голову ему на плечо, и время от времени бросала на друга тёплые, почти материнские взгляды. Она ничего не говорила, но он чувствовал: она рада, что он здесь и что он хотя бы на пару часов вынырнул из своего вечного контроля и просто побыл человеком. Телефон Давида ожил внезапно — резкой, пронзительной трелью, которая разрезала уютный полумрак кухни, как скальпель. Брюнет глянул на экран, и его лицо, только что расслабленное и улыбчивое, в одно мгновение стало собранным и жёстким. Он перевёл взгляд на Руслана, и этого короткого взгляда хватило, чтобы кареглазый всё понял без слов. — Надо ехать, — коротко бросил парень, поднимаясь из-за стола. — Там что-то с перевозчиками. Макс говорит, срочно. Просят встречи. Руслан допил чай, поставил кружку на стол и поднялся следом. Никаких вопросов, никаких «может, завтра». Если звонит Макс и говорит, что срочно, — значит, действительно срочно. Он повернулся к Арине, которая смотрела на них с лёгкой тревогой, но ничего не говорила, и коротко кивнул ей. — Арин, мы быстро, туда и обратно. Не переживай. — Вы мне это каждый раз говорите, — вздохнула она, но спорить не стала. Только проводила их до двери и, когда они уже выходили, бросила вслед: — Только попробуйте мне там опять куда-нибудь вляпаться. — Это всего лишь светский разговор, — отмахнулся Давид, натягивая куртку и поцеловав жену в щеку. — Макс сказал, там всё спокойно, поэтому мы быстро всё обсудим и приедем обратно. Руслан ничего не добавил. Он уже привык, что «спокойно» в их мире редко означает что-то хорошее. Но сейчас, после этого вечера, ему хотелось верить. Хотя бы раз. Дверь за ними закрылась.

***

Данила сидел на диване, поджав под себя ноги, и бездумно листал телефон. Экран высвечивал какие-то новости, картинки, чужие жизни, но он не вчитывался. Просто водил пальцем вверх-вниз, убивая время, которого у него теперь было слишком много. За окном давно стемнело, и только редкие капли дождя стучали по жестяному отливу, создавая тот самый монотонный, убаюкивающий ритм, который в Питере заменяет тишину. Руслана не было уже несколько дней. Данила не ждал его — он вообще перестал ждать. За этот месяц, что кареглазый почти не появлялся дома, он привык к пустоте. Привык к тому, что по утрам у подъезда его ждёт такси, а не знакомая чёрная машина. Привык к тому, что на кухне по вечерам тихо, и только орхидея на подоконнике составляет ему компанию. И, наверное, ему было даже спокойней. Потому что, когда Руслана не было, не нужно было замирать при каждом звуке шагов в коридоре, делать вид, что он его не замечает, и ненавидеть его так громко, что самому становилось тошно. Он злился, конечно, злился. Этот мудак сначала запер его здесь, а потом просто исчез. Как будто Данила был вещью, которую убрали на полку до лучших времён и забыли. Но, с другой стороны, когда его не было рядом, дышалось легче. Не нужно было постоянно помнить о нём, постоянно ждать подвоха, постоянно держать оборону. Можно было просто жить, ложиться спать и не бояться, что среди ночи кто-то пьяный завалится в комнату. Он уже собирался выключить телефон и идти в душ, когда со стороны входной двери раздался грохот. Не звонок, не стук, а именно грохот. Тяжёлый, глухой, с каким-то металлическим скрежетом, от которого у голубоглазого ёкнуло сердце. Он замер, прислушиваясь, и тут же услышал ещё один звук — сдавленный, хриплый стон. — Какого хрена... — пробормотал он, спуская ноги с дивана. Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Парень вышел в коридор, ещё не понимая, что именно ожидает увидеть, и застыл. Руслан сидел на полу, привалившись спиной к стене. Лицо его было бледным, губы сжаты в тонкую линию, а правая рука, зажимающая плечо, была вся в крови. Лужа под ним быстро растекалась по светлому паркету, и в тусклом свете коридора она казалась почти чёрной. Слишком много крови. Слишком. Данила на секунду оцепенел. Сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом забилось с такой скоростью, что он почти не слышал собственного голоса, когда выкрикнул: — Тушенцов! Ты... откуда... что за... Голубоглазый сам не заметил, как оказался рядом. Колени сами подогнулись, и он рухнул на пол прямо в эту чёртову лужу, хватая старшего за плечи, за рубашку, за что угодно, лишь бы понять, насколько всё плохо. Ладони тут же стали мокрыми и липкими, и он с ужасом понял, что кровь не останавливается. — Руслан, блядь, ты меня слышишь?! Что случилось? Откуда это? Данила схватил Руслана за плечи, за рубашку, за что угодно, лишь бы понять, насколько всё плохо. Ладони тут же стали мокрыми и липкими, и он с ужасом осознал, что крови слишком много. Она растекалась по светлому паркету, впитывалась в его штаны, и запах — железный, резкий, тошнотворный тут же ударил в нос. — Аптечка! Где у тебя, сука, аптечка?! — заорал младший, тряся шатена за грудки, но тот лишь мутно смотрел на него и молчал. Его лицо было бледным, почти серым, губы посинели, а правая рука, прижатая к плечу, вся была в крови. Данила понял: ответа не дождётся. Руслан в отключке, не в полной, но достаточно, чтобы не соображать. Он рывком поднялся, поскальзываясь на мокром паркете, и кинулся на кухню. Где-то там, в шкафу над мойкой, он видел эту грёбаную аптечку — белую коробку с красным крестом. Кашин схватил её, чуть не уронив банку с крупой, и бегом вернулся в коридор. Тушенцов сидел, привалившись к стене, и тяжело дышал. Данила подхватил его под здоровую руку, закинул себе на плечи и, согнувшись под тяжестью чужого тела, потащил в гостиную. Каждый шаг давался с трудом — Руслан был выше и тяжелее, и ноги у него заплетались, но голубоглазый тащил его, рыча от напряжения, пока не усадил на диван. — Сиди! — рявкнул он, хотя шатен и так никуда не собирался уходить. Он откинулся на спинку, прикрыл глаза и дышал — часто, поверхностно, с каким-то влажным хрипом. Данила раскрыл аптечку, вывалил содержимое прямо на диван и уставился на кучу бинтов, пузырьков и ножниц. Руки тряслись. Он не знал, что делать. Абсолютно. В его жизни были драки, синяки, разбитые губы, но настолько глубокое ранение — это за гранью. Он рванул ворот рубашки Руслана, дёрнул ткань, и одна пуговица с треском упала на пол. И когда открылась рана — рваная, сочащаяся кровью дыра чуть ниже ключицы, Данила на секунду замер и внутри сразу всё похолодело. — Это пуля, — прошептал он, глядя на рану. — В тебя, блядь, попали из пистолета. Руслан! Ты меня слышишь?! Пулю вытащили? Шатен слабо, едва заметно кивнул. Данила выдохнул и принялся рыться в куче, выудил бинт, перекись, пластырь — всё, что попало под руку. Пальцы не слушались, дрожали так, что он едва мог открыть пузырёк, но он заставлял себя действовать. Промокнул рану, залил перекисью, — Руслан дёрнулся и зашипел сквозь зубы, — и начал бинтовать. Неумело, криво, слишком туго, но бинтовать. Лишь бы остановить кровь. Он бросил короткий взгляд на старшего и замер. Тот не смотрел на рану, он смотрел на Данилу. Внимательно, почти изучающе, следил за каждым движением, и на его бледном, осунувшемся лице медленно, как рассвет, расползалась широкая, почти идиотская улыбка. — Какого хрена ты лыбишься?! — взорвался Данила, продолжая бинтовать. — Его подстрелили, а он улыбается! Ты вообще нормальный? Руслан облизал губы и хрипло, но с какой-то странной, почти нежной интонацией произнёс. — Ты впервые назвал меня по имени. Мне понравилось. Данила замер с бинтом в руках и уставился на него. В голове смешалось всё: злость, страх, облегчение от того, что этот мудак хотя бы в сознании, и что-то ещё, чему он не мог дать названия. — Заткнись, — буркнул он наконец и продолжил бинтовать. — Просто заткнись и не умирай раньше времени. Понял? Данила уже собирался затянуть бинт потуже, когда чужая ладонь — горячая и липкая от крови неожиданно накрыла его пальцы. Он дёрнулся, попытался вырвать руку, но Руслан, даже раненый, даже на грани отключки, держал крепко. Его пальцы — длинные и сильные переплелись с дрожащими пальцами голубоглазого и сжали их. Не больно, но настойчиво. Так, что не вырвешься. — Ты что творишь?! — взвился младший, пытаясь отстраниться. — Сейчас сам зубами мотать будешь! — Прости, — выдохнул Руслан, и его голос был таким тихим, что Данила сначала подумал — показалось. Он замер, глядя на их переплетённые пальцы, на кровь, которая смешивалась на коже, и внутри у него всё смешалось. — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Если ты думаешь, что я бы сильно расстроился, если бы ты сдох, то... — Нет, — снова перебил его кареглазый. Его голос был слабым, но настойчивым, и он, превозмогая боль, сжал пальцы Данилы чуть крепче. — Ты не понял. Я извиняюсь за всё, что делал по отношению к тебе. — Тебе кровь в голову ударила, — съёрничал Данила, пытаясь высвободиться, но Руслан держал крепко. — В прямом смысле. У тебя плечо разворочено, а ты тут сопли разводишь. Может, в больничку надо было, а не домой? Тебе там капельницу поставили и заодно мозги на место вправили. Руслан недовольно цокнул языком и покачал головой, всё ещё держа руку Данилы. — Ты просто невыносим, — произнёс он, но в его голосе не было злости. Только усталость. И что-то ещё, очень похожее на нежность. — Я тут, можно сказать, душу перед тобой изливаю, извиняюсь, как нормальный человек, а ему не нравится. Ты вообще можешь хоть раз в жизни нормально принять извинения? Данила открыл было рот, чтобы снова огрызнуться, но в этот момент шатен, не выдержав, рванул его на себя. Здоровой рукой, одним резким движением, он притянул младшего к себе на грудь и сжал так крепко, что у того выбило воздух из лёгких. Кашин дёрнулся, попытался отстраниться, но Руслан держал слишком крепко, уткнувшись лицом в рыжие волосы. — Тушенцов, твою мать, твоё плечо! — прошипел голубоглазый, но его голос дрогнул. Он чувствовал, как чужая грудь тяжело вздымается под его щекой, как сердце колотится где-то под рёбрами — часто, неровно, слишком громко для человека, который только что истекал кровью. — Отпусти, блядь! — Не отпущу, — выдохнул старший, и его голос прозвучал глухо, но в нём уже прорезалась та самая упрямая, знакомая до зубовного скрежета интонация. — Называй меня всегда по имени, и тогда, может быть, я тебя отпущу. На секунду в комнате повисла тишина, нарушаемая только их дыханием. А потом Данила, не выдержав, легонько, но ощутимо ударил Руслана кулаком в бок — туда, где рёбра были целы, и это было безопасно, но достаточно, чтобы выразить всё своё возмущение. — Конченный! — прошипел он, упираясь ладонями в чужую грудь и пытаясь отстраниться. — Лучше бы я тебя на лестничную клетку помирать вышвырнул. Руслан дёрнулся от боли — удар пришёлся слишком близко к ране, но вместо того чтобы ослабить хватку, он только крепче прижал младшего к себе, зарываясь носом в его волосы. — Да брось, у меня очень красивое имя, — ответил шатен, и в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Так что давай, порадуй умирающего. Данила замер, стиснув зубы. Он всё ещё кипел, всё ещё ненавидел его за эту наглую, невозможную, обезоруживающую улыбку, но внутри что-то предательски дрогнуло. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и выдохнул сквозь сжатые зубы. — Ладно. Руслан, блядь. — Почти выплюнул младший, недовольно скалясь. — Всё? Ты доволен? А теперь отпусти, пока я тебе вторую дырку не сделал. Тушенцов, услышав своё имя из его уст, на секунду замер, а потом его хватка стала мягче, почти нежной. Он всё ещё держал Данилу, но уже не сжимал, а скорее обнимал. И в этом объятии было столько усталого, выстраданного облегчения, что младший вдруг почувствовал, как его злость куда-то отступает, оставляя после себя только пустоту и странное, почти неуместное тепло. — Доволен. — Тихо ответил Руслан и наконец разжал руки. — Хоть можно было и с выражением. Данила выбрался из его объятий, злой, взъерошенный, с красными пятнами на щеках, но больше не пытался ударить. Он просто поднялся, одёрнул футболку, провёл ладонью по волосам и, не глядя на Руслана, буркнул: — Лежи тут. Он ушёл на кухню, и Руслан слышал, как он там гремит кружками, как открывает кран и как что-то неразборчиво бурчит себе под нос — явно матом. Через минуту Данила вернулся с кружкой воды и, всё ещё недовольный, сунул её старшему в здоровую руку. — Пей. И рассказывай, что за херня вообще случилась? Тушенцов сделал глоток, поморщился и откинулся на спинку дивана. Лицо его было бледным, но взгляд — живой и сосредоточенный. Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом заговорил. — Перевозчики с «Севера» договорились через Макса о встрече — якобы они хотят обсудить новые маршруты через нейтралку, и там нас должны были ждать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и горькой. — Как видишь, это были совсем не они. Данила стоял напротив, скрестив руки на груди, и слушал. Не перебивал, не язвил — просто слушал, и от этого Руслану было даже как-то странно. Он отпил ещё воды и продолжил. — Мы вышли из машины. Макс остался у входа, а мы с Давидом пошли внутрь. Склад был пустой, и только тогда мы поняли, что что-то не так. Мы уже собрались уходить, как я поднял голову и увидел снайпера на крыше соседнего здания. Он целился в Давида. Я успел только крикнуть и толкнуть его в сторону. Если бы я замешкался хоть на мгновение, она бы попала Давиду в голову. Он замолчал, глядя в одну точку на стене, и его лицо исказила тень — не боли, а злости. Глухой, бессильной злости на тех, кто это устроил, и на себя за то, что не просчитал всё заранее. — А потом они открыли огонь со всех сторон. Мы даже не поняли, кто это. — Руслан перевёл дыхание и вдруг криво усмехнулся. — Ладно, у меня плечо заживёт, но у Давида сегодня годовщина. Он домой собирался, к жене. А из-за того, что я не проверил информацию, он чуть не получил пулю в лоб, в свой, блядь, праздник. Если бы я не заметил эту мразь... — Он осёкся и замолчал, не в силах закончить фразу. Данила ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на шатена и чувствовал, как внутри что-то медленно переворачивается. Он всё ещё злился. Наверное, даже ненавидел. Но сейчас, слушая этот рассказ, он вдруг понял: Руслан не просто так его запирал. Не из прихоти. Не из желания контролировать. А потому что этот мир, в котором он жил, был именно таким — жестоким, грязным и беспощадным. И если бы Данила оказался там, на том складе, его бы уже не было в живых. Младший смотрел на перебинтованное плечо, на капли крови, которые всё ещё проступали сквозь бинт, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не жалость — он бы ни за что не позволил себе жалеть этого человека. Но что-то очень близкое к пониманию. — У Давида жена есть? — пытаясь перевести разговор на более приятную тему, спросил вдруг рыжеволосый, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. — Я у него кольца никогда не видел. И он не говорил. Руслан приоткрыл глаза и посмотрел на него. Его губы дрогнули в слабой, но искренней усмешке. — Пять лет уже. А кольца он не носит — и правильно делает. С такой работой светить личной жизнью слишком опасно. Данила нахмурился. Он всё ещё стоял, скрестив руки на груди, и переваривал услышанное. Потом вдруг фыркнул и покачал головой. — Дурка полная. Младший бросил это слово резко, почти выплюнул, но в его голосе не было прежней язвительности. Скорее растерянность, которую он пытался скрыть за привычным сарказмом, потому что, как оказалось, в этом дерьмовом, грязном мире, куда он сам себя загнал, нельзя было просто жить, да даже просто любить нельзя и опасно. И от этого осознания становилось тошно. — Ладно, не хочу больше вникать в это говно, — выдохнул наконец голубоглазый и отвёл взгляд. — Ты голоден? Руслан приоткрыл глаза и посмотрел на него с той самой ухмылкой, которая всегда выводила Данилу из себя. — А ты подобрел за этот месяц, — протянул шатен, и в его голосе прорезалась та самая ленивая, подкалывающая интонация. Данила замер на полпути к кухне и резко обернулся. Глаза у него вспыхнули той самой, знакомой до боли яростью, которую Руслан так любил провоцировать. — Знаешь, Тушенцов, — процедил рыжеволосый, сжимая кулаки, — я уже десять раз пожалел, что не дал тебе сдохнуть от заражения крови. Младший фыркнул, развернулся и ушёл на кухню, нарочно гремя посудой так, что слышно было, наверное, даже соседям. Руслан, оставшись на диване, усмехнулся и, превозмогая боль в плече, медленно поднялся. Он опёрся здоровой рукой о стену и побрёл следом за Данилой. На кухне он уселся за стол, подпёр голову рукой и стал наблюдать за тем, как Воробушек, злой и взлохмаченный, достаёт из холодильника какие-то контейнеры, с грохотом ставит их на столешницу и начинает разогревать ужин. — Ты когда злишься, у тебя уши краснеют, — невзначай заметил Руслан, удобнее устраиваясь за столом. — Это мило. — Завались, — буркнул Кашин, не оборачиваясь. — Ещё слово — и останешься голодным. Шатен ничего не ответил, только тихо, почти незаметно улыбнулся. Он смотрел на то, как Данила хлопочет по кухне — достаёт из холодильника вчерашний суп, ставит на плиту, звенит кастрюлями, и чувствовал, как внутри разливается что-то давно забытое тепло. Кашин двигался резко и дёргано. Он всё ещё был зол — на Руслана, на себя, на весь этот дурацкий вечер, но эта злость уже не жгла, а просто тихо тлела где-то под рёбрами. Он резал хлеб, и нож стучал по доске громче, чем нужно. Он помешивал суп, и ложка звенела о край кастрюли. Он делал всё, чтобы показать: он здесь не по доброй воле, он просто не мог оставить раненого идиота умирать на полу. Тушенцов сидел, подперев голову здоровой рукой, и смотрел на него. Не сверлил взглядом, не насмехался — просто смотрел, как смотрят на что-то очень важное, что боишься спугнуть. И Данила чувствовал этот взгляд кожей, спиной, затылком, и от этого бесился ещё больше. Потому что это было слишком по-домашнему. Как будто они уже сто лет так живут, как будто это нормально — стоять на кухне и готовить ужин человеку, которого ты ещё месяц назад клялся ненавидеть до конца жизни. — Может, хватит пялиться? — не выдержал он наконец, оборачиваясь. — У меня от твоего взгляда уже дырка в затылке. — Прости, — Руслан и не подумал отвести глаза. — Просто я не привык видеть тебя таким, поэтому я хочу это запомнить, на случай, если завтра ты снова будешь делать вид, что меня не существует. Ложка в руке Данилы застыла на полпути к кастрюле, а по спине пробежал холодок, или, наоборот, жар. Он резко развернулся обратно к столешнице и принялся с преувеличенным усердием нарезать хлеб, который уже был нарезан. — Ты... бред какой-то несёшь, — пробормотал младший, не оборачиваясь. — Это всё обезболивающее или кровопотеря. С такими ранами люди часто заговариваются. Я где-то читал об этом. — Надеюсь, это была не однодневная акция и ты продолжишь так же покладисто себя вести, — полностью игнорируя голубоглазого, воодушевлённо парировал шатен. Данила сжал зубы и ещё яростнее принялся кромсать хлеб, хотя тот уже превратился в крошево. — Не переживай, через неделю будешь как новенький и снова начнёшь меня бесить. Хотя ты и сейчас с этим прекрасно справляешься. Младший наконец разобрался с ужином, подхватил тарелку и с невозмутимым видом, будто ничего особенного не произошло, поставил её перед Русланом. Суп, хлеб, даже салфетка — всё как в приличном доме, хотя сам повар всё ещё хмурился и поджимал губы. Тушенцов опустил взгляд на тарелку, потом поднял на Данилу и театрально приподнял бровь. — Надеюсь, ты туда не плюнул? — вымолвил шатен с самым серьёзным лицом, на какое только был способен. — Очень хотел, но, к сожалению, удержался, — фыркнул младший, вытирая руки полотенцем. Кашин ещё немного постоял, глядя, как Руслан берёт ложку, а потом вдруг быстро бросил, будто боялся, что если не скажет сейчас, то передумает. — Сегодня можешь спать у себя, а я на диване. Всё равно уснуть не смогу, так хоть телевизор посмотрю. Данила развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к выходу из кухни и вышел, оставив Руслана одного за столом. Тот ещё пару секунд смотрел ему вслед, а потом усмехнулся, покачал головой и принялся за суп. Плечо болело, голова кружилась, но на душе было странно спокойно. Потому что Воробушек, кажется, только что впервые за месяц не хлопнул дверью. И это уже была победа.