Gilded Cage

Руслан проснулся от того, что плечо горело. Не просто ныло или пульсировало, а именно горело, как будто кто-то приложил к ране раскалённый металл и забыл убрать. Он лежал на кровати в спальне, накрытый пледом, который Данила с особой непоколебимостью кинул ночью на шатена, и смотрел в серый предрассветный потолок. За окном всё так же монотонно и бесконечно моросил дождь как будто сам город решил оплакивать чью-то жизнь или чью-то смерть. Он не знал, сколько времени. Часы на стене показывали начало седьмого, но в этом сером, выморочном свете любое время казалось полуночью. Шатен с трудом сел, зашипев сквозь зубы, когда повязка натянулась. Кровь, кажется, остановилась, по крайней мере, бинт не промок насквозь. Данила, при всём своём ворчании и колкостях, перевязал его на удивление хорошо. Для человека, который никогда не имел дела с огнестрелами, он справился почти профессионально. Или просто адреналин сделал своё дело. Руслан откинулся на спинку кровати и прикрыл глаза. Перед внутренним взором снова вставала вчерашняя картина: пустой склад, пахнущий пылью и машинным маслом, Давид, идущий чуть впереди, расслабленный, ничего не подозревающий, и тот едва слышный щелчок — оптический прицел, когда снайпер поправляет положение. Он успел крикнуть «Ложись!» и толкнуть друга в сторону. Пуля пришлась в плечо, разрывая ткани, дробя кость, и мир на секунду схлопнулся до одной-единственной, ослепительной вспышки боли. А потом они стреляли со всех сторон. Он помнил это смутно, как сквозь мутное, запотевшее стекло. Как они с Давидом отступали к выходу, прикрывая друг друга. Как Макс, услышав стрельбу, рванул на помощь и открыл ответный огонь. И как в какой-то момент, когда они уже почти добежали до машины, Макс вдруг вскрикнул и рухнул на колени, схватившись за бок. — Твою мать, Макс! — заорал Давид, подхватывая его под руки и волоча к машине. — Куда тебя? — В живот... — прохрипел русый, и в его голосе было столько боли, что Руслан понял — это гораздо серьёзнее, чем его собственное плечо. — Суки… Кровь текла из раны зеленоглазого густой, тёмной струёй, заливая сиденье машины. Тушенцов, прижимая руку к своему плечу, смотрел на это и понимал — его царапина по сравнению с этим была детским лепетом. Пуля попала Максу в бок, и, судя по тому, как быстро он бледнел и как тяжело дышал, задела что-то важное. Давид, сидевший за рулём, метался между двумя друзьями, глазами проверял то одного, то другого, не думая кинуть. — Нужно в больницу. — Нет, — Руслан тут же покачал головой, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в плече. — Только Макса, меня домой. — Ты с ума сошёл? — Брюнет резко обернулся, и его глаза сверкнули яростью. — Сиди, я сказал, и не рыпайся. — Давид, послушай меня, — кареглазый говорил тихо, но твёрдо. — Если мы оба засветимся в больнице, будет много вопросов. Поэтому ты займёшься Максом, прикроешь его, сделаешь так, чтобы никто не узнал, а я поеду домой. Брюнет хотел возразить, открыл рот, но Руслан перебил его. — Давид, это приказ. Парень сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей, и тихо выругался. — Если сдохнешь, позову павлина на твои похороны, — сказал наконец парень, и его голос дрогнул. — Он и так бы припёрся, — усмехнулся шатен. Они остановили машину у ближайшей больницы, и Давид, перекинув руку Макса через плечо, повёл его внутрь. Руслан остался один, перебрался на водительское сиденье и, сжимая зубы от боли, повёз себя домой. Каждый поворот руля, каждая кочка на дороге отдавалась в плече новой волной агонии. Но он знал: если сейчас не доедет, если свалится где-то по пути, то подведёт не только себя, но и Давида, и Макса, и того, кто ждал его дома. Машина влетела во двор, визжа шинами по мокрому асфальту. Тушенцов заглушил двигатель, выдохнул, собираясь с силами, и толкнул дверь. Ноги не слушались, перед глазами плыли чёрные точки, но он заставил себя идти. В коридоре своей квартиры он почти полз. Стены плыли, пол качался, и единственное, что держало его на ногах, это мысль о том, что внутри есть кто-то, кто, возможно, даже обрадуется, если он не вернётся. Но сейчас это было неважно, главное — дойти. Он толкнул дверь, и та, оказавшись незапертой, с глухим стуком ударилась о стену. Руслан перешагнул порог, сделал ещё один шаг, и ноги подкосились. Он рухнул на колени, потом на бок, прижимая руку к плечу, из которого с новой силой хлынула кровь. В ушах шумело, перед глазами всё плыло, но сквозь этот шум он услышал шаги. Быстрые, испуганные, а потом до боли знакомый голос. Кареглазый резко открыл глаза и с трудом поднялся. Голова кружилась, но он заставил себя идти. Нужно позвонить Давиду и понять, кто это устроил. Он вышел в коридор и столкнулся с Данилой. Тот стоял с кружкой чая в руках — заварка была крепкой, почти чёрной, пахла горьковато и терпко, как сам питерский воздух. На младшем была та самая серая футболка, которая болталась на острых плечах, и спортивные штаны, подвёрнутые на щиколотках. Волосы, влажные после душа, торчали в разные стороны, а на щеках ещё горел румянец, то ли от горячей воды, то ли от того, что он только что умывался. Веснушки на носу казались особенно яркими в этом тусклом утреннем свете, и Руслан вдруг подумал, что в них, наверное, и есть всё то, что ему никогда не светило. — Ты чего встал? — вместо приветствия спросил младший и тут же нахмурился, сведя брови к переносице. — Тебе лежать надо. — Мне надо позвонить, — коротко ответил Руслан, делая шаг вперёд. Каждое движение отдавалось болью в плече, но он старался не показывать этого. — Где мой телефон? — В спальне, на тумбочке, — буркнул рыжеволосый и, не глядя на него, прошёл на кухню. Его шаги были быстрыми, резкими, как у человека, который хочет побыстрее закончить разговор и уйти. Руслан ничего не ответил. Он прошёл обратно в спальню, взял телефон, который действительно лежал на тумбочке, и, привалившись к стене здоровым плечом, набрал номер Давида. Гудки были длинными, тягучими, как карамель, которую тянут и никак не могут порвать. Шатен уже начал думать, что друг не ответит, что с ним что-то случилось по дороге, что та пуля, которую он принял на себя, могла быть не единственной. Но когда трель прервалась и в трубке раздался хриплый, сонный голос, он с облегчением выдохнул. — Живой? — спросил Давид без предисловий. — Почти, — усмехнулся Руслан, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи. — Макс как? — В реанимации. Операция была ночью, врачи сказали, что если бы мы привезли его на полчаса позже, навряд ли бы вытащили. — Давид замолчал, и в тишине было слышно, как он курит — глубокими, жадными затяжками, будто дым мог заглушить всё остальное. — Пуля задела селезёнку, из-за чего было внутреннее кровотечение. Сейчас уже стабилен, но ещё не вышел из критического состояния. Руслан сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. Макс был с ними давно, не так давно, как Давид, но достаточно, чтобы стать своим. И сейчас он лежал в реанимации, опутанный трубками, и всё это из-за того, что они доверились не тем людям. — За ним присмотрят? — спросил шатен, и голос его стал тише, будто он боялся, что Макс услышит. — Да. Я договорился с врачом, своего человека поставил у двери, чтобы ни одна лишняя тварь не проползла. — Брюнет выдохнул дым и добавил уже тише, почти шёпотом: — Я проверил машины, с которых стреляли. Номера уходят на подставные фирмы Евгения, которые он использует для серых поставок через южные терминалы. Руслан слушал, и внутри него закипало то самое глухое, вязкое бешенство, которое он привык глушить работой или, в худшие времена, алкоголем. Евгений. Конечно, Евгений. Кто же ещё? Этот павлин с его вечной обидой и манией величия. Ему мало было перекупить перевозчиков, перетянуть на свою сторону старейшин, натравить на Руслана новую шайку с севера? Теперь он решил действовать напрямую. — Проверь, кто из наших знал про ту встречу. — Ты думаешь, засланный казачок? — Хмыкнул парень, но в хмыканье не было веселья. — Уверен. — Шатен замолчал, прижимаясь лопатками к холодной стене. — В последнее время он слишком тихо себя вёл, как мышь под веником. Я думал, затаился, а он, оказывается, сеть плёл. — Сеть не сеть, а силки на зайцев ставил, — усмехнулся парень, но усмешка вышла кривой. — Ладно, я проверю. Только... Руслан, есть ещё кое-что... странное. — Что именно? — Я пробил не только номера машин. Я пробил схемы перемещения Евгения за последнюю неделю. Он сделал крюк, чтобы лично присутствовать на том складе. — Брюнет выдержал паузу. — Только он там был не за пулемётом. Снайпер на крыше — это его люди. А сам он сидел в машине в трёх кварталах и смотрел. — И что с того? — Руслан нахмурился. — Он просто поехавший ублюдок, который возбуждается от одного вида крови. — Снайпер целился в меня, Руслан. А Евгений сидел в трёх кварталах и смотрел, как ты подставляешь плечо под пулю ради меня. — Брюнет заговорил быстрее, жёстче, в его голосе прорезалось что-то почти злое. Руслан молчал. Внутри всё холодело, но не от страха, а от догадки, которая начала складываться в голове, как пазл, который ты собираешь против воли, потому что картинка на нём отвратительная. — Я тоже не могу понять, почему он решил убрать именно тебя. — Озадаченно вымолвил шатен. — Ты не главарь, не держишь финансы, не решаешь судьбы. Ты моя правая рука, да, но без тебя центр не рухнет. — Можно было и потолерантнее сказать. — Недовольно буркнул брюнет. — Евгений охотился не на центр. Он охотился на тебя. И всё это время — перевозчики, шайка на севере, старейшины — всё это просто декорации. Ему нужно было одно: выбить у тебя опору. А кто твоя главная опора? Я. — Это бред, — процедил Руслан, но голос его дрогнул. — Он меня ненавидит и ты это прекрасно знаешь. — Ох, твою мать. — Недовольно промычал Давид. — Руслан, ты вообще когда-нибудь думал не башкой, а чем-то другим? Мозги у тебя работают отлично, а вот с другими органами беда. — Что ты несёшь? — Я несу, что Евгений, может, и мразь конченая, но на тебя у него стоит огромный такой, необъятный... как бы это помягче... пунктик. — Парень сделал паузу, подбирая слова, и наконец выдал с какой-то обречённой весёлостью: — Если по-простому: мы ошиблись и он все таки тебя любил. И, судя по всему, до сих пор перегореть не может. В трубке повисла такая тишина, что стало слышно, как за стенкой шумит холодильник. — Давид, ты сейчас серьёзно? — Руслан говорил очень медленно, очень тихо и очень опасным тоном. — Ты хочешь сказать, что этот уёбок устроил перестрелку, подставил перевозчиков, подкупил старейшин, натравил на нас северную шпану, чуть не угробил Макса и прострелил мне плечо — из-за того, что он меня... что? — Любил, Рус. В прошлом времени, надеюсь. Но ревность — она, знаешь ли, как говно: с годами не выветривается, а только гуще становится. — Давид вздохнул и добавил почти по-отечески: — И ты для него был не просто партнёром по бизнесу или случайным любовником, а тем, кого он хотел всю жизнь. А ты предпочёл меня. Не в постельном смысле, слава богу, а в человеческом. Ты выбрал друга. А он, видите ли, обиделся. — Погоди. — Кареглазый потёр переносицу, пытаясь унять начинающуюся мигрень. — То есть мы сейчас выяснили, что в меня стрелял мой бывший — я бы не сказал, что любовник, так, косяк, из-за того, что я с тобой дружу? — Краткий пересказ на тему, — согласился Давид. — Можешь ещё добавить, что у павлина крыша поехала на почве неразделённой привязанности. — Давид, это точно бред, сходи к Максу, пусть тебя тоже прокапают, — отрезал шатен, потирая переносицу. У него уже начинало закипать от этой теории заговора, которую друг развернул на пустом месте. — А ты не ищи оправдания, Тушенцов, — хмыкнул парень, и в голосе его прорезалась та самая ехидная нотка, которую Руслан ненавидел больше всего на свете. — Просто прими как факт: у тебя есть тайный поклонник с комплексом невротика и тягой к огнестрелу. Я бы даже сказал, фанат. — Декунов, ты конченый. — Кареглазый откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, молясь всем богам, чтобы этот разговор наконец закончился. — Допустим, я поверил, что у него на меня «пунктик». И что мне теперь? Записку выслать: «Спасибо, что прострелил, очень романтично»? — Ой, не юродствуй. — Усмехнулся брюнет, добавляя уже серьёзнее: — Просто будь осторожен. И не бери пока Макса на такие встречи. Он, конечно, мужик крепкий, но после ранения ему нужно отлёживаться. — Я сам буду решать, кого брать, — огрызнулся шатен, собираясь уже сбрасывать звонок. — И это, Руслан... — Что ещё? — Ты это... побереги себя. А то Воробушек твой останется без крыши над головой, а мне потом с ним нянчиться, — хохотнул Давид и тут же сбросил звонок. Руслан уставился на телефон, чувствуя, как внутри медленно закипает раздражение. Мало того, что он вынужден слушать эту дичь про «любил-ревновал-стрелял», так ещё и друг подкалывает. Идиотская теория. Полный бред. Евгений — мразь, каких поискать, и всё, что им движет, — это власть, бабло и желание уничтожить конкурента. Никакой там не пунктик, никакой любви. Просто крыса, которая хочет всё сожрать. — Бред, — буркнул он себе под нос, откладывая телефон на край дивана. Руслан потёр лицо ладонями, чувствуя, как под веками пульсирует усталость. Плечо ныло, повязка натянулась, и каждый вдох отдавался глухой, ноющей болью. Ему сейчас надо было лежать, пить обезболивающее и не дёргаться, а не слушать эту дичь про «бывшего». Он уже почти успокоился, когда в дверях гостиной раздался знакомый голос. — Ты чего орёшь? — спросил Данила, жуя яблоко. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на старшего с таким выражением, будто кот, который только что сожрал хозяйскую сметану. — Я на кухне слышал, как ты с кем-то ругался. Думал, может, у тебя там галлюцинации начались от потери крови. — Отвали, Кашин, — устало бросил шатен, отворачиваясь к окну. — Не твоё дело. — А я и не лезу, — пожал плечами Данила. Яблоко он уже доел, косточку выплюнул в ладонь и теперь рассматривал её, будто это было самое интересное, что случилось за день. — Просто ты орёшь так, что у меня чай в кружке рябью пошёл. Думал, может, тебя там контузило. — Отвали. — Отвалил бы, если бы ты не орал, — огрызнулся младший, всё-таки заходя в комнату. Он не сел, а так и остался стоять, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Руслан отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Но Данила не был бы Данилой, если бы умел вовремя заткнуться. — Я, кстати, краем уха услышал, — начал он с той особенной, тягучей интонацией, которая появлялась у него, когда он собирался вставить шпильку. — У тебя там какие-то разборки с бывшим. — Во-первых, не твоё дело, — Тушенцов наконец повернулся к нему, и в глазах у него горело то самое глухое раздражение. — А во-вторых... — Руслан замялся, подбирая слова, и в его голосе прорезалась какая-то брезгливая, почти детская упрямость. — Если мы пару раз переспали, это не делает его любовью всей моей жизни. Лицо Данилы, ещё секунду назад насмешливое, вдруг дрогнуло. Брови сдвинулись к переносице, а губы сжались в тонкую белую линию. — То есть... — начал он, растягивая слова, — вы просто... перепихнулись пару раз, а он теперь из-за этого в тебя стреляет? — Я же говорю — псих, — отмахнулся Руслан, отворачиваясь. — Такие, как он, любую случайную встречу за вечность считают. — Господи, Тушенцов... — выдохнул младший, и в голосе его зазвенело отвращение. — Какой же ты мерзкий человек. — Чего? — Руслан медленно повернул голову. Взгляд у него был тяжёлый, но младшего этим уже не прошибить. — Ты слышал, — Данила сделал шаг вперёд, уже не пряча злость. — «Пару раз переспал». Так легко говорить о человеке, который, судя по всему, тебя реально любил. Даже если он псих, — ты же с ним... ты же ложился с ним в постель. А теперь вытираешься, как окурок, и говоришь: «Так, случайность». — Что ты опять устраиваешь, Кашин? Ты не знаешь всей ситуации, — рявкнул Руслан, но младшего уже было не остановить. — Да мне и этого достаточно, чтобы понять, что ты, Тушенцов, не заслуживаешь, чтобы кто-то к тебе хорошо относился. Потому что ты даже это хорошее в дерьмо превращаешь. Руслан слушал, и внутри у него всё кипело. Он стиснул зубы, глядя на этого взъерошенного воробья, который смел его судить, ничего не зная о том, через что он прошёл. — А ты знаешь, кто это был? — выплюнул он, и голос сел от злости. — Или ты такой умный, что тебе и не надо? — Фу, не хочу лезть в твою постель, Тушенцов, — огрызнулся Данила, но что-то в тоне Руслана заставило его напрячься. — Евгений, — бросил Руслан, и имя повисло в воздухе, как пуля перед выстрелом. — Чего? Данила застыл. Он смотрел на шатена, но не видел его. В голове всё смешалось, как в калейдоскопе. Неужели это тот самый Евгений, о котором ему рассказывал? Который убил какого-то важного дядю, когда Руслан только начинал работать, и который, судя по всему, был двинутым на всю голову. И Руслан... Руслан спал с ним? — Ты... — Кашин сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты трахался с тем самым психом, который грохнул твоего начальника? — Не твоё дело, — Руслан отвернулся к окну, всем видом показывая, что тема закрыта. — Как это не моё? — взвился рыжеволосый, и в его голосе прорезалась какая-то истеричная нотка. — Ты мне сам рассказывал про этого ублюдка! Как он застрелил Александра, как он крыса, как он всех продал! А теперь выходит, что ты с ним... что вы... — С ним ничего не было, — отрезал старший. — Так, пару раз. И то я был против. — В смысле «против»? — Данила даже головой помотал, пытаясь переварить услышанное. — Ты был против, но всё равно... как это вообще работает? Руслан поморщился. Плечо болело, голова раскалывалась, а этот Кашин опять лезет в его прошлое, которое вызывало только тошноту и глухое, бессильное отвращение. — Он просто... был рядом, — процедил шатен, стараясь не смотреть на Данилу. — Мы работали вместе. Иногда он заходил, я не выгонял. И всё. Никаких там... ужинов при свечах и прогулок под луной. Просто... физиология. — Фу, — выдохнул Данила, и в этом коротком звуке было столько брезгливости, что Руслан невольно дёрнулся. — Ты спал с человеком, который тебе был противен, просто потому что он был рядом? — Я ему ничего не обещал, — тихо, но твёрдо сказал Руслан. — Он сам придумал себе сказку. Данила стоял, глядя на него, и внутри у него всё кипело. Не от ревности — от какого-то мерзкого, липкого понимания, которое вдруг накрыло его с головой. Он представил себя на месте Евгения. Представил, как Руслан так же легко, так же буднично относится к нему — «просто должник», «просто живёт у меня». А потом, когда всё пойдёт не так, скажет: «Я ему ничего не обещал». — Знаешь, Тушенцов, — начал он, и голос его был тихим, но каким-то рваным, как провода под напряжением. — А я ведь для тебя такое же пустое место. Руслан нахмурился. — Чего? — Такая же вещь, — продолжал Данила, и в его глазах горело что-то холодное и тоскливое одновременно. — Тот, кого можно... развлечения ради. Постебаться, позлить, посмотреть, как бесится. А потом, когда надоест, выкинуть. — Ты не... — Ты с ним так же начинал? Тоже подкалывал? Тоже смотрел, как он реагирует, и думал: «Забавно»? А когда он втянулся, сказал: «Я ничего не обещал». Рыжеволосый сделал шаг назад, вжался спиной в косяк, и его лицо исказила брезгливая, почти гадливая гримаса. — Ты просто развлекаешься, Тушенцов, со мной, как кошка с мышкой. Приятно, наверное, когда кто-то от тебя зависит. Когда не может свалить, потому что должен. Когда ты его запер в своей квартире и можешь... экспериментировать. — Кашин, ты сейчас перегибаешь, — процедил Руслан, и в его голосе зазвенело что-то опасное. Несколько секунд они смотрели друг на друга. В глазах рыжеволосого всё ещё горело уже не бешенство, а какая-то глухая, усталая злость. Потом он выдохнул сквозь зубы и провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть с него всё, что только что сказал. — Ладно, — тихо сказал парень, и в его голосе не было ни капли прежней истерики. — Хер с тобой. Он отлепился от косяка, одёрнул ту самую, серую, Русланову футболку, которая болталась на его острых плечах, и направился к выходу. На пороге задержался на секунду, не оборачиваясь. — И не забудь перевязать плечо. А то сдохнешь так просто и не дашь человеку насладиться твоей смертью. Дверь за ним закрылась, и в комнате снова стало тихо. Руслан прикрыл глаза и выдохнул. — Вот же... Воробей долбаный, — пробормотал он, но уголок его губ почему-то дрогнул. Оставшуюся часть дня они ходили по квартире как два кота, которые поделили территорию, но забыли сказать друг другу, где чья половина. Руслан перебрался в спальню, лёг на кровать и впервые за долгое время позволил себе просто... ничего не делать. Не думать о перевозчиках, о Евгении, о том, кто предал. Тело само вырубило всё лишнее, оставив только ровное, тягучее безмыслие. Плечо перестало стрелять при каждом вдохе, голова прояснилась, и он провалился в какое-то странное, полусонное состояние — не сон, не явь, а просто отдых. А в другой части квартиры Данила вымещал злость на всём, что попадалось под руку. Он прошёл на кухню, с грохотом поставил чайник, достал кружку, но пить не стал, просто стоял, опершись руками о столешницу, и смотрел в стену. Потом переставил кружку на другое место, потом обратно. Открыл холодильник, закрыл. Достал хлеб, понюхал, положил обратно. Всё это он делал с таким видом, будто Руслан должен был услышать каждый звук, каждое движение, каждое недовольное фырканье, которое вырывалось у него через раз. Дверцы шкафов хлопали громче обычного, стул, который он отодвинул, противно скрипнул по полу, а когда Данила проходил мимо спальни, он специально топал так, будто под ним прогибался пол. Руслан не открывал глаза. Только усмехался краем губ, когда очередной грохот сотрясал квартиру. К вечеру Данила устал злиться. Он забрался с ногами в кресло в зале, уставился в телефон, но ничего там не нашёл — новости были скучными, память пустой, а мысли липкими и противными. Он посмотрел на орхидею, которая всё так же стояла на подоконнике, бледная и хрупкая в сером свете уличных фонарей. И в этот момент раздался скрип — дверь в комнату приоткрылась. Данила даже не повернул головы. Процедил сквозь зубы. — Что надо? Руслан вошёл, прислонившись к косяку здоровым плечом. Выглядел он лучше, чем утром, перевязанный, в чистой футболке, но всё равно какой-то помятый и больной. — Одевайся, — шатен стоял на пороге, здоровой рукой опираясь о косяк. — Поехали. — Куда? — Младший наконец соизволил повернуться. — В больницу, Макса проведаем. — Ты время видел? Приём посещения уже давно закончился. — Буркнул рыжеволосый, привставая с кресла. — Тем более меня-то зачем туда тащишь? — Одевайся, я сказал, — отрезал Руслан, развернулся и вышел, бросив через плечо: — Жду в машине. Данила ещё с минуту сверлил взглядом закрытую дверь, потом выматерился, влез в куртку и, громко топая, поплёлся к выходу. Всю дорогу до лифта он бурчал себе под нос что-то про «вечно ему что-то надо» и про «какого хрена вообще я тут делаю». В машине старший уже сидел за рулём. Кашин плюхнулся на пассажирское, демонстративно отвернулся к окну и молчал, только изредка фыркал, когда шатен на кочках морщился от боли в плече. — И как нас туда пустят в такое время? — буркнул младший, когда они уже подъезжали. — Там же приёмный покой, наверное, закрыт. — Не твоя забота, — коротко ответил Руслан, паркуясь у служебного входа. И действительно, их пропустили. Без вопросов, без лишних взглядов. Охранник у турникета молча кивнул Руслану, медсестра в регистратуре даже бровью не повела, только сверилась с каким-то списком и махнула рукой в сторону лифта. Данила покосился на шатена с таким видом, будто тот только что провернул фокус с исчезновением кролика. — У тебя что, везде свои люди? — У меня везде деньги, — поправил Руслан, заходя в лифт. Коридор больницы встретил их стерильной белизной, запахом хлорки и какой-то тягучей, давящей тишиной. Лампы под потолком горели ровно, без мигания, и этот свет, не дневной, не вечерний, а какой-то мертвенно-ровный — заставлял всё вокруг казаться плоским, ненастоящим. Полы блестели, стены были выкрашены в бледно-зелёный, тот самый «больничный», который почему-то никогда не успокаивает, а только нагоняет тоску. Данила шёл следом за Русланом, стараясь не смотреть по сторонам. Но запах, этот чёртов запах, лез в нос, въедался в лёгкие, и с каждым шагом становилось всё труднее дышать. Он сжал кулаки в карманах куртки, заставляя себя идти ровно, не сбавлять шаг. Но внутри, где-то под рёбрами, начало разрастаться что-то липкое, горячее и очень знакомое — то самое, от чего раньше он просыпался по ночам в холодном поту и долго не мог понять, где находится. Коридор тянулся бесконечно. Медсестра — молодая, с уставшим лицом и собранными в пучок волосами, шла впереди, цокая каблуками по линолеуму. — У вас всего десять минут, — бросила она через плечо. — Палата двадцать три, в конце коридора. — Нам хватит, — ответил Руслан. А Даниле становилось всё хуже. В ушах начало шуметь, воздух сделался каким-то ватным, и каждый вдох давался с трудом. Он попытался сделать глубокий вдох, но лёгкие будто наткнулись на стену. В висках запульсировало, и перед глазами на секунду поплыли чёрные точки. — Ты чего? — голос шатена донёсся как сквозь воду. — Всё... нормально, — выдавил голубоглазый, но ноги уже не слушались. Он замер посреди коридора, упёрся ладонью в стену, чувствуя, как холодная кафельная плитка прожигает кожу даже через ткань куртки. Медсестра обернулась, заметила его состояние, и её уставшее лицо вдруг стало озабоченным. — Молодой человек, вам плохо? — Она сделала шаг назад. — Сейчас врача позову... — Не надо, — перебил Данила, и голос его прозвучал глухо, почти грубо. — Просто голова закружилась. Душно тут у вас. Он отлепился от стены, сделал шаг, пошатнулся, и Руслан, забыв про больное плечо, подхватил его под локоть здоровой рукой. — Сиди, — сказал старший, усаживая парня на лавочку у стены. Медсестра перевела взгляд с одного на другого, вздохнула и, махнув рукой в сторону конца коридора, сказала: — Палата двадцать три, третья дверь направо. Когда закончите, пройдите мимо поста, там моя смена. И с ним посидите, пусть отойдёт. Она развернулась и ушла, оставив после себя запах хлорки и шуршание белого халата. Кареглазый опустился на корточки перед Данилой, заглядывая ему в лицо. Рыжеволосый был бледным, даже веснушки на носу сейчас казались какими-то тусклыми и неестественными. Он дышал часто, поверхностно, и его пальцы, лежащие на коленях, мелко дрожали. — Воды хочешь? — тихо спросил парень. — Нормально всё, — отмахнулся Данила, но голос всё ещё был хриплым. Руслан не стал спорить. Он поднялся, оглядел коридор, заметил в дальнем углу кулер, быстро прошёл к нему, набрал воды в одноразовый стаканчик и вернулся, протягивая его голобуглазому в руку. — Пей. Кашин хотел огрызнуться, но передумал. Сделал глоток, вода прокатилась по горлу, и на секунду стало легче. Ещё глоток. Ещё. Потом он опустил стакан, выдохнул и поднял на Руслана взгляд — усталый, растерянный, но уже без той паники, что была минуту назад. — Жить буду, — буркнул он. Руслан сунул руки в карманы, не сводя с него внимательного, чуть прищуренного взгляда. — Что это было? — Сказал же — душно. — Не ври. Данила отвёл взгляд, уставился в стену напротив, на которую падала тень от ламп. — Ничего. Просто... больницы не люблю. С детства. Руслан помолчал секунду. Потом кивнул, не то чтобы поверил, но решил не лезть. Поднялся, протянул Даниле здоровую руку. — Вставай. Пойдём, пока Макс не уснул. Младший секунду смотрел на его ладонь. Потом всё же взялся, поднялся, поправил куртку и, стараясь дышать ровно, зашагал следом. Коридор тянулся бесконечно, но теперь рядом шёл шатен, и от этого почему-то стало легче. Совсем чуть-чуть, но легче. Палата оказалась в самом конце. Руслан толкнул дверь, пропуская Данилу вперёд. Тот перешагнул порог и замер. Русый лежал на кровати, бледный, осунувшийся, с синяками под глазами. От него тянулись трубки: одна в руку, капельница, другая куда-то под одеяло, третья к аппарату, который мерно попискивал у изголовья. Рядом стоял какой-то монитор с зелёными кривыми линиями, и эти линии прыгали в такт сердцебиению. Данила сразу опустил глаза, чтобы не смотреть. На трубки, на аппараты, на то, как человек, который ещё недавно был здоровым и грубым, теперь лежит и дышит через раз. Слишком напоминало. Он отошёл к окну, прислонился плечом к подоконнику и уставился в тёмное стекло. За окном ничего не было, только отражение палаты, его собственное бледное лицо и силуэт Руслана, который уже склонился над кроватью Макса. — Как огурчик, — сказал Руслан. — Ну, относительно, — голос Макса был хриплым, слабым, но в нём всё ещё проскальзывала та самая грубая усмешка. — Не дрейфь, — шатен опустился на стул рядом. — Как только найдём тех тварей, я тебе лично всех приведу. — Добро, — хмыкнул парень и закашлялся. Кашель был влажным, надрывным, и Данила поморщился, даже не оборачиваясь. Дальше они заговорили о чём-то своём. Данила не вслушивался, да и не хотел. Какие-то фамилии, цифры, «тот склад», «перевозчики», «Евгений». Он стоял у окна, смотрел в своё отражение и механически крутил в пальцах край шторы. — Иди сядь. Вон стул есть. — Вдруг сказал кареглазый, не оборачиваясь. Данила покосился на стул — металлический, с жёсткой спинкой, стоящий в углу. Не хотелось, но ноги уже гудели, и он всё же плюхнулся на него, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Макс на кровати перевёл взгляд на него. Пожевал губами, явно собираясь что-то сказать, но Руслан опередил: — Он со мной. Водитель. Данила аж скривился. Закатил глаза так, что, казалось, они сейчас укатятся куда-то под стул. «Водитель, ничего умнее не придумал». И больше всего сейчас хотелось не сидеть в этой чёртовой больнице, где пахнет хлоркой и чем-то сладковатым, а лежать дома на кровати, уткнувшись в подушку, и смотреть в потолок. И чтобы никто не трогал. И чтобы этот Руслан со своими «водителями» и простреленными плечами просто... испарился. Но он промолчал. Только скрестил руки на груди плотнее и уставился в пол. — Водитель? — усмехнулся Макс, и в его глазах мелькнуло что-то понимающее. — Ну ладно. — Ты лучше скажи, кто тебе передал, что встреча с перевозчиками в силе. — Отрезал Руслан, но уголки его губ дёрнулись. Он заметил реакцию Данилы и она его, кажется, позабавила. Они снова заговорили о своём. Про «север», про какую-то «крышу», про то, что «Евгений уже второй раз подходит к северным терминалам». Данила слушал вполуха, пропуская слова мимо ушей, как воду сквозь пальцы. Он просто сидел, смотрел в пол и ждал, когда это закончится. Через какое-то время Руслан поднялся. — Отдыхай, — сказал он Максу, положив руку ему на плечо. — Я завтра заеду. — Не надо, — хрипло ответил Макс. — Ты сам ели ходишь. — Не умничай. — Цокнув, бросил кареглазый. — Как станет лучше, перешли все номера, что связывались с тобой последний месяц. Тушенцов повернулся к Даниле. Тот уже стоял, не дожидаясь команды, и смотрел на дверь с таким видом, будто его сейчас вырвет. — Идём, — бросил старший и вышел первым. Данила двинулся следом, стараясь не смотреть на Макса. Но на пороге всё же покосился, и внутри опять что-то сжалось, острое и липкое. Он вышел в коридор и выдохнул так шумно, будто не дышал последние пять минут. — Тяжело? — спросил Руслан, прикрывая дверь в палату. — Нормально, — Данила сунул руки в карманы и зашагал к выходу. Они вышли на улицу. Ночь встретила их холодным ветром и запахом мокрого асфальта. Рыжеволосый глубоко вдохнул, впервые за последний час, и почувствовал, как лёгкие наконец-то расправились. Больница осталась позади, и от этого стало легче. Не намного, но хотя бы можно дышать. Руслан шёл чуть впереди, прижимая больную руку к боку. Дошел до машины и остановился. Младший уже собрался обойти на пассажирскую сторону, как вдруг шатен окликнул его. — Кашин. — Что? — Данила обернулся на полшага. Шатен, не говоря ни слова, вытащил из кармана ключи и кинул их в сторону младшего. Голубоглазый рефлекторно поймал — металл звякнул, ключи больно стукнули по ладони. Он уставился на них, потом на Руслана и потом снова на ключи. — Зачем они мне? — выдохнул он, хлопая глазами. — Вести будешь, — спокойно ответил старший, обходя капот и открывая дверь пассажирского сиденья. — Чего?! — Данила так и застыл с ключами в руке. — У меня прав нет! — Не ной, — Руслан уже плюхнулся на пассажирское, откинулся на спинку и прикрыл глаза. — Плечо разболелось. Сам за руль не сяду. А ты хоть раз в жизни на нормальной тачке покатаешься. Не благодари. Парень стоял, сжимая ключи так, что они впивались в ладонь. — Я её поцарапаю, и долг в два раза вырастет. — Он подошёл к водительской двери, но открывать не спешил. — Я лучше сразу в петлю полезу! — Не вырастет, — лениво бросил шатен. — Будешь аккуратно, и ничего не случится. А если поцарапаешь — запишем в счёт, и будешь должен ещё лет десять. — Мудак. — Кашин, — Руслан посмотрел на Данилу так, будто тот был невыносимо глупым ребёнком. — Я тебе доверяю свою тачку. Цени момент. Садись уже, а то замёрзну тут. Данила скривился. Внутри всё кипело от возмущения и от того, что этот придурок опять ставит его перед фактом. Но где-то глубоко, там, куда он не хотел заглядывать, заворочалось что-то другое. Желание — хоть раз в жизни сесть за руль вот этой чёртовой, дорогущей, блестящей тачки, от которой у нормальных людей текут слюни. — Ладно, — процедил он, дёргая ручку двери. — Но если ты припишешь мне хоть пару копеек в долг, я вскроюсь прям в твоей спальне. Он плюхнулся на водительское сиденье, и кожаное кресло обхватило его со всех сторон, будто созданное специально под него. Данила провёл пальцами по рулю, по подлокотнику, и внутри ёкнуло. Не от страха, а от предвкушения. — Ну? — Шатен откинулся на пассажирском и прикрыл глаза. — Едем или будем любоваться? — Заткнись, — огрызнулся младший, но в голосе уже не было прежней злости. Он вставил ключ, повернул, и двигатель отозвался низким, урчащим звуком, от которого по спине пробежали мурашки. — Блин... — выдохнул он почти шёпотом, сам себе. Руслан усмехнулся, но промолчал. Парень сжал руль, плавно выехал с парковки, и машина послушно скользнула в ночь. Он вёл аккуратно, даже бережно — боялся лишний раз нажать на газ. Но через пару минут понял: эта тачка слушается не хуже велосипеда. Даже лучше. Каждое движение, каждый поворот руля — и она уже там, где ты задумал. — Неплохо, — тихо сказал кареглазый. — Не отвлекай водителя, — буркнул Данила, но краешек его губ предательски полез вверх. Он поймал себя на мысли, что получает удовольствие. Настоящее, почти забытое, как в детстве, когда в первый раз сел за велосипед и понял, что не падаешь. Кашин боялся лишний раз коснуться педали газа, потому что под капотом, казалось, спал зверь, который только и ждал команды. Но через пару кварталов Руслан открыл глаза и лениво бросил: — Можешь разогнаться. Не на роликах едешь. Данила покосился на него с подозрением. — Ты серьёзно? — А ты боишься? — усмехнулся шатен. — Ещё чего, — огрызнулся младший и нажал на газ. Не сильно, так — чуть-чуть. Но машина тут же дёрнулась вперёд, как будто её пнули, и вжала его в кресло. — Ох... — выдохнул Данила, и глаза у него загорелись. Он нажал ещё — двигатель взревел, и стрелка спидометра поползла вверх. Город за окном превратился в размытые огни, а внутри, где-то в груди, расправилось что-то тёплое и огромное. — Твою мать, — прошептал голубоглазый, и улыбка наконец-то расползлась по его лицу во всю ширину. — Говорил же, — довольно протянул старший, наблюдая за ним краем глаза. — Нравится? Данила не ответил. Он слишком наслаждался моментом — тем, как руль вибрирует в ладонях, как двигатель поёт на высоких оборотах, как машина слушается каждого его движения. Он забыл про долг, про больницу, про утреннюю перепал и про то, что он здесь вообще-то заложник.  Впервые за последние месяцы он был просто... счастлив. — Тормози, — сказал Руслан, когда они вылетели на набережную. — А то докопаются. Парень сбросил скорость, но нехотя. Пальцы всё ещё сжимали руль, а в голове гудело от адреналина. — Ну как тебе? — спросил шатен, откидываясь на спинку. — Нормально, — буркнул рыжеволосый, отводя взгляд, но веснушки на его лице сияли, а в глазах плясали чёртики. Тушенцов усмехнулся. Помолчал секунду, а потом сказал: — Можем ещё немного покататься. Если хочешь, конечно. — Ехидно бросил кареглазый. Данила недоверчиво уставился на него. Так, будто шатен только что предложил ему списать половину долга просто так. — Серьёзно? — Ну минут тридцать покатаемся, заодно в магазин заедем. — Руслан пожал здоровым плечом. Данила хотел сказать что-то колкое, но внутри, там, куда он не хотел заглядывать, всё ликовало. Прямо-таки прыгало от радости. — Ну, если ты так хочешь, я не против, — процедил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Езжай уже. Кашин не заставил себя уговаривать. Он выжал газ, машина рванула вперёд, и ночной Питер снова превратился в размытые огни. Он улыбался. В открытую, не скрывая. И Руслан, сидящий рядом, видел это краем глаза и почему-то тоже улыбался. Совсем чуть-чуть, уголками губ, но улыбался. — Вот это тачка, — выдохнул Данила, вписываясь в поворот. — Зачту за комплимент, — хмыкнул Руслан. — Я не тебе, — огрызнулся парень, но в голосе не было злости. Только та самая, почти забытая лёгкость. Они ещё нарезали пару кругов по набережной, пока младший не начал зевать и Руслан это заметил. — Всё, давай домой. Данила скривился, но послушался. Въехал во двор, заглушил двигатель, и тишина, наступившая в салоне, показалась оглушительной после рёва мотора. — Ну как? — спросил Руслан, открывая дверь. — Сойдёт, — буркнул Данила, вылезая из машины и бросая ключи шатену. Но на лице у него до сих пор играла та самая глупая, счастливая улыбка, которую он пытался спрятать, но не получалось. Шатен поймал ключи, усмехнулся и пошёл к подъезду. Младший потопал следом, сунув руки в карманы, и всю дорогу до лифта ловил себя на мысли, что улыбается как дурак. Было так странно осознавать, что это был, пожалуй, самый лучший день за всё время, что Данила торчит рядом с этим придурком. И от этого осознания становилось одновременно смешно и тошно. Потому что счастье какое-то дурацкое получилось. Не зарплата, не свобода, не даже обещание списать долг. А просто — возможность погонять на крутой тачке по ночному городу, пока рядом сидит этот... Руслан. Данила покосился на шатена, который стоял рядом, прислонившись к стене лифта и прикрыв глаза. Уставший, бледный, с перевязанным плечом. И почему-то в этот момент он не казался ни мудаком, ни врагом, ни тираном. Просто человеком, который, может, и правда не такой сволочью оказался, как ему хотелось думать. — Чего уставился? — не открывая глаз, спросил Руслан. — На урода смотрю, — огрызнулся Данила. Руслан усмехнулся, приоткрыл один глаз и лениво посмотрел на Данилу. — Надо было тебе давно на тачке дать погонять, — протянул он, и в голосе проскользнула та самая гадкая, довольная интонация. — Глядишь, растаял бы, как снег весной, и перестал на меня как на врага народа смотреть. — Чего?! — Младший аж поперхнулся. — А что? — Шатен пожал здоровым плечом, и его губы растянулись в наглой ухмылке. — Смотрю, ты после получаса за рулём уже не такой колючий. Может, стоит тебя чаще на покатушки брать? Глядишь, и до человеческого общения дойдём. — Ни за что, — фыркнул Данила, отворачиваясь. — Обидно, — притворно вздохнул Руслан. — А я уж думал, мы сблизились. — С тобой сблизиться? — Скривился голубоглазый. — Да я лучше с орхидеей своей сближусь. Она и то умнее. Лифт остановился. Руслан вышел первым, бросив через плечо: — Завтра снова за руль посажу, посмотрим, как ты запоешь. — Не посадишь, — огрызнулся младший, выходя следом. — Посажу, — Тушенцов уже возился с ключами. — У меня плечо болит, а ты мой официальный водитель. — Это ещё кто сказал? — Я сказал. — Руслан толкнул дверь и, не оборачиваясь, добавил: — Долг, Кашин, помнишь? Я тут главный. Парень хотел возразить, но шатен уже скрылся в прихожей. Он остался стоять на пороге, сжимая в кармане что-то невидимое, и думал. «Мудак, — подумал он. — Конченый мудак. Думает, если на тачке покататься дал, так я теперь ему в ножки поклонюсь». Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёплое. То самое, что заставило его улыбаться как дурака всю дорогу до дома. Данила мотнул головой, отгоняя эту гадость, и прошёл в свою комнату, громко хлопнув дверью. — Мудак, — повторил он уже в темноте, ложась на кровать. Но в голосе не было злости. Это было сказано просто так, для порядка.