Gilded Cage

Данила сидел за барной стойкой и чувствовал себя экспонатом в чёртовом зоопарке. Мало того, что он вообще здесь работать не хотел, ну, то есть хотел, потому что долг надо гасить, и сидеть в четырёх стенах с Тушенцовым было уже тошно до зубного скрежета, — так этот придурок ещё и увязался следом. Нет, он, конечно, хотел работать. Долг сам себя не выплатит, а сидеть в четырёх стенах с подстреленным Русланом — это такое специфическое удовольствие, сравнимое разве что с геморроем в положении сидя. Но чтобы вот так — мало того, что он здесь, так ещё и этот придурок увязался следом, как цепной пёс, которому хозяин забыл отдать команду «фас». Кашин отвоевал право на работу с боем. Три дня они дрались — голосом, дверями, взглядами. Данила ныл, психовал, хлопал так, что со стен сыпалась штукатурка, и доказывал, что находиться в одной квартире с Тушенцовым — это медленное самоубийство. Шатен рычал, что у него «разворочено плечо, а этот воробей хочет сбежать на работу и там точно либо сдохнет, либо нарвётся на пулю». — Если ты пойдёшь один, тебя могут… — начал Руслан на третий день, но Данила уже взбесился до трясучки. — Меня могут похитить, потребовать выкуп, изнасиловать и продать на органы, — перебил младший, скрещивая руки на груди. — У тебя денег куры не клюют, вот ты и выкупишь. А я пока отдохну от твоей ёбанной заботы. — Да я тебя сам придушу, если ты ещё раз откроешь рот. — Тушенцов аж зашипел от злости, схватившись за больное плечо. — Кашин, твою мать, ты хоть когда-нибудь поймёшь, что это не шутки? Евгений… — Он осёкся, выдохнул сквозь зубы и устало опустился на диван. — Ладно. Хрен с тобой. Иди работай, но я с тобой. — Это ещё почему?! — Данила аж подпрыгнул. — Я хозяин этого клуба, забыл? — Руслан поднял на него тяжёлый, уставший взгляд. — Так что не думай, что я из-за тебя туда тащусь. У меня там тоже есть дела, помимо того, чтобы следить, как ты с гостями любезничаешь. — Ага, конечно, — фыркнул Данила, но внутри кольнуло что-то липкое, почти тёплое. Он тут же засунул это чувство поглубже, туда, где обитали ненависть и пустота. — Дела у него. Ты просто боишься, что я сбегу или что похуже. — И это тоже, — спокойно ответил шатен, поднимаясь. — Одевайся, не выёбывайся. Через пятнадцать минут выезжаем. Данила хотел ещё что-то возразить, но Руслан уже вышел в коридор, оставив после себя запах бинтов и тяжёлое, давящее чувство безнадёги. Кашин спорил, матерился, даже стул в них запустил (не попал, конечно — рука дрогнула, или пожалел?), но Тушенцов стоял на своём, как скала, которую не сдвинуть даже танком. — Мало того, что ты меня запер, так ещё и хвостом прицепился! — орал Данила, когда они уже садились в машину. — Тебе что, заняться больше нечем? — А ты перестань истерить, — спокойно ответил кареглазый, заводя двигатель одной рукой, второй придерживая ноющее плечо. — И вообще, радуйся, что я тебя отпустил. Мог бы и дома запереть до полного выздоровления. — Попробуй только! — взвился Данила, но пристегнулся. Потому что спорить с этим упрямым бараном было бесполезно. Бесполезно, как доказывать лошади, что она не права. И вот теперь он сидел за барной стойкой, подперев щёку кулаком, и смотрел в телефон, не читал, просто водил пальцем по экрану, убивая время. Клуб жил своей привычной ночной жизнью. Красный свет, как запёкшаяся кровь, музыка, от которой ныли зубы, стук каблуков, фальшивый смех, как улыбки девушек на сцене, и запах алкоголя, смешанный с чужими духами и табаком. Всё это уже не казалось Даниле чужим. Скорее, надоевшим до рвотного рефлекса. Он работал здесь почти каждый вечер — разносил напитки по VIP-ложам, улыбался гостям, делал вид, что его всё устраивает. А на деле просто ждал, когда смена кончится и можно будет уехать в ту самую квартиру, завалиться на кровать и смотреть в потолок. Потому что смотреть больше не на что. Сегодня он работал за баром — Сергей заболел, и Кашина попросили подменить. Скука была смертельная. Он уже перетёр стойку раз пять, переставил бутылки по алфавиту (хотя их всё равно никто не трогал), пересчитал стаканы. Осталось только начать плевать в потолок и считать мух. — Скучаешь? — раздалось над ухом. Данила даже не поднял головы. Он узнал этот голос из тысячи — низкий, ленивый, с той самой гадкой, маслянистой интонацией, которая появлялась у Руслана, когда он собирался кого-то подколоть или, что ещё хуже, сделать вид, что ему не всё равно. — Отвали, Тушенцов, — буркнул младший, продолжая листать телефон. — Ты мне тут весь вечер мозолишь глаза. В своём кабинете сидел бы, там тебе самое место. С бумажками своими, с пистолетами. — Соскучился, — невозмутимо ответил кареглазый. Данила краем глаза заметил, как тот нагло, по-хозяйски усаживается на высокий барный стул напротив. — Ты так выразительно свой телефон листаешь, что я решил проверить, не умер ли ты от скуки. А то знаешь, должники — они такие хрупкие. — Не дождёшься. Я живучий, как таракан. Рыжеволосый исподлобья зыркнул на него и снова уставился в экран. Пусть сидит. Ему не жалко. Только вот это вечное присутствие — в машине, дома, в клубе уже начинало бесить до зубного скрежета. Нет, серьёзно, Руслан что, приклеился к нему? Раньше пропадал неделями, даже не звонил, а теперь хвостом ходит, как будто боится, что Данила исчезнет или растворится в питерской слякоти. — Ты утром не завтракал, — сказал Руслан. Это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — А может, я ел? Тебе-то откуда знать? — огрызнулся голубоглазый, чувствуя, как внутри закипает глухое, беспричинное раздражение. Беспричинное? Да нет, причина была. Сидела напротив, положив локти на стойку, и сверлила его своим этим наглым взглядом. — Ты даже чай не допил. Я видел. — Руслан помолчал, и Данила почувствовал, как тот ухмыляется. Он знал эту ухмылку — она сквозила в голосе, даже когда шатен молчал. — И бутерброд остался нетронутым. Я его сам доел, кстати. Не пропадать же добру. — Ну и молодец. Радуйся, что я тебя кормлю, — фыркнул младший. — Ты мне за это, кстати, из долга вычтешь? — Нет. — Тогда завали. Данила сжал зубы и уставился в телефон, делая вид, что там происходит что-то невероятно важное. На самом деле на экране была просто статья о погоде. И в этот момент перед его глазами, прямо на чёрную столешницу, легла шоколадка. Яркая, блестящая, в красной обёртке. Палец на экране телефона застыл. Потом Данила медленно поднял глаза. Руслан сидел напротив, положив локоть на стойку, и смотрел на него с таким довольным, самодовольным выражением, будто только что выиграл в лотерею, выиграл в карты и заодно подписал мирный договор с Евгением. Его губы растянулись в той самой гадкой, ленивой улыбке, от которой у Данилы всегда чесались кулаки. — Что это? — спросил Данила, и голос его прозвучал глухо, с хрипотцой. Он даже не пытался скрыть подозрение. — Шоколадка, — невозмутимо ответил парень. — Извини, что не с надписью «Любимому должнику». Не нашли. — Я вижу, что не говно, — огрызнулся Данила, но рука уже тянулась к плитке. Сам не заметил, как это произошло. Пальцы сами сомкнулись на обёртке. — И вообще, откуда ты знаешь, что я люблю? Может, я не ем сладкое или я на диете. — Ешь, — сказал старший, и в голосе его прозвучала такая спокойная, убийственная уверенность, что Кашину захотелось запустить в него этой шоколадкой. Или чем потяжелее. — Надеюсь, она с ядом. Чтобы я сдох побыстрее и не мучил тебя своим присутствием, — буркнул голубоглазый, разворачивая фольгу. Он сделал это резко, зло, почти разодрал обёртку. Но внутри, где-то под рёбрами, уже разливалось то самое липкое, тёплое чувство, которое он гнал от себя лопатой. — Это забота, Кашин. Научись принимать её уже. Или хотя бы делай вид, что тебе не противно. Данила отломил кусочек, сунул в рот и… зажмурился. Наверное, это была самая вкусная шоколадка в его жизни. Или просто он реально был голоден, а Руслан, скотина, знал это. Чёрный, горький, с каким-то ореховым послевкусием — она таяла на языке, и вместе с ней таяло напряжение в плечах, которое он носил в себе уже целый месяц. Но он тут же задушил это чувство. Задушил, растоптал и выплюнул. — Не подмазывайся, — сказал Данила, прожевав. — А я и не подмазываюсь. — Руслан пожал здоровым плечом, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Жест получился таким нарочито небрежным, что младший едва не закатил глаза. — Просто если ты с голодухи свалишься, мне придётся попрощаться со своими деньгами. А сумма, знаешь ли, не маленькая. Ипотеку на неё можно взять. — Господи, я так и знал, что ты только о деньгах и думаешь, — уже беззлобно, почти устало ответил Данила, отламывая ещё кусок. — Ты просто невыносим, Тушенцов. — Я знаю, — ухмыльнулся Руслан. И в этой ухмылке было столько наглого, почти детского самодовольства, что Данила вдруг понял: он не злится. Совсем. Данила жевал шоколадку, смотрел на этого наглого, самодовольного типа, который умудрялся бесить его, даже когда пытался сделать что-то хорошее, и внутри, где-то в самом тёмном углу, где пряталась усталость, стало почему-то смешно. Не от радости — от абсурда. От того, что его, должника и заложника, кормит шоколадом его же тюремщик. И это… это было почти по-человечески. — Если так понравилось, можешь прямо сказать, — промурлыкал кареглазый, заметив, как уголки губ Данилы предательски полезли вверх. — Слова «спасибо» я, может, и не дождусь, но хотя бы честности. — Пойдёт, — ответил младший, пряча улыбку за очередным куском шоколада. Он прожевал, облизал губы и добавил, уже без всякой злости: — Ещё вопросы? Руслан хмыкнул, покачал головой и, не говоря ни слова, поднялся. Поправил воротник, одёрнул кофту — весь из себя важный, влажный. И бросил через плечо: — Я в кабинет. Если что — звони. И не смей тут с гостями флиртовать, у меня сердце слабое. — Ага, сейчас, — буркнул Кашин, провожая его взглядом. Руслан неторопливо ушёл , чуть прихрамывая на больную сторону, и через минуту его силуэт скрылся за поворотом лестницы. Данила остался один. Доел шоколадку, облизнул пальцы — грязно, по-детски и снова уставился в телефон. Но теперь на душе было почему-то теплее. Не светлее — именно теплее. Как будто кто-то вдохнул в промёрзшую комнату и затворил форточку. И скука ушла. Совсем чуть-чуть, но ушла. Осталось только чувство, что этот вечер, может быть, не был таким уж бессмысленным. — Мудак, — прошептал Данила, убирая фантик в карман. Он достал его, посмотрел на яркую красную обёртку, смял и сунул обратно. И в этом слове снова не было злости. Только привычная, почти уютная брань. Как между старыми знакомыми, которые уже переругались обо всём на свете и теперь просто существуют рядом. Потому что, чёрт возьми, он начинал привыкать. И это было страшнее, чем любая пуля. Тушенцов ушёл в свой кабинет минут десять назад, и с тех пор в клубе воцарилась та самая тягучая, почти звенящая тишина, которая бывает только глубокой ночью, когда основная волна гостей уже схлынула, до закрытия ещё пара часов, и все — от барменов до танцовщиц — существуют в каком-то полусонном, автоматическом режиме, делая вид, что они не мечтают о том, чтобы всё это поскорее закончилось и можно было наконец рухнуть лицом в подушку. Данила стоял за барной стойкой, опершись локтями о прохладную столешницу из чёрного мрамора, и смотрел в одну точку на противоположной стене, где тускло мерцала неоновая вывеска с названием клуба. Голова была пустой — не то чтобы не было мыслей, они были, но какие-то вязкие, неспешные, как та самая патока, которой здесь всё пропахло. Он уже перетёр стойку раза четыре, переставил бутылки по алфавиту, пересчитал стаканы (два раза, потому что в первый сбился, думая о том, какой же Руслан всё-таки мудак), и теперь просто стоял, чувствуя, как течёт время, как вода, которую не удержать. Фантик от шоколадки всё ещё лежал в кармане джинсов, и голубоглазый то и дело машинально касался его пальцами, ощущая шелест фольги, и от этого внутри разрасталось какое-то странное, почти незнакомое чувство — не то тепло, не то раздражение, смешанное с неловкой благодарностью, которую он ни за что бы не признал даже под пытками. «Подумаешь, шоколадку купил, — мысленно огрызался он сам на себя. — Мог бы и нормально поесть заказать, а не вот это вот всё». Но где-то там, в глубине, под слоем вечной злости и усталости, шевелилось что-то, чему он не хотел давать названия, потому что названия эти были опасными, слишком липкими и слишком похожими на то, что он запретил себе чувствовать ещё тогда, в ангаре, когда впервые увидел кровь на бетонном полу. Данила тяжело вздохнул, отлепился от стойки и принялся бессмысленно протирать уже чистые стаканы, просто чтобы занять руки. Музыка играла где-то на периферии сознания — медленная, тягучая, с низким басом, который вибрировал где-то в груди, создавая иллюзию, что сердце бьётся в такт чужому ритму. В зале почти никого не было — пара человек в дальнем углу, которые уже час пили одно и то же виски и, кажется, обсуждали что-то очень важное, судя по их напряжённым лицам и резким жестам, да две танцовщицы лениво крутились у шестов, даже не пытаясь изображать хоть какое-то подобие страсти. Всё было серым, сонным, вымороченным — как сам Питер за окном, где моросил мелкий, противный дождь, который зарядил ещё с утра и, казалось, не собирался заканчиваться никогда. — Давида не видел? — раздалось сбоку, и Данила даже не вздрогнул. Он уже привык к этому голосу, к этой манере появляться из ниоткуда, как чёрт из табакерки, хотя Руслан ушёл в свой кабинет и обещал не высовываться. — Не видел. — Незаинтересованно кинул младший. — А ты уже всё, что ли? — спросил Данила, не поднимая головы и продолжая натирать стакан до скрипа. — Дела свои сделал? Или просто решил проверить, не спёр ли я из бара бутылку коньяка? — Я серьёзно. — Голос шатена был ленивым, почти сонным, и это бесило ещё больше. — Сейчас кое-какие вопросы решим и поедем домой… Хотя, ты выглядишь так, будто сейчас уснёшь прямо за стойкой. Может, тебя сейчас домой отправить? — Не надо меня никуда отправлять, — огрызнулся Кашин, наконец поднимая глаза. Руслан стоял у стойки, прислонившись плечом к колонне, здоровой рукой перебирая зажигалку, и смотрел на него с тем самым выражением, которое рыжеволосый уже научился распознавать — смесью беспокойства и собственничества, от которой хотелось то ли плюнуть, то ли разреветься. — Иди работай, не отвлекай. — Я Давида и ещё кое-кого жду. — Шатен пожал плечами и, не дожидаясь приглашения, снова уселся на высокий барный стул, положив локти на стойку. — А пока тебя ещё раз решил проведать. — Проведал? — Данила приподнял бровь, и его губы скривились в ироничной усмешке. — Можешь быть свободен. — Какая ты неблагодарная сволочь, Кашин, — с чувством произнёс шатен, качая головой. — Я тут о тебе забочусь, можно сказать, трачу своё драгоценное время, а ты гонишь меня как собаку. — А ты и есть собака, — парировал младший, отставляя стакан и скрещивая руки на груди. — Только не дворняжка, а породистая, в дорогом ошейнике. Тушенцов, иди уже, в самом деле. Я сам справлюсь. Руслан хотел что-то ответить — наверняка очередную колкость про то, что Данила без него «как слепой котёнок» или что-то в этом духе, но в этот момент его телефон завибрировал, и он, бросив короткий взгляд на экран, поморщился. — Наконец-то, — сказал он, поднимаясь. — Ладно, Кашин, считай, тебе повезло. Я пошёл. Если что — ты знаешь, где меня найти. — Знаю, — буркнул парень, провожая его взглядом. — И надеюсь, что не найду. Старший усмехнулся на прощание, и его силуэт скрылся за поворотом лестницы, ведущей на второй этаж. Голубоглазый постоял ещё минуту, глядя на пустую лестницу, потом вздохнул и снова уставился в телефон. Время тянулось медленно, как резина, которую кто-то безжалостно растягивал, не давая ей порваться окончательно. Данила листал ленту, смотрел на чужие фотографии — кто-то пьёт кофе в уютной кофейне, кто-то гуляет по вечернему городу с собакой, кто-то обнимается с девушкой на фоне заката — и чувствовал, как внутри разрастается глухая, тоскливая пустота. Его жизнь сейчас — это бар, клуб, долг, чужой дом и человек, который одновременно бесил его до дрожи и почему-то заставлял чувствовать себя в безопасности. И это было самым паршивым, потому что, когда ты начинаешь чувствовать себя в безопасности рядом с тем, кто тебя же в эту яму и затянул, значит, с твоей головой точно что-то не так. Он снова остался один. В клубе стало совсем тихо — музыка притихла, даже танцовщицы ушли со сцены, оставив после себя только запах дешёвого шампанского и блёстки на чёрном полу. Данила посмотрел на часы: половина четвёртого. До закрытия ещё часа полтора, но гости уже почти разъехались, кто на такси, кто с охраной, кто на своих чёрных машинах, таких же тонированных и одинаковых, как лица тех, кто в них сидел. Он уже собрался пойти на кухню, чтобы взять себе чай, не потому что хотел пить, а чтобы хоть чем-то себя занять, как вдруг на периферии зрения мелькнул силуэт. Данила поднял голову, ожидая увидеть очередного подвыпившего гостя, который решил, что бар работает для него одного, и уже приготовил на лице профессиональную, ничего не значащую улыбку, но слова застряли в горле. — Ни хера себе, — выдохнул он, и это вырвалось само собой, громче, чем он планировал. Перед ним стоял Коля Ромадов. Не в смысле «стоял» — он просто шёл мимо, в сторону лестницы, но услышал знакомый голос и затормозил. А потом повернулся. И его лицо, обычно спокойное и чуть ленивое, вытянулось в таком же искреннем, почти детском удивлении, какое, наверное, было и у самого Кашина. — Даня? — переспросил блондин, и в этом «Даня» не было ни капли той сладкой, приторной фамильярности, с которой к нему обращались гости, желающие казаться ближе, чем они есть. Просто удивление старого знакомого, который никак не ожидал встретить тебя здесь. — Ты… ты что тут делаешь? Бармен оперся локтями о стойку и невольно улыбнулся, не той дежурной, стеклянной улыбкой, которую он надевал на смену вместе с формой, а настоящей, хоть и с налётом горечи. Он вообще не ожидал увидеть Колю здесь. И от этого на душе стало странно, вроде бы тепло, а вроде бы и тошно, потому что это место, этот клуб, эта жизнь, они были отрезаны от всего, что было до. А Коля был из того самого «до». Они познакомились где-то год назад, в одном дешёвом баре на окраине, где Данила работал после того, как выгнали из первого приличного места за то, что он послал клиента с его «улыбнись, я тебе денег дам». Коля подошёл к стойке, заказал тёмное пиво и спросил, не занят ли соседний стул. Данила ответил что-то небрежное, типа «столы не бронируем, садись где хочешь», а потом разговорились. О музыке, о дурацких гостях, о том, как достала эта вечная питерская слякоть. Коля оказался простым, без пафоса, с хорошим чувством юмора и странной привычкой смотреть в глаза, когда слушает. Они не стали друзьями — нет. Скорее, теми самыми «приятелями по бару», которые встречаются раз в несколько недель, перекидываются парой фраз и расходятся. Но пару раз Коля реально выручил. Один раз — когда к Даниле прицепилась пьяная компания и он уже приготовился к мордобою, а Ромадов просто подошёл, положил руку на плечо самому агрессивному и что-то сказал ему тихо, почти вежливо. Тот сразу сдулся, извинился и увёл своих. Данила тогда спросил: «Что ты ему сказал?» Коля усмехнулся и ответил: «Сказал, что у него шнурок развязался. А он повелся». Голубоглазый не поверил, но спрашивать больше не стал. А второй раз — когда у Данилы случился жёсткий приступ мигрени прямо на смене и Коля, оказавшийся рядом, отвёз его в круглосуточную аптеку и купил лекарство, хотя Кашин тогда только разводил руками — денег не было даже на метро. «Отдашь, когда разбогатеешь», — сказал кудрявый и ушёл, даже не попрощавшись нормально. Данила потом так и не разбогател. Деньги не отдал. А потом пропал — сначала из того бара, потом из жизни, растворился в долгах, в порту, в ангаре с выстрелом. И вот сейчас стоял за барной стойкой в клубе Руслана Тушенцова, и на нём была форма, пахнущая чужим табаком, и на душе было тяжело, как после похмелья. — Работаю, — ответил парень, пожав плечами. И улыбнулся, показывая, что всё в порядке. Или делая вид, что в порядке. — А ты что тут забыл? Ты вроде не из этой… элиты. Коля усмехнулся, подошёл ближе, сел на тот самый стул, на котором недавно сидел Руслан. Он выглядел как обычно: светлые волосы чуть растрёпаны, тёмная куртка, джинсы, кроссовки, на вид обычный парень из Питера, таких тысячи на улицах, и только глаза — внимательные, цепкие — выдавали в нём того, кто привык смотреть по сторонам и замечать больше, чем говорит собеседник. Но Данила не придал этому значения, он всегда был таким. — По делам, — так же неопределённо ответил блондин, и в его голосе промелькнуло что-то, что голубоглазый предпочёл не разбирать. — Не думал, что ты здесь. Ты ж вроде… ну, не в таком месте. — Жизнь повернулась не той стороной, — пожал плечами Кашин, вытирая стойку чистой тряпкой — так, машинально, потому что руки просили занятия. — Ты бы знал, Колян, как она вообще умеет поворачиваться. — А ты расскажи. — Парень подался вперёд, опираясь локтями на столешницу, и в его взгляде мелькнуло искреннее любопытство, смешанное с чем-то тёплым. — Мы с тобой сто лет не виделись. Ты пропал, трубку не брал, я думал уже… ну, всякое. — Жив, как видишь. — Данила неопределённо повёл рукой, обводя бар, зал, красный свет и блёстки на полу. — Работаю вот. Подаю напитки богатым дядям, улыбаюсь, когда хочется плюнуть. Стандартная история. — Стандартная, — повторил Коля, и в его голосе послышалась ирония. — Только бар этот нестандартный. И хозяева у него, говорят, тоже. Данила напрягся, но виду не подал. Он не знал, что именно Коле известно про этот клуб, да и знать не хотел. Какая разница? Коля для него был не из этого мира — из того, где можно было просто сидеть в дешёвом баре и пить пиво. И то, что Ромадов сейчас сидел здесь, в VIP-зоне клуба, где обслуживали людей с оружием в карманах и кровью на руках, казалось голубоглазому какой-то злой насмешкой судьбы. — Работа как работа, — уклончиво ответил рыжеволосый. — Платят, и ладно. А ты… ну, ты тоже не просто так тут. По делам, говоришь? — По делам, — кивнул парень, и в этом кивке было что-то твёрдое, почти официальное, но тут же его лицо снова расслабилось, и он усмехнулся. — Но дела делами, а увидеть тебя — приятно. Как жизнь-то вообще? Кроме того что ты теперь бармен в элитном кабаке. — Как у всех. — Данила пожал плечами и начал рассказывать — не о долгах, не о Руслане, не о том, что случилось в порту, а о пустяках. О том, что переехал, что живёт теперь… ну, с соседом, который уж слишком сильно его бесит, что иногда работает по ночам, что устаёт, что погода дерьмовая, что хочется иногда просто взять и уехать куда-нибудь, где нет этого серого неба и вечной сырости. Коля слушал, не перебивая, иногда вставлял короткие реплики, усмехался в нужных местах, и от этого становилось легче. Как будто он, Данила, не был сейчас должником, заложником и экспонатом в золотой клетке. А был просто парнем, который работает в баре, у которого есть знакомый, с которым можно потравить байки и забыть на полчаса, кто ты есть на самом деле. Они говорили о какой-то ерунде — о новых фильмах, о том, что питерский «Зенит» опять продул, о том, что цены на продукты выросли, а денег — нет. Коля рассказывал, что сам перебрался ближе к центру, что работа у него нервная, но интересная, что он много путешествует по городу и иногда бывает в таких местах, где «лучше не спрашивай». — Ну, ты всегда был загадочным, — усмехнулся Данила, ставя перед ним стакан с соком — просто так, за счёт заведения, потому что неудобно было, чтобы друг сидел перед пустым столом. — То появляешься, то исчезаешь. Как Чеширский кот, ей-богу. Только улыбки не хватает. — А у меня улыбка, может, и есть, просто ты не замечаешь, — парировал блондин, делая глоток. — И вообще, я не кот. Я — человек-загадка. — Скорее, человек-головная боль, — фыркнул Данила, но без злости. Коля засмеялся — искренне, по-доброму, и от этого смеха Кашину на секунду показалось, что он вернулся в тот самый дешёвый бар, где ещё можно было верить, что жизнь когда-нибудь наладится. Они проговорили так минут десять, не больше. Коля спросил, не хочет ли он уволиться и найти что-то поспокойнее, и Данила, помедлив, ответил, что пока не может — долги. Не уточнил, какие, да парень не стал допытывать. Идиллия, если так можно было назвать этот разговор двух почти чужих людей, которые просто соскучились по нормальному человеческому общению, длилась недолго. Данила заметил Давида краем глаза — тот вышел из-за поворота лестницы, явно направляясь к бару, но, увидев их, замедлил шаг. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду дрогнуло — не удивление, нет, что-то более сложное, какая-то смесь тревоги и напряжения, которую он тут же спрятал за привычной маской спокойствия. Данила не знал, что делать. С одной стороны, Давид был из «их» — из мира Руслана, из мира долгов, пистолетов и крови. А Коля… Коля был ниоткуда, он был просто Колей, который не имел никакого отношения к этому дерьму, и Даниле хотелось, чтобы так и оставалось. Но он видел, как Давид смотрит на парня, и этот взгляд ему не нравился. Слишком пристальный, слишком оценивающий. — О, Давид, — сказал младший, нарушая затянувшуюся паузу, и голос его прозвучал чуть громче обычного, чтобы привлечь внимание. Он сам не понял, зачем это сделал — может, чтобы перехватить инициативу, чтобы брюнет не успел спросить что-то лишнее. — Руслан тебя искал, сходи узнай, чего хотел, чтоб он больше ко мне не приходил. Слова вылетели сами собой, с той самой привычной, почти домашней интонацией, с какой он огрызался на Руслана при Давиде. Он не подумал, что Коля может это услышать. Или подумал, но решил, что ему всё равно. Ромадов же не из этого мира, он не знает, кто такой Руслан, и не должен знать. Но Коля, услышав имя, замер. Его рука, державшая стакан с соком, остановилась на полпути ко рту. Он очень медленно повернул голову к Даниле, и в его глазах промелькнуло что-то такое, чего Данила никогда раньше не видел — не удивление, даже не шок. Что-то гораздо более сложное.  Осторожность. — Руслан? — переспросил блондин, и голос его был ровным, но голубоглазый почувствовал: под этой ровностью скрывается сталь. — Ты про… Руслана Тушенцова? Данила опешил. Он не ожидал, что Коля знает это имя. Вообще. Для обычного человека, не из этого круга, Руслан был никем — просто имя, которое ничего не значит. — Ну… да, — ответил Кашин, чувствуя, как внутри всё сжимается. — А ты… ты что, знаешь его? — Я слышал о нём, — уклончиво ответил парень, и его взгляд стал каким-то отсутствующим, будто он пересчитывал в голове все варианты развития событий. — Так ты…ты работаешь на него? — Отрабатываю долг. — Данила пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее, хотя внутри у него всё переворачивалось. — Не обращай внимания. Он, конечно, мудак, но платит вовремя. А когда не платит — я скандалю. Коля не засмеялся. Он смотрел на знакомого долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило голубоглазого почувствовать себя так, будто он только что сказал что-то не то. Что-то, что раскрыло его с той стороны, которую парню не следовало знать. В этот момент Давид, который всё это время стоял в нескольких шагах, молча наблюдая за сценой, наконец шагнул вперёд. Его лицо было непроницаемым, но в глазах застыло что-то острое, то ли предупреждение, то ли тревога. — Николай, — сказал брюнет, и в его голосе не было ни приветствия, ни дружелюбия. Только холодная, деловая интонация. — Вас, наверно, уже заждались. Парень перевёл взгляд с Данилы на Давида, и на секунду между ними проскочило что-то невербальное, какое-то понимание, которого Данила не мог расшифровать. Но Коля коротко, почти незаметно кивнул, и поднялся со стула. Он повернулся к Даниле, и его лицо снова стало прежним — открытым, чуть ленивым, с лёгкой улыбкой в уголках губ. — Слушай, Дань, — сказал он, и голос его звучал тепло, почти по-дружески, как будто ничего не случилось. — Я сейчас всё решу с этими… делами. Быстро. А потом обязательно вернусь, и мы ещё поговорим. Хорошо? Ты только не убегай, ладно? Данила хотел сказать что-то вроде «куда я отсюда денусь», но вместо этого просто кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Потому что в голосе Коли было что-то такое, что заставило его поверить — тот и правда вернётся. Не потому что надо, а потому что хочет. — Ладно, — выдавил Кашин. — Жду. Блондин улыбнулся, коротко кивнул Давиду — и тот положил руку ему на плечо, почти дружески, но Кашин заметил, как напряглись пальцы. Как будто брюнет не отпускал его, а вёл. Как будто боялся, что Коля что-то скажет или сделает. Они ушли вместе, два силуэта в полумраке, один светлый, другой тёмный, и их шаги затихли где-то в глубине коридора. Данила остался стоять за барной стойкой, глядя им вслед, и чувствовал, как внутри медленно оседает странное, липкое беспокойство. Что-то здесь было не так. Что-то, чего он не понимал. Данила посмотрел на часы. Прошло двадцать минут. Или тридцать? Он уже сбился со счёта. В клубе было почти пусто — пара официантов возились в дальнем углу, собирая посуду, охранник у входа скучающе листал телефон, и только музыка всё так же лилась из динамиков — медленная, гипнотическая, как вода, которая точит камень. Парень уже почти убедил себя, что Коля не вернётся. Что «быстро» в этом мире — это понятие растяжимое и что он просто постоит ещё полчаса, а потом Руслан выйдет из своего кабинета и потащит его домой, и на этом их с Колей короткая встреча закончится, оставив после себя только недосказанность и пару вопросов, на которые никто не ответит. Но Коля вернулся. Он появился из того же коридора, куда ушёл с Давидом, но теперь — один. Шёл неторопливо, засунув руки в карманы джинсов, и выглядел так, будто только что вышел с совещания, где решались вопросы поважнее, чем выбор обоев для гостиной. Лицо у него было спокойное, даже чуть расслабленное, но голубоглазый, который научился за последние месяцы читать людей, заметил напряжение в плечах. Не то чтобы блондин боялся, скорее, он был собран, как спортсмен перед забегом. Или как игрок перед решающей партией. — Я же говорил — быстро, — сказал парень, усаживаясь на тот же стул и улыбаясь той самой лёгкой, почти ленивой улыбкой. — На самом деле, я думал, ты уже свалил. У таких, как ты, обычно «быстро» — это «до свидания». — буркнул Данила, но уголки его губ предательски поползли вверх. — У таких, как я? — Коля приподнял бровь, и в его голосе зазвучала та самая знакомая насмешка, от которой на душе становилось почему-то спокойно. — Это каких? — Загадочных. — Младший пожал плечами, откладывая тряпку и опираясь локтями о стойку. — Вечно в делах, вечно куда-то спешишь. Типичный бизнесмен, только без чувства самосохранения, раз ты в такое время по таким местам шастаешь. — А ты, я смотрю, за меня переживаешь, — улыбнулся шире блондин, и в этой улыбке было что-то почти тёплое, совсем не похожее на ту вежливую маску, которую он надевал при посторонних. — Не переживай, Дань. Я умею за себя постоять. И вообще, ты сейчас работаешь, а не я. Это тебе надо бояться, что какой-нибудь пьяный гость решит, что ты — его личный подносчик эмоций. — Уже было, — фыркнул Кашин. — И не один раз. Но я, знаешь ли, тоже умею за себя постоять. Руки-ноги целы, язык острый. А если не помогает — есть кнопка вызова охраны. Он кивнул куда-то вниз, и Коля, проследив за его взглядом, хмыкнул. — Прогресс, — сказал он. — Раньше ты просто в морду давал. — Раньше. — усмехнулся рыжеволосый, но усмешка вышла кривой, с горчинкой. — Раньше много чего было. А теперь я ответственный сотрудник. Работаю на дядю, получаю зарплату и мечтаю о собственной квартире и о котёнке. Всё как у людей. — А дядя, я смотрю, тот ещё… — Коля не договорил, только многозначительно поджал губы, но Данила и так понял. — Ты про Тушенцова? — спросил он, и внутри снова кольнуло то самое странное, липкое чувство. Не страх, нет. Скорее, неловкость от того, что парень мог видеть их взаимодействие. Или не видеть, но догадываться. Блондин кивнул, и они замолчали. На несколько секунд — не больше, но этих секунд хватило, чтобы голубоглазый почувствовал: между ними повисло что-то невысказанное. Что-то, что Коля знал, но не говорил. Что-то, что Данила чувствовал, но не мог сформулировать. — Ты давно с ним работаешь? — спросил кудрявый, и вопрос прозвучал буднично, как о погоде, но Кашин уловил в нём подтекст. Не любопытство, а осторожность. — Пару месяцев, — ответил парень, пожав плечами. — Долг отрабатываю. Деньги брал, не отдал. Теперь вот… вкалываю. — Долг. — Коля кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что младший не смог прочитать. — Сумма большая? — Достаточно, чтобы меня не отпустили, пока не выплачу. — Данила усмехнулся и постучал костяшками по стойке. — Но я почти привык к этому месту, к этой работе, к этому… — он запнулся, не зная, как назвать Руслана. — К этому мудаку, в общем. — Он тебя не обижает? — вопрос вырвался у Ромадова быстро, почти резко, и Данила удивился тому, как напряглись его плечи. — С чего ты взял? — переспросил парень, но внутри всё сжалось от чувства, которого он боялся больше всего. И чем больше Данила думал об этом, тем отчётливее понимал: а ведь Тушенцов, при всей своей мудацкой натуре, при всей этой его манере лезть не в своё дело и контролировать каждый чих, ни разу его по-настоящему не обидел. Нет, серьёзно. Данила перебирал в голове все их стычки, все скандалы, все случаи, когда он был готов вцепиться шатену в глотку, и не находил ни одного эпизода, где Руслан осознанно, преднамеренно делал ему больно. Не в смысле «обидел словом» — тут да, тут Руслан был мастер, его колкости могли бы позавидовать профессиональные стендаперы, и его пошлые шуточки про «работу ртом» и прочее — это было мерзко, унизительно, это заставляло Данилу сжимать кулаки и желать этому человеку всех мыслимых и немыслимых кар. Но потом… потом, когда он, пьяный, ввалился в ту ночь, когда Данила заплакал — и Руслан испугался. По-настоящему испугался, не притворно. И пообещал, что больше не будет лезть.  И сдержал слово. Данила поймал себя на этой мысли и даже замер на секунду, перетирая стакан, который уже и так блестел как зеркало. А ведь правда. После той ночи шатен больше ни разу не позволял себе ничего подобного. Да, он подкалывал, да, он смотрел своими наглыми глазами, от которых хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли запустить в него чем-то тяжёлым. Но ни одного прикосновения, ни одного грязного намёка в стиле «давай отработаешь телом». Он вообще старался держать дистанцию. Даже когда они оказывались в одном пространстве — в машине, на кухне, в коридоре, Руслан будто специально оставлял между ними лишний метр. Не касался, не лез, не провоцировал. И эта его забота… чёрт возьми, Данила ненавидел это слово в применении к Тушенцову, но что же это ещё было? Шоколадка. Бутерброд, который он оставил нетронутым, и Руслан его доел, чтобы добро не пропадало, но ведь он мог просто выбросить, а не доедать. Он мог не замечать, что Данила не завтракал. Мог не тащиться с ним в клуб, рискуя своим ещё не зажившим плечом, потому что «тебе одному нельзя». Мог запереть его в квартире и успокоиться, но не запер — отпустил, хотя спорил до хрипоты. Это не укладывалось в голове. Руслан Тушенцов — человек, который держит в страхе половину криминального Петербурга, человек, который, если верить слухам, лично участвовал в таких делах, от которых у нормальных людей кровь стынет в жилах, этот человек переживает, что какой-то рыжий должник не позавтракал, и суёт ему шоколадку, как ребёнку. Смешно. Абсурдно. И почему-то не злило. Вообще. Данила потёр переносицу и тяжело выдохнул. Может, это усталость так на него действует? Может, он просто привык к Руслану, как привыкают к шуму за окном или к хронической боли — сначала бесит, потом становится фоном, а потом ты перестаёшь замечать, пока вдруг не становится тихо, и ты понимаешь, что чего-то не хватает. Но, чёрт возьми, ему не должно было не хватать этого мудака. Он же ненавидит его. Правда? Правда ведь? Вопрос повис в голове, как заноза, которую не вытащить. Потому что, если отбросить всё — весь этот контроль, всю эту собственническую «я решаю» и «я сказал», что оставалось? Те самые моменты, когда Руслан смотрел на него не как на должника, а как на… как на кого-то. Как на человека, который важен не потому, что должен деньги, а потому что он — это он. И эти его взгляды, от которых у Данилы внутри всё переворачивалось, не от страха, не от отвращения, а от того, что в них было что-то тёплое, почти нежное. И эти его прикосновения, не те, грязные, пошлые, которых он больше не позволял, а другие — случайные, когда поправлял воротник или задерживал руку на секунду дольше, чем нужно. И эти его слова — не колкости, а те, редкие, когда он говорил «ты справишься» или «всё будет хорошо». И эти его поступки, когда он, рискуя собой, прикрывал Давида на той встрече, когда он, истекая кровью, приполз домой, а не в больницу, когда он, чёрт возьми, обещал больше не трогать — и сдержал обещание. Данила осознал это вдруг — сразу, целиком, как ушат ледяной воды. Руслан ни разу его не ударил. Ни разу не применил силу. Ни разу не заставил делать то, что Данила не хотел, ну, кроме как работать, но это было частью сделки. Все эти угрозы, всё это «я тебя убью» и «прострелю твоё красивое личико» — они были словами. Страшилками для маленьких. А по факту — Руслан только и делал, что защищал его. От лысого гостя в ложе, от казино с его наркотой, от смерти, от самого этого города, который готов был сожрать Данилу живьём. И даже от самого себя — когда понял, что перешёл черту. «Никто не обижал», — пронеслось в голове, и от этой мысли стало почти физически больно. Потому что, если Руслан не обижал, если он на самом деле… нет, не так. Если он на самом деле просто пытался помочь, пусть через жопу, пусть по-своему, по-бандитски, по-мудацки, но пытался, то тогда кто в этой истории злодей? Евгений, который убил Александра и теперь хочет отжать территории? Абстрактная судьба? Или он сам, Данила, который взял деньги, влез в это дерьмо, а теперь ищет, на кого бы свалить свою злость? Нет. Нет, так нельзя. Нельзя оправдывать Тушенцова. Нельзя находить в нём хорошее, потому что тогда… тогда рушится всё. Стена, которую он строил так долго, трещина за трещиной. А если стена рухнет — что останется? Чувство вины? Стыд за то, что он, может быть, был несправедлив? Или ещё хуже — благодарность и… и что-то, чему нет места между должником и кредитором. Данила зажмурился, на секунду выключая свет. В голове шумело. Ему не хотелось в это верить, не хотелось даже думать в этом направлении, но мысли лезли сами, как сорняки, которые не вырвешь. И с каждым днём, с каждым таким «случайным» жестом — шоколадкой, тем, как Руслан смотрел на него, когда думал, что Данила не видит,  они становились всё живучее. — По лицу вижу. — Коля пожал плечами, но его взгляд стал жёстче. — У тебя глаза уставшие, Дань. Не от работы. От чего-то другого. — Я просто плохо сплю, — отмахнулся Данила, отводя взгляд. — Сосед храпит. А у меня всё нормально, и никто не обижает, не переживай. Он замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Потому что это было правдой. И эта правда была хуже любой лжи, потому что она рушила ту стройную картину мира, которую Данила выстроил в своей голове. Ту, в которой Руслан был злодеем, а он — жертвой. Ту, в которой ненависть была оправдана, а каждая его колкость — справедливым возмездием. — Ладно. — Коля не стал настаивать. Только кивнул, приняв ответ, и снова улыбнулся, той самой мягкой, почти по-домашнему улыбкой, от которой у Данилы внутри разливалось что-то тёплое, несмотря на весь холод понимания сложившейся ситуации. — Да уж. — Данила хмыкнул и уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, как краем глаза уловил движение. Из того же коридора, откуда появился Коля, вышел Руслан. Как говорится, вспомни солнце — вот и лучик. Он не спешил. Это было первое, что успел отметить Данила, пока его мозг, привыкший за последние месяцы к постоянной опасности, лихорадочно перебирал варианты. Руслан не бежал, не кричал, не делал ни одного резкого движения, которое могло бы выдать его состояние. Он просто шёл, чуть прихрамывая на правую сторону, туда, где под рубашкой всё ещё ныла не до конца зажившая рана. Но в этой неторопливости было что-то похуже любого бега. В ней чувствовалась та самая, выверенная, хищная грация, которая появлялась у него, когда он собирался не просто говорить, а решать. Данила почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не страх — он уже почти разучился бояться Руслана. Скорее, то самое липкое, неприятное чувство, когда ты знаешь, что сейчас начнётся что-то, что ты не сможешь контролировать. И ты не виноват, но тебя всё равно втянут. Потому что ты тот самый камень, о который сейчас столкнутся два человека, и тебе же первому и прилетит по лбу. Коля, сидевший напротив, тоже заметил его. Голубоглазый видел, как изменилось его лицо, не дрогнуло, нет, он был слишком хорош для этого, но в глазах мелькнуло что-то острое, настороженное. Он очень медленно отставил стакан с соком и откинулся на спинку стула, закидывая ногу на ногу. Жест был расслабленным, почти ленивым, но Данила, который когда-то считал его просто другом из бара, теперь вдруг увидел другое. Увидел ту самую, звериную, выверенную позу человека, который привык, что на него нападают. И который знает, как ответить. — А, Тушенцов, — сказал блондин, и его голос, только что тёплый и почти домашний, вдруг стал чужим. Спокойным, тягучим, с той особенной, нагловатой интонацией, которая говорила: «Я здесь не гость, я здесь по делу, и твои фокусы меня не пугают. Мы оба знаем, кто есть кто». — А я всё ждал, когда ты соизволишь появиться. Руслан не ответил. Он подошёл к стойке, встал между ними — так, что Даниле пришлось отодвинуться, потому что кареглазый буквально вжался в столешницу, загораживая обзор. И только после этого соизволил посмотреть на Колю. Сверху вниз, хотя тот сидел, и это добавляло позе ещё большего превосходства. — Ромадов, — процедил кареглазый, и это имя прозвучало как ругательство. Как то, что он выплёвывает, потому что не может выплюнуть в лицо собеседнику что-то более тяжёлое. — Какого хрена ты пристаёшь к моему персоналу? — К твоему персоналу? — Парень приподнял бровь, и в его глазах мелькнула та самая насмешка, которая у Данилы всегда ассоциировалась с ним. Но сейчас она была не дружеской, не той, какой Коля улыбался, рассказывая дурацкие истории из жизни. Сейчас она была острой, как лезвие, которое только что вынули из ножен. — Мы просто разговаривали. Твой «персонал», между прочим, оказался моим старым знакомым. Так что, может, это ты к нам пристаёшь? — Старым знакомым? — Шатен усмехнулся, но усмешка вышла кривой и злой. Он не смотрел на Колю, он смотрел на Данилу. И в этом взгляде было столько всего, что Кашин не мог разобрать. И ревность, и злость, и какое-то странное, почти отчаянное. — Ты хоть знаешь, с кем разговаривал, Кашин? — А ты хоть знаешь, что я не люблю, когда за меня решают, с кем мне разговаривать? — огрызнулся младший, и внутри закипела злость. Кашин уже  устал, что его вечно ставят перед фактом. Устал, что Руслан появляется, и всё ломает. И устал от того, что сам не понимал, на чьей он стороне. — Не лезь, — тихо сказал кареглазый. И это было не предупреждение, а скорее мольба. Спрятанная за привычной грубостью, но Данила её услышал. Потому что за последние месяцы он научился читать этого человека. Научился видеть за маской спокойствия усталость, а за приказами — страх. Он замолчал. И это молчание стало победой. Коля, наблюдавший за этой сценой, вдруг хмыкнул и покачал головой. — Что ж ты, Тушенцов, свой персонал как собак дрессируешь. — Блондин усмехнулся, и в его голосе зазвенела та самая, ядовитая насмешка, от которой у Руслана дёрнулась щека. Данила почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Сравнение ударило больнее, чем если бы Коля плюнул ему в лицо. «Как собак». Он сидел и слушал, как двое мужиков, которым, по идее, плевать на него, делят территорию, а его называют то «персоналом», то «собакой». И ни один, сука, ни один не спросил, что он сам об этом думает. — Ромадов, — процедил шатен, и его голос стал тихим, почти ласковым, но в этой ласковости сквозила такая угроза, что у Данилы побежали мурашки по коже. — Ты сейчас договоришься. — До чего? — Блондин приподнял бровь, и его улыбка стала шире. Он явно наслаждался происходящим. — До того, что я скажу правду? Ты же наверняка его держишь как собаку на коротком поводке. Выезжать без тебя не может, с людьми разговаривать без твоего разрешения. А теперь ещё и на работу притащил, чтобы глаз не спускать. Ты к нему ошейник не купил? Или уже купил, просто я не заметил? — Коль, заткнись. — выдавил Данила. Голос его прозвучал глухо, почти неузнаваемо. Он не кричал, не сорвался на фальцет, как обычно, когда скандалил с Русланом. Просто сказал — тихо, спокойно, и в этом спокойствии было что-то страшное. Блондин повернулся к нему, и его лицо, только что насмешливое, вдруг дрогнуло. Он увидел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край стойки, как напряглись плечи, как взгляд — затравленный, злой упёрся в него. — Дань, я… Руслан дёрнулся. Здоровая рука сжалась в кулак, и Данила увидел, как побелели костяшки. На секунду ему показалось, что шатен сейчас вмажет Коле, прямо здесь, за барной стойкой, при всех. Но парень сдержался. Сделал шаг назад, одёрнул кофту, провёл ладонью по лицу. — Кашин, — сказал он, не глядя на младшего, но обращаясь к нему. — Мы уходим. — Чего? — Данила опешил, хотя, если честно, ожидал чего-то подобного. — У меня смена не закончилась. Я не могу просто взять и… — Можешь, — перебил Руслан. — Тушенцов, блядь, ты… — начал было Кашин, но старший резко развернулся к нему, и слова застряли в горле. Потому что он увидел его глаза. Тёмные, глубокие, в которых плескалось что-то, что Данила боялся называть даже в мыслях. Там была не злость. Там было что-то похуже. — Пожалуйста, — тихо сказал Руслан. И это «пожалуйста» ударило Данилу под дых сильнее, чем любой удар. Потому что Руслан Тушенцов никогда никого ни о чём не просил. Он приказывал, ставил перед фактом, заставлял, но не просил. А сейчас — попросил. Данила замолчал. Он смотрел в эти глаза — усталые, с тёмными кругами, которые не скрывала даже приглушённая подсветка бара, и чувствовал, как внутри медленно оседает злость. Она не ушла, нет, она просто спряталась, затаилась, чтобы вылезти позже, когда он останется один. Но сейчас, в эту секунду, он не мог спорить. Не потому, что испугался. А потому, что понял: Руслан не справится. Не сегодня. — Ладно, — выдавил он. — Идём. Руслан выдохнул — шумно, сквозь зубы, и кивнул, даже не глядя на него. Коля, наблюдавший за этой сценой, вдруг хмыкнул и покачал головой. Он поднялся со стула — медленно, неторопливо, давая понять, что он здесь не гость, которого можно выгнать, а человек, который уходит сам. — Дань, прости, я действительно не хотел тебя задеть. — Виновато вымолвил блондин, и его лицо — только что холодное, почти враждебное — вдруг стало мягче. — Я просто за тебя переживаю. — Забыли. — Отмахнулся младший. — Дай свой номер, ладно? Я позвоню. Как-нибудь встретимся, поговорим нормально, без этого… — он кивнул в сторону шатена, — без этого цирка. Данила растерялся. Он перевёл взгляд с Коли на Руслана и обратно. Шатен стоял как каменный — ни слова, ни жеста, только желваки ходили под кожей. Но голубоглазый чувствовал, как от него исходит волна такого плотного, почти осязаемого бешенства, что воздух вокруг, казалось, начал искрить. — Хорошо, — сказал рыжеволосый, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. Он не знал, зачем согласился. Может, чтобы досадить Руслану. Может, потому что Коля был единственным человеком из «той» жизни, который напоминал ему, что когда-то он был просто Данилой, а не должником и не пешкой в чужой игре. — Всё? — спросил Руслан, когда младший убрал телефон в карман. Голос его был ровным, но в нём слышался тот самый скрежет, с каким ломается металл. — Всё, — ответил Коля. Он коротко кивнул Даниле, бросил на Тушенцова насмешливый, почти презрительный взгляд и, не прощаясь, направился к выходу. Его шаги затихли где-то в глубине коридора, и в клубе снова повисла та самая тягучая, почти звенящая тишина, которая бывает только под утро, когда всё живое уже спряталось по норам, а оставшиеся в зале люди существуют в каком-то полусонном, автоматическом режиме. Данила стоял за барной стойкой, чувствуя, как пульсирует где-то в висках усталость, и смотрел на Руслана. Тот не двигался. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку на полу, где только что стоял Коля. — Ты как? — спросил старший, не глядя на него. — Нормально, — ответил Данила, хотя внутри всё кипело. Он хотел кричать, хотел спросить, какого хрена Руслан устроил этот цирк, почему он не мог просто подойти и поздороваться, почему обязательно нужно было вставать между ними, как между врагами, и сверлить Колю взглядом, от которого у самого Данилы мурашки бежали по коже. Хотел спросить, но не стал. Потому что видел — Руслан и сам на пределе. И если начать сейчас, они снова будут орать друг на друга посреди пустого клуба. — Одевайся, — сказал кареглазый, отлипая от стойки. — Я жду в машине. — Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Данила снял фартук, бросил его на стойку, забрал из-под стойки свою толстовку и телефон. Движения были механическими, почти автоматическими, он не думал о том, что делает, потому что голова была занята другим. Мысли крутились вокруг только что произошедшего, и чем больше он их перебирал, тем сильнее закипала злость. Потому что Руслан вёл себя как собственник. Как будто Данила был его вещью, которую нужно спрятать ото всех, особенно от тех, кто может на неё позариться. И это было унизительно. Унизительно, что Коля видел его таким — не способным даже сказать «нет» своему тюремщику. Унизительно, что Руслан не спросил, хочет ли он уходить. Просто взял и решил за него. Но внутри, где-то под слоями этой злости и обиды, шевелилось что-то другое. Что-то, что он не хотел признавать даже перед самим собой. Потому что, если честно, он и сам был не прочь уйти. Разговор с Колей, который начался так тепло и по-дружески, превратился в выяснение отношений между двумя мужиками, которым, по идее, было плевать на него. И Данила устал быть разменной монетой в чужих играх. Он вышел из клуба, и холодный ночной воздух ударил в лицо, заставил зажмуриться, сделать шаг назад. Питерская сырость, запах бензина и мокрого асфальта — всё это навалилось сразу, как наваждение. Он поёжился, натянул капюшон и направился к машине, которая стояла у обочины, чёрная, тонированная, с работающим двигателем. Руслан сидел за рулём, глядя в лобовое стекло. Он не обернулся, когда Данила открыл дверь, не сказал ни слова, когда тот плюхнулся на переднее сиденье и с грохотом захлопнул дверцу. Просто переключил передачу и нажал на газ. Машина рванула вперёд, и Кашин откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как внутри всё ещё клокочет. Он хотел молчать. Хотел сделать вид, что ничего не случилось, что он просто устал и хочет спать, и что ему плевать на всё, что произошло за последние полчаса. Но не мог. Слова рвались наружу, и он выплюнул их, даже не пытаясь сдержаться. — Что не так на этот раз? — Устало спросил младший. — Этот человек, — Руслан сжал руль так, что побелели костяшки, и его голос, обычно ровный и ленивый, сейчас звенел от едва сдерживаемой ярости, — не тот, за кого себя выдаёт. — Что ты несёшь? — Младший повернулся к нему, и его лицо исказила злая, брезгливая гримаса. — Он мой друг. Он помогал мне, когда я работал в том баре. Он… — Он — из «Креста», — перебил старший, и его слова ударили в тишину салона, как пули. — «Крестов»? — переспросил Данила, и голос его дрогнул. — Вы… вы сотрудничаете? — Сотрудничаем, — кивнул шатен, и в его голосе прорезалась горечь. — Вынужденно. Нейтралка держится на том, что все друг с другом разговаривают. И иногда эти разговоры приходится вести даже с теми, кому ты не доверяешь. Но это не значит, что я должен сидеть и смотреть, как он втирается в доверие к моим людям. — Он не втирался, — огрызнулся Данила, но внутри уже всё похолодело. Он вспомнил, как Коля спросил: «Он тебя не обижает?» — и как напряглись его плечи. Тогда это показалось заботой. А теперь… — А что он делал? — Руслан наконец повернул голову и посмотрел на него. — Он подошёл к тебе, узнал, стал мило беседовать. Спросил, как дела, предложил встретиться, выпросил номер. Ты думаешь, это случайность? Ты думаешь, ему правда интересно, как у тебя жизнь? — А почему нет? — Данила сжал кулаки, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Мы с ним год знакомы. Он меня выручал. Он… — Он работал на Евгения, — перебил шатен, и это имя ударило по ушам, как пощёчина. — До того, как перешёл к «Крестам». Он знал, кто я, ещё до того, как ты взял у меня деньги. И возможно, он знал, кто ты, когда помогал тебе. Тишина в салоне стала ватной. Данила смотрел на Руслана, не моргая, чувствуя, как мир вокруг трещит по швам. Коля — из «Крестов». Он работал на Евгения, того самого, который убил Александра и который хочет отжать территории. Ромадов, который улыбался ему, называл «Дань», покупал лекарства — всё это время был… кем? Шпионом? Или просто человеком, который делал свою работу? — Ты врёшь, — выдавил голубоглазый, но голос его сел. — Зачем мне врать? — Старший отвернулся к дороге, вцепившись в руль. — Спроси у Давида или у любого, кто в теме. Ромадов — это фамилия, которая в нашем кругу говорит о многом. И поверь, не о хорошем. — Но вы же сотрудничаете, — упрямо повторил Данила, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. — Если он такой плохой, зачем ты с ним разговариваешь? Зачем он вообще приходит в твой клуб? — Потому что сейчас у нас общий враг, — устало ответил кареглазый. — Евгений. И потому что нейтралка — это место, где даже враги могут сесть за один стол. Но это не значит, что я ему доверяю. И не значит, что ты должен доверять. — Я не хочу в это верить, — наконец сказал Данила, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Я не заставляю тебя менять мнение об этом человеке, — сказал Руслан, выворачивая руль. Машина нырнула в знакомый переулок, и фары выхватили из темноты мокрый асфальт, серые стены домов и чёрный провал арки. — Просто будь аккуратней. Не доверяй ему полностью. Хотя бы пока. Машина свернула в знакомый переулок, и Данила узнал этот двор — закрытый, с дорогими машинами у подъездов, с декоративными газонами, которые зеленели даже в ноябре, с той самой стерильной, вылизанной красотой, которая никогда не станет его домом. Шатен припарковался на обычном месте, заглушил двигатель, и в салоне стало тихо, так тихо, что слышно было, как дождь барабанит по крыше, создавая тот самый монотонный, убаюкивающий ритм, под который в Питере легче всего провалиться в сон. — Я сейчас переговорю с Давиду, — сказал кареглазый, не глядя на него. Он достал телефон, и экран осветил его лицо. — Ты иди, я сам зайду. Данила хотел что-то сказать — огрызнуться, съязвить, спросить, какого хрена он опять решает за него, но слова застряли в горле. Потому что он вдруг понял: Руслан не выгоняет его, не отстраняет, как делал раньше, когда уходил в свой кабинет и оставлял парня одного наедине с пустотой. Он просто… давал ему пространство. Давал возможность зайти в квартиру одному, раздеться, выдохнуть, не чувствуя на себе чужого взгляда. — Ладно, — сказал младший, и это «ладно» вырвалось само собой, без привычного сопротивления. Он открыл дверцу, и холодный, сырой воздух ударил в лицо, заставил зажмуриться, сделать шаг назад. Рыжеволосый захлопнул дверь и, не оборачиваясь, направился к подъезду. Дома было тихо. Данила прошёл в гостиную, бросил ключи на тумбочку, скинул куртку и, даже не зажигая свет, опустился на диван. Ноги болели, голова гудела, и на душе было тяжело, не от событий этого вечера, а от того, что он чувствовал себя так, будто только что проиграл важный бой, даже не успев в него вступить. Он сидел в темноте, смотрел в одну точку на стене и ждал. Через двадцать минут или через тридцать, он уже сбился со счёта, в замке щёлкнул ключ. Данила не пошевелился. Он слышал неторопливые шаги в коридоре, чуть тяжелее обычного, потом звук снимаемой обуви, и ещё через секунду — приглушённое, сдавленное: — Чёрт. Данила поднял голову. Тушенцов стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и возился с пуговицами рубашки. Пальцы его дрожали, или он просто устал, или рана, которую он сам перебинтовал сегодня утром, снова дала о себе знать. Шатен стянул пиджак, бросил его на спинку стула, и в тусклом свете из коридора Данила увидел то, от чего внутри у него всё сжалось. Под белой, тонкой тканью рубашки, чуть ниже ключицы, проступало красное пятно. Небольшое, но отчётливое, и оно очень медленно расползалось в стороны, как клякса на промокашке. — Блядь, — негромко, но с чувством произнёс Руслан, разглядывая пятно. — Разошлось, что ли… — Садись, — сказал младший наконец, и голос его прозвучал ровно, почти спокойно. — Я обработаю. Руслан поднял на него удивлённый взгляд. В его глазах — усталых, с тёмными кругами, мелькнуло что-то, похожее на недоверие. Он явно ожидал другого: скандала, истерики, очередной порции яда, которой Данила так щедро одаривал его каждый раз, когда они оказывались в одном пространстве. Но вместо этого услышал ровное, почти спокойное: «Садись». — Дань, ты… — начал было кареглазый, но осёкся, потому что Данила уже развернулся и пошёл на кухню за аптечкой. Он шёл и чувствовал, как внутри всё ещё дрожит, не от страха или злости, а от того, что он делал то, чего никогда раньше не делал. Он не психовал, не орал, не хлопал дверями и не швырялся подушками. Он просто взял аптечку, вернулся в гостиную и сел на диван рядом с Русланом, который послушно опустился на край кресла, глядя на него с выражением, которое голубоглазый не умел читать. — Рубашку снимай, — скомандовал Данила, открывая аптечку. Тушенцов молча стянул ткань — осторожно, чтобы не задеть рану, и младший увидел повязку. Она пропиталась кровью не сильно, но достаточно, чтобы понять: швы разошлись. Или он дёрнул плечом, когда в машине поворачивался к Даниле, или когда спорил с Колей у барной стойки — неважно. Важно было то, что сейчас нужно было всё переделывать заново. Данила размотал бинт, и под ним открылась рана. Он промокнул её стерильной салфеткой, смоченной в перекиси, и старший зашипел сквозь зубы, вцепившись пальцами в подлокотник кресла. — Терпи, — спокойно сказал Данила, даже не подняв глаз. — Сам виноват. — Я знаю, — тихо ответил шатен. Обрабатывал рану младший аккуратно, осторожнее, чем в прошлый раз, потому что теперь он знал, где что лежит, и пальцы его почти не дрожали. Он накладывал мазь, прижимал стерильную салфетку, закреплял бинт — и все эти движения были такими привычными, будто он занимался этим всю жизнь. Хотя на самом деле в его жизни это был всего лишь второй раз. Руслан сидел неподвижно, только иногда вздрагивал, когда Кашин касался больного места. Тушенцов смотрел на сосредоточенное лицо Данилы, на рыжие пряди, упавшие на лоб, на то, как он кусает губу, стараясь сделать всё как можно лучше. И в этом взгляде было столько всего — и удивление, и благодарность, и что-то ещё, чему Руслан боялся давать название. — Готово, — сказал голубоглазый, закрепляя последний слой бинта. Он убрал руки, откинулся на спинку дивана и только тогда поднял глаза на Руслана. — Но если ты ещё раз так дёрнешься, я больше не буду перевязывать. — В прошлый раз ты так же говорил. — вымолвил старший, и уголки его губ дрогнули в слабой, почти неуверенной улыбке. — Теперь точно обещаю, — ответил младший, и в его голосе не было злости. Просто усталая, почти домашняя интонация, как у человека, который слишком долго спорил и наконец решил, что лучше просто сделать, чем доказывать. Они сидели в полумраке гостиной, и тишина между ними была не враждебной, не напряжённой, а какой-то другой — живой, почти уютной. И Данила вдруг поймал себя на мысли, что, наверное, впервые за эти долгие месяцы не хочет ни орать, ни убегать, ни доказывать, что он не вещь. Он просто сидит рядом с человеком, который только что истекал кровью на его глазах, и чувствует, как внутри медленно уходит страх. — Спасибо, — тихо сказал шатен, и это слово прозвучало так непривычно в его устах, что Данила на секунду замер. — Я… — он запнулся, будто не знал, что сказать дальше, — я не ожидал. — Что я не буду собачиться? — Кашин усмехнулся, но усмешка вышла не злой, а какой-то грустной, почти усталой. — Знаешь, Тушенцов, я тоже иногда умею быть нормальным. Просто ты меня обычно бесишь до такой степени, что я забываю, как это делается. — Постараюсь бесить меньше. — Руслан кивнул и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. Данила смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. То самое, которое он гнал от себя лопатой, которое прятал за ненавистью и злостью, которое боялся признать даже перед самим собой. Он не знал, как это назвать. Не симпатия — нет, это слово было слишком громким, слишком пугающим для того, что между ними происходило. Скорее, усталое, выстраданное принятие. Принятие того, что этот человек, со всеми его недостатками, со всей его мудацкой натурой, с его вечным контролем и его странной, неуклюжей заботой — теперь был частью его жизни.  И как бы он ни сопротивлялся, это уже не изменить. — Ложись спать, — сказал Данила, поднимаясь с дивана. — Завтра снова в клуб. И если ты ещё раз схватишься за меня при свидетелях, я клянусь, я врежу тебе, понял? — Понял, — тихо ответил Руслан, и в его голосе снова мелькнула та самая, едва уловимая усмешка. — Спокойной ночи, Кашин. — Спокойной ночи, Тушенцов, — буркнул Данила, выходя из комнаты. Но в коридоре он задержался на секунду, прижался спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и он не мог понять — от страха, от злости или от того, что внутри, там, где раньше была только пустота, теперь разрасталось что-то новое.