Gilded Cage

Питерское утро встретило Руслана не светом, его в этом городе вообще редко встретишь, а какой-то тягучей, ватной полусеростью, которая пробиралась сквозь мутные окна подъезда, обволакивала лестничные пролёты и ложилась на плечи усталой, почти живой тяжестью. После той ночи, когда пуля вошла в плечо, а адреналин вымыл из крови всё, что только можно, каждое утро давалось ему с трудом. Особенно после бессонных часов в кабинете, когда Давид раз за разом прокручивал плёнку с камер наблюдения, пытаясь вычислить, откуда стреляли, а Макс мрачно молчал и перебирал патроны, как чётки.  Тушенцов поднялся на свой этаж, сунул ключ в замок, и дверь поддалась с тихим, привычным щелчком. Шатен толкнул дверь, шагнул в тишину прихожей и сразу же насторожился. Квартира пахла не так, как обычно. Не вылизанной пустотой, к которой он привык, а чем-то тёплым, почти съестным.  Кашин, что ли, решил устроить поджог? Парень прошёл в коридор, прислушиваясь, скинул пальто прямо на пол, не попав на вешалку, и, пошатываясь, побрёл на кухню. Из кухни доносились звуки. И они не были похожи ни на грохот посуды, которой Данила обычно выражал своё отношение к жизни, ни на приглушённый мат, которым тот сопровождал каждое своё передвижение по чужой территории. Там, за поворотом коридора, играла музыка. И поверх этого — ритмичное постукивание ножа и шкворчание масла на сковороде. Руслан замер у поворота, не веря своим ушам. Он больше поверил бы, если бы квартира была разгромлена в щепки, мебель перевёрнута, а на стенах красовались надписи «Тушенцов — мудак» кровью.  Шатен замер на границе коридора и кухни, не решаясь шагнуть дальше. Внутри боролись два желания: развернуться и уйти, чтобы не спугнуть, или, наоборот, ворваться и посмотреть на этого ненормального своими глазами. Потому что Руслан Тушенцов за свою жизнь повидал многое. Он видел, как люди предают, как умирают, как цепляются за жизнь в лужах собственной крови. Видел, как горит склад посреди ночи и как старейшины пьют чай в нейтралке, обсуждая чужие смерти, как погоду. Но чтобы Данила Кашин, этот вечно взъерошенный, колючий воробей, который ещё месяц назад орал, что лучше будет спать под мостом, чем терпеть его общество, — чтобы он стоял у плиты в его квартире и что-то готовил… в это шатен не верил до последнего. Он всё же сделал шаг. Потом другой, неслышный, потому что ноги привыкли ступать бесшумно даже по скрипучему полу, и замер уже на пороге кухни, вглядываясь в картину, которая никак не укладывалась в голове. Данила стоял у плиты. В той самой, дурацкой, великоватой ему футболке, которая съезжала с плеча, открывая бледную, усыпанную веснушками кожу. В спортивных штанах, закатанных выше щиколоток, и в каких-то пушистых носках, которые Руслан даже не знал, откуда взялись в его доме, может, из того же пакета, что он притащил тогда из магазина, а Кашин наконец-то соизволил надеть. Он двигался легко, без привычной напряжённости, которая обычно скручивала его плечи, стоило Руслану оказаться рядом. Волосы, рыжие, взлохмаченные, не уложенные гелем, а просто растрёпанные со сна падали на лоб, и он время от времени сдувал их, не переставая мешать что-то на сковороде. Тушенцов смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно разворачивается что-то тёплое, почти болезненное. Как будто кто-то сжал его сердце в кулак и не отпускал. Это было настолько… неправильно. Настолько не вписывалось в ту картину мира, которую он выстроил за годы в этом дерьме, что хотелось рассмеяться. Шатен тихо, почти не дыша, прошёл на кухню. Пол под ногами не скрипел, и Данила, увлечённый своим занятием, не слышал его приближения. Руслан подошёл вплотную. Остановился в сантиметре, чувствуя запах того самого шампуня, которым он сам пользовался, но который на младшем пах иначе: теплее, острее, с ноткой чего-то неуловимого, от чего хотелось зарыться носом в рыжие пряди и забыть, кто он и где находится.  Он медленно, почти невесомо, провёл кончиками пальцев по макушке Воробушка, зарываясь в волосы, запутываясь в прядях, как в паутине. Легко, как по спинке котёнка. От макушки к затылку, чуть запутавшись в прядях на шее. Младший дёрнулся так, будто его ударило током. Нож, который он держал в руке, сверкнул в воздухе, и Руслан, всё ещё улыбаясь, успел заметить, как широко распахнулись голубые глаза, как сжались губы и как из горла вырвался сдавленный, полусдавленный всхлип, то ли испуга, то ли возмущения. — Ах ты, блядь, уёбок конченный! — заорал Данила, разворачиваясь всем корпусом и занося нож для удара. — Я же тебя порешить мог, придурок. Нож так и застыл в его руке,  не опущенный, но и не занесённый для удара. Просто — на всякий случай. Для острастки. Хотя лицо у голубоглазого было такое, что шатен ни секунды не сомневался: тот действительно мог полоснуть. И плевать, что раненный, полоснул бы, не задумываясь. Руслан, глядя на эту картину — на взъерошенного, злого, с ножом наперевес Даню, не выдержал и тихо, но искренне рассмеялся. — Ты чего лыбишься, дебил?! — взвился младший, опуская наконец нож, но не расслабляясь. — Я серьёзно, Тушенцов! Ещё раз подкрадёшься — получишь нож в живот, понял? И не посмотрю, что у тебя там плечо дырявое, другую дырку сделаю! — Да ладно тебе, — протянул кареглазый, усаживаясь за стол и закидывая ногу на ногу. — Ты бы не смог. Ты же меня, вон, даже сдохнуть не дал. Отпаивал, бинтовал, голосил над умирающим... — Я не голосил! — рявкнул Данила, резко разворачиваясь обратно к плите и с такой силой начиная мешать яичницу, что брызги масла полетели в разные стороны. — Я в голос не голосил, я тебя материл, потому что ты всю квартиру кровью залил! И вообще, думал, что если ты сдохнешь, меня твои же подельники тоже грохнут, как ненужного свидетеля. Так что не строй из себя спасителя нации, понял? Данила швырнул лопатку на стол, так что та подскочила и чуть не улетела на пол, и уставился на Руслана горящими, полными ненависти глазами. Но в этой ненависти, как ни странно, не было прежнего холода. Она была живая, тёплая, почти домашняя. Как у кота, который орёт, когда его гладят против шерсти, но всё равно не уходит. И старший, глядя в эти глаза, вдруг понял, что, кажется, начинает во что то вляпываваться. — Понял, — покладисто кивнул Руслан, всё ещё улыбаясь. Он смотрел, как Данила мечется между плитой, столом и холодильником и как бросает на стол хлеб, масло и какие-то помидоры. Вся его поза выражала крайнюю степень недовольства — плечи напряжены, затылок — каменный, движения — резкие и злые. Но он всё равно готовил.  На них двоих. И это было... странно. Руслан никогда не видел его таким. Воробушек всегда был либо агрессивным, либо настороженным, либо уставшим до полусмерти. А тут — сосредоточенный, почти спокойный. Ну, если не считать того, что он периодически бросал на Тушенцова убийственные взгляды и что-то шипел себе под нос, явно не комплименты. — Ты долго ещё будешь на меня пялиться? — не выдержал наконец Данила, переворачивая что то в сковороде. — Иди лучше стол накрой, раз такой гость. — Я гость в собственном доме? — уточнил шатен, приподнимая бровь, но всё же поднялся. — Так, а где у меня тарелки? — В шкафу над раковиной, — бросил Данила, даже не обернувшись. — Боже, ты вообще живёшь тут или так, проходишь транзитом? — Я обычно заказываю еду, — пожал плечами старший, открывая шкаф и доставая две тарелки. — А ты, я смотрю, решил в кухарки записаться. — А что, нельзя? — огрызнулся Данила, ставя сковороду на стол. — Захотел и приготовил. Не тебе же одному в этой квартире жрать. — Мне, значит, не дашь? — Кареглазый приподнял бровь, усаживаясь за стол и с самым невинным видом пододвигая к себе тарелку. — А кто тебе сказал, что я тебе дам? — младший на секунду замер, поняв, что сморозил глупость, но отступать было поздно. — Я вообще-то только себе готовил. А ты... ну, если останется, то твоё счастье. — Останется? — Тушенцов заглянул в сковороду, где приготовленное блюдо  занимало добрых две трети, и выразительно посмотрел на Воробушка. — Это, Кашин, по-твоему, порция на одного? Ты кого кормить собрался? Себя и своих тараканов? — Не твоё дело, сколько я ем! — Данила швырнул лопатку на стол и сел напротив, на всякий случай придвинув сковороду к себе поближе. — Может, я после тренировки или у меня обмен веществ быстрый. — Ты после тренировки, — повторил шатен, и его губы сами собой растянулись в улыбке. — Ты, Кашин, даже до холодильника доползаешь с трудом, не то что до спортзала. Не смеши меня. — Знаешь что, Тушенцов, — Данила ткнул в него вилкой, — если ты сейчас не заткнёшься, я съем всё прямо у тебя на глазах. И будешь потом кофе хлебать и облизываться. — На тебя облизываться? — протянул старший, и в его глазах заплясали чёртики. — Ну, это я могу и без еды могу. — Уёбок, — выдохнул Данила, закатывая глаза, но вилку опустил. — Ладно, бери уже, пока я не передумал. — Вот это другое дело, — Руслан не заставил себя просить. Он подвинул сковороду обратно на середину стола и наложил себе какое-то овощное рагу — меньше, чем Данила, но достаточно, чтобы голубоглазый снова взбесился, и с наслаждением отправил первый кусок в рот. — Вкусно, — неожиданно честно сказал он, прожевав. — Я не знал, что ты умеешь готовить. — Ну, я вообще-то живой человек. — буркнул Данила, всё ещё красный, как помидор, — Умею и готовить, и убирать, и даже стирать. В отличие от некоторых, которые даже пуговицу пришить не могут. — А ты и пришивать умеешь? — удивился кареглазый. — Только если очень надо, — пожал плечами младший, наконец поднимая глаза и начиная есть. — Мама научила. Говорила, что мужик должен уметь всё по дому, потому что жена — это не прислуга. Он сказал это и тут же пожалел. Потому что тема матери всегда была для него закрытой, той самой дверью, которую он запирал на все замки и подпирал стулом. Но слова вылетели сами, без спроса, повинуясь странной, почти домашней атмосфере, которая повисла на кухне вместе с запахом еды и старой музыкой из телевизора. Данила почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Как будто он случайно наступил на мину, которую сам же и закопал много лет назад. Плечи его напряглись, пальцы, державшие вилку, замерли на полпути ко рту, а взгляд, только что спокойный, почти расслабленный, вдруг стал жёстким, настороженным, как у зверька, который учуял опасность и теперь не знает, бежать или замереть. Он ждал. Ждал, что Руслан сейчас начнёт задавать вопросы. «А что с мамой?», «А где она сейчас?», «А почему ты о ней говоришь в прошедшем времени?» — как делали все, когда он случайно обмолвливался о доме, о детстве, о том, что было до. Людям всегда было любопытно. Они лезли в душу с этими вопросами, как в чужой огород, вытаптывая то, что не сажали. И Данила ненавидел это. Ненавидел, когда кто-то копался в его прошлом, когда пытался найти там болевые точки и нажать на них. Поэтому он научился молчать. Научился уходить от ответов, переводить тему, огрызаться и хамить. Просто чтобы не чувствовать эту липкую, чужую жалость, от которой становилось только хуже. Но Руслан молчал. Данила поднял глаза и встретился с его взглядом. Тушенцов смотрел на него — не насмешливо, не любопытно, а как-то... спокойно. Без обычной своей ехидной ухмылки, без привычного желания подколоть или залезть под кожу. Он просто смотрел и молчал. И в этом молчании не было ни вопроса, ни осуждения, ни снисходительной жалости, которую младший ненавидел больше всего. — Ты чего завис? — голос Руслана выдернул его из размышлений. — Ешь, а то остынет. — Я не завис, — огрызнулся Данила, хватаясь за вилку. — Я просто... задумался. — О чём? — О том, как ты меня бесишь. — Это каждый день, — отмахнулся Руслан. — Новости не изменились.  Данила моргнул. Переварил. Потом фыркнул — недоверчиво, но с облегчением, от которого внутри чуть отпустило. Он не понимал, что происходит. Почему шатен не спросил. Почему не полез с расспросами. Почему просто... промолчал. Ведь это было так легко — задать вопрос, заставить его вспоминать, выворачивать душу наизнанку, а потом смотреть, как он будет отбрыкиваться и материться.  Руслан всегда так делал. Всегда лез туда, куда его не просили, и получал удовольствие от того, как Данила бесится. Это была их игра. Их дурацкий, извращённый способ общения — через колкости, через мат, через постоянное желание задеть друг друга побольнее. Но сейчас — сейчас Руслан почему-то не стал. Данила украдкой покосился на него. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и лениво ковырял вилкой остатки еды. Его лицо было спокойным, расслабленным, без привычного напряжения, которое обычно скручивало его челюсти. Он выглядел почти... умиротворённым. Как будто то, что голубоглазый только что сказал, не имело никакого значения. Как будто он не заметил этой трещины в его броне, этого случайно вылетевшего «мама». Но он заметил. Данила видел — на секунду, всего на одну, в его глазах мелькнуло что-то. Не любопытство, не жалость, а что-то другое — понимание. Короткое, острое, как вспышка, и тут же спрятанное обратно за маской ленивого безразличия. И от этого понимания стало не по себе. Потому что если Руслан понял, значит, он знал, что это больно. Знал, что лезть не стоит. И впервые за всё время их знакомства — не полез. В какой-то момент, когда тишина затянулась и стала почти звенящей, Данила вдруг поднял глаза и спросил: — Слушай, Тушенцов. А что там с тем твоим... ну, с Евгением? После той засады. Вы что-нибудь узнали? Шатен замер. Вилка застыла на полпути ко рту. — С чего это вдруг? — спросил он, и голос его прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Ты же никогда не интересовался. Говорил, что это не твоё дело. — Ну, — Кашин дёрнул плечом, отводя взгляд, — может, я передумал. Если уж я в этом дерьме по уши, то хочу хотя бы понимать, что происходит. А то вдруг завтра тебя грохнут, а я даже не пойму, за что. — Заботишься? — усмехнулся кареглазый, но усмешка вышла кривой. — Я уже много раз говорил о том что если тебя грохнут, меня тоже грохнут. Как ненужного свидетеля. — отрезал Данила.  Руслан помолчал, разглядывая его. В голубых глазах не было обычного вызова, только какая-то странная, почти детская настойчивость. И он, сам не понимая зачем, вдруг решил ответить. — Ничего мы не узнали, — сказал шатен, и голос его стал тише, будто он боялся, что стены могут подслушивать. — После той засады он исчез. Полностью. Ни слуху ни духу. Давид обзвонил всех, кого можно, Макс ездил на нейтралку, даже старейшин трясли. Никто не знает, где он. — Как это — ничего? — нахмурился рыжеволосый, откладывая вилку. — У него же люди. Целая сеть. Они должны знать, где их человек. — Должны, — кивнул парень, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Но в этом мире, Кашин, знание — это не просто информация. Это оружие. И если ты знаешь, где нужный человек, ты — мишень. Потому что враг может выбить это знание из тебя, и тогда ты подставишь не только себя, но и всех, кто с тобой связан. — То есть они молчат, потому что боятся? — Данила сжал пальцы в кулак, и Руслан заметил, как побелели его костяшки. — Не просто боятся, — покачал головой старший. — Они знают, что если Евгений решил исчезнуть, значит, у него на то причина. И если они нарушат его приказ, если кто-то из них проболтается, то... — он сделал паузу, подбирая слова, — То они станут обычным трупом в мусорном баке. Данила сглотнул, и Руслан видел, как дёрнулся его кадык. Обычно он наслаждался этим — тем, как Воробушек бледнеет, когда слышит о той стороне жизни, в которую вляпался по глупости. Но сейчас почему-то не было в этом удовольствия. Только глухая, тягучая усталость оттого, что приходится объяснять очевидные вещи. — А старейшины, — младший подался вперёд, и в его голосе послышалось любопытство, смешанное с осторожностью, — Они как... ну, как совет директоров? Руслан усмехнулся — невесело, одними губами. — Примерно. Только совет директоров решает, сколько акций продать, а старейшины решают, кому жить, а кому умереть. Они — та самая невидимая рука, которая держит весь этот город в узде. У каждого района — своя группировка: «Север», «Кресты», нейтралка, южные и мы — центр. И каждый год они собираются на нейтралке, обсуждают маршруты, делят территории, решают конфликты. Но за всем этим стоят старейшины. Они не лезут в мелкие разборки, им это неинтересно. Но если кто-то нарушает их правила, если кто-то пытается перекроить карту без их ведома... — Руслан сделал паузу, и в его голосе появилась та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он говорил о деле. — Они могут аккуратно убрать любого. И если они зашевелились, значит, баланс нарушен. — И они сказали, что не знают, где Евгений? — переспросил Данила. — Сказали, — кивнул Руслан. — Но я им не верю. Старейшины всегда знают больше, чем говорят. Если они утверждают, что Евгений исчез, значит, они либо покрывают его, либо ждут, когда он сам себя проявит. Или, что ещё хуже, они хотят, чтобы я думал, что он исчез, и начал делать ошибки. Потому что в нашем мире, Кашин, самое опасное — это не враг, который атакует открыто. А враг, который затаился и ждёт. — И что ты будешь делать? — спросил Данила, и в его голосе вдруг послышалось что-то, от чего у Руслана внутри дрогнуло. — Ждать, — ответил шатен, отводя взгляд к окну. — Другого выхода нет. Он сам себя выдаст. Рано или поздно кто-то из его людей совершит ошибку, или он сам потеряет терпение. И тогда мы будем готовы. Данила кивнул, и Руслан заметил, как его пальцы, сжатые в кулак, медленно разжались. Младший слушал внимательно, не перебивая, и Руслан продолжал говорить. Говорил и сам не понимал, зачем всё это выкладывает мальчишке, который ещё пару месяцев назад был для него просто должником, пешкой и случайным свидетелем. Но слова лились сами, без спроса, как вода через прорванную плотину, потому что Воробушек смотрел на него — не насмешливо, а внимательно, как будто ему и правда было не всё равно. А потом Руслан замолчал на полуслове. Потому что заметил, как падает свет из окна на рыжие волосы Данилы, делая их почти золотыми в этой серой, выцветшей полусерости питерского утра. Как веснушки на его скулах, те самые, что становились ярче, когда он злился или смущался, сейчас казались не просто пятнышками, а чем-то важным, почти живым. Как пальцы, только что сжимавшие вилку в кулак, сейчас лежали на столе расслабленно, беззащитно, и Тушенцов вдруг поймал себя на мысли, что хочет накрыть их своей ладонью.  Просто чтобы ощутить это чужое, живое тепло. Он знал, что нужно было сказать что-то ещё. Про старейшин, про нейтралку, про то, как Евгений перекупил половину маршрутов на севере. Но слова застряли в горле, потому что всё, что он мог сейчас чувствовать, — это странное, неправильное, почти запретное тепло, которое разливалось по груди, когда он смотрел на этого мальчишку. И это осознание ударило его под дых так сильно, что на секунду перехватило дыхание. Руслан отвёл взгляд. Сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Внутри всё кричало: «Нет, не смей. Это просто привычка. Ты к нему привык. Он живёт в твоём доме, ты видишь его каждый день, вот и кажется, что…» Но мысль не дотянулась до конца, рассыпалась, как старая штукатурка. Потому что он знал — это не привычка. Не усталость или пустота, которую нужно чем-то заполнить. Это было то, чего он боялся больше всего на свете. Привязанность. Слабость, которая делала его уязвимым. Которую враги могли использовать против него. Которая уже использовалась — Евгением, который знал, как давить. И Руслан поклялся себе много лет назад, что больше никогда не позволит никому подойти достаточно близко, чтобы сделать ему больно. А теперь сидел на своей собственной кухне, смотрел на рыжего мальчишку, который даже не подозревал, что творится у него в голове, и чувствовал, как эта клятва трещит по швам. Он хотел ненавидеть себя за это. Хотел встать, уйти, захлопнуть дверь и сделать вид, что ничего не произошло. Но он не встал. Не ушёл. Просто сидел и смотрел, как Данила собирает со стола тарелки, как ставит их в раковину, как вытирает руки о джинсы и поворачивается к нему с тем самым вечно недовольным, но уже почти родным выражением лица. — Ты чего завис? — спросил Данила, и в голосе его проскользнула настороженность. — Иди отдыхай, у тебя плечо. Или ты ждёшь, что я тебя ещё и в кроватку уложу да сказку на ночь расскажу? — А ты даже сказки рассказывать умеешь? — усмехнулся старший, но усмешка вышла слабой, почти безжизненной. — Только страшные, — фыркнул Данила, вытирая руки полотенцем. — Про злых кредиторов, которые вечно лезут не в своё дело и мешают нормальным людям завтракать. — Я не лезу, — тихо сказал Руслан, и в голосе его не было привычной игривости. — Я просто... сижу. Кашин на секунду замер, уставившись на него с подозрением. Он явно чувствовал, что что-то не так, но не мог понять, что именно. Раньше Руслан всегда был предсказуем — колкость, усмешка, очередная провокация. А сейчас он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Данилу так, будто видел его впервые. Или, наоборот, в последний раз. — Ты странный сегодня, — наконец сказал голубоглазый, и в его голосе проскользнула неуверенность. — Даже страннее, чем обычно. — Просто устал, — соврал Руслан, отводя взгляд. Он чувствовал, как внутри всё дрожит, не от холода, а от того, как близко сейчас сидит этот мальчишка. Как легко было бы протянуть руку и коснуться его запястья. Как трудно было не сделать этого. Данила хмыкнул, но ничего не сказал. Отвернулся обратно к раковине и принялся мыть посуду. Кареглазый смотрел на его спину, на то, как футболка съезжает с плеча, обнажая бледную кожу, на то, как он двигается, легко и свободно, без привычной напряжённости, которая обычно сковывала его в присутствии Руслана. — Слушай, Кашин, — вдруг сказал шатен, и голос его прозвучал тише, чем он планировал. Младший обернулся через плечо, не переставая тереть тарелку губкой: — А? — Я тебя всё спросить хотел, — начал шатен, чувствуя, как слова встают комом в горле. — Ты... почему ты до сих пор не сбежал? Губка застыла в Даниной руке, вода продолжала течь из крана, а он стоял, не двигаясь, и смотрел на Руслана так, будто тот только что спросил что то очень глупое. Он медленно выключил воду. Повернулся к старшему, вытирая руки о джинсы, и посмотрел на него так, будто тот спросил что-то до смешного очевидное. — А какой смысл? — В смысле — какой смысл? — переспросил шатен. — Ты мог бы уже давно попытаться сбежать. Данила невесело, одними уголками губ усмехнулся и оперся о столешницу. — А смысл, Тушенцов? — повторил он, и в голосе его проскользнула горькая, почти детская обречённость. — Ты сам говорил, что мне некуда идти. Что меня убьют, как только я высуну нос из твоей хаты. А ты говоришь «сбеги». Он замолчал, уставившись в стол, и провёл пальцем по краю скатерти, вырисовывая невидимый узор. — Ты сам сказал, — продолжил он тихо, поднимая на него глаза. — Что ты не оставляешь свидетелей и что… если я сбегу, ты найдёшь меня и... — он не договорил, но Руслан понял. Шатен почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он хотел сказать, что это была шутка, что он никогда бы не тронул Данилу, что это всё просто слова, которые он говорил, чтобы держать его в узде. Но слова застряли в горле, потому что он знал — это была правда. Он действительно так думал. С самого начала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрые простыни, которые вывесили сушиться в непогоду. Данила смотрел на Руслана с той самой отстранённой, почти спокойной обречённостью, от которой у того внутри всё переворачивалось. В голубых глазах не было ни злости, ни страха, только усталое, горькое понимание того, как устроен этот мир. И шатен ненавидел этот взгляд. Ненавидел его так сильно, что на секунду перехватило дыхание. Потому что он вдруг понял: Данила не сбежал не потому, что боялся — хотя страх, конечно, тоже был. А потому, что поверил. Поверил ему, Руслану, когда тот сказал, что ему некуда идти. Когда он произносил эти слова, подкреплённые сталью в голосе и холодом во взгляде, он хотел запугать. Хотел поставить Воробушка на место, чтобы тот не рыпался, не пытался выкинуть какую-нибудь глупость. И это сработало. Сработало так хорошо, что теперь Данила сидел в его квартире и даже не пробовал открыть дверь, потому что искренне верил, что за ней смерть. И от этого осознания старшего захлестнуло такое чувство, что он не мог дышать. Не вина, нет, он привык к ней, она была его постоянным спутником, как тень или как запах табака, который въелся в кожу. Это было что-то другое. Что-то липкое, горячее и почти физически болезненное, как если бы ему в грудь забили гвоздь и оставили торчать. Он открыл рот, чтобы сказать что-то — что это была шутка, что он никогда бы не тронул Данилу, что это всё просто слова, которыми он пытался держать его в руках, чтобы он не наделал глупостей. Но слова застряли в горле, превратившись в колючий, сухой ком, который невозможно было проглотить. Потому что он знал: это была не шутка. Не тогда. В самом начале, когда Воробушек только появился в его жизни, как случайная, почти ненужная деталь в хорошо отлаженном механизме, шатен действительно так думал. Действительно говорил эти вещи. И Данила запомнил.  Каждое слово. И теперь это стояло между ними, как стена, которую он сам построил и не знал, как разрушить. — Потому мне проще выплатить тебе долг, а потом забыть всё это как страшный сон. Слова повисли в воздухе, как дым от сигареты, которую затушили в пепельнице, но запах остался. Данила стоял у раковины, спиной к нему, и Руслан смотрел на его напряжённые плечи, на то, как он сжимает край столешницы побелевшими пальцами, и чувствовал, как внутри, где-то в самом глубоком месте, которое он так долго пытался зацементировать, медленно прорастает что-то чужое и липкое. «Выплачу тебе долг, а потом забуду всё это как страшный сон». И Руслан вдруг понял — это не пустые слова. Это не очередная колкость, которой Воробушек прикрывается, как щитом. Это чистая, вывернутая наизнанку правда, оставленная на столе, как недоеденный завтрак. Парень действительно так думает. Для него всё это — просто этап. Тёмный, грязный, почти бесконечный этап. Который когда-нибудь закончится. И тогда он встанет, отряхнёт свои чужие штаны, наденет свои стоптанные кроссовки, которые кареглазый не выкинул только потому, что они валялись в углу гардеробной, и уйдёт. Не оглядываясь и не вспоминая. Забудет, как забывают сны, которые были слишком реальными, но не оставили следа. Тушенцов сидел, сжимая край стула так, что дерево впилось в ладонь, и чувствовал, как внутри разливается что-то холодное, вязкое, почти физически ощутимое. Как будто кто-то взял его сердце, сжал и медленно начал выжимать из него всё, что там было. И это было не похоже на страх или злость. Это было что-то другое — тихое, подлое, которое он не мог контролировать. Потому что он вдруг осознал, что Данила прав. И что это осознание — самое страшное, что случалось с ним за последние годы. Он уже не помнил, когда впервые подумал о том, что Воробушек останется. Наверное, это случилось незаметно, как привыкаешь к тому, что каждое утро на кухне горит свет, что из спальни доносится шум воды. И к тому, что кто-то ждёт его дома. Даже если этот кто-то встречает его матом и злыми глазами. Даже если этот кто-то ненавидит его и если этот кто-то считает, что он — просто должник, которому нужно отработать сумму и сгинуть навсегда. Руслан никогда не думал о том, что Данила может уйти. Он просто привык, что тот есть.  Шатен не знал, когда успел привыкнуть. Когда этот колючий, вечно огрызающийся воробей стал частью его жизни — не просто частью, а её центром, вокруг которого всё крутилось. Он не хотел, чтобы этот мальчишка уходил. Не хотел, чтобы этот кошмар заканчивался, даже если сам кошмар был соткан из страха и боли.  Парень смотрел на спину Данилы, на рыжие, взлохмаченные волосы, которые тот так и не научился укладывать, на бледную, усыпанную веснушками шею, и чувствовал, как внутри поднимается что-то острое, почти болезненное. Он хотел встать, подойти к нему, развернуть к себе и сказать что-то такое, от чего Воробушек перестал бы думать о том, что когда-нибудь уйдёт. Но слова не шли. Они застревали где-то в горле, превращаясь в горький, колючий ком, который невозможно было проглотить. Потому что он не умел говорить такие вещи. Он никогда не умел говорить о том, что чувствует. Ему было проще запереть его в квартире и притворяться, что это забота, чем сказать: «Я не хочу, чтобы ты уходил». Проще было орать, угрожать, ставить условия, чем произнести вслух ту простую, почти детскую правду, которая жила где-то внутри и которую он так старательно хоронил под слоями цинизма и холодной расчётливости. Руслан просто сидел и смотрел, как поправляет сползшую футболку, как поворачивается к нему с тем самым вечно недовольным, но уже почти родным выражением лица в котором, однако, уже не было прежней колючей настороженности. И внутри, где-то под рёбрами, пульсировало то самое, неправильное, почти запретное желание — чтобы этот момент длился вечно. Чтобы Воробушек не закрывался в своей комнате, не исчезал в этой пустой квартире, где без него становилось слишком тихо. И вдруг, сам не понимая зачем, Руслан спросил: — Кашин, может посмотрим что-нибудь вместе? Данила замер с тарелкой в руках, не донеся её до раковины, и аккуратно повернулся к шатену. В его голубых глазах мелькнуло что-то среднее между удивлением и подозрением — как у человека, которому предлагают конфету, но он точно знает, что внутри бомба. — Чего? — переспросил он, и голос его прозвучал на октаву выше обычного. — Ты сейчас серьёзно? Тушенцов сидел за столом, подперев голову здоровой рукой, и смотрел на него с тем самым выражением, которое Данила никак не мог раскусить. Ни привычной насмешки, ни ленивого превосходства — просто… ожидание. Как у пса, который принёс палку и ждёт, что хозяин её кинет. — Ну а что? — пожал плечами старший, и от этого жеста Кашину стало ещё тревожнее. — У меня есть телик, есть диван, есть ты. Фильм какой-нибудь глянем, чтобы не сдохнуть от скуки, всё равно выходной. Или ты боишься, что я опять начну к тебе приставать? Данила скривился. Слова Руслана, сказанные с лёгкой иронией, всё равно задели — слишком свежи были воспоминания о том, как этот «фильм» мог закончиться. Он сжал край тарелки так, что побелели костяшки, и уставился на шатена с вызовом, который не совсем соответствовал тому, что творилось у него внутри. — Я не боюсь, — отрезал младший, — Просто не понимаю, зачем тебе это. Мы не друзья, Тушенцов. Даже не соседи, которые иногда перекидываются парой фраз. Мы — кредитор и должник. Ты, я и куча денег между нами. Всё остальное — лишнее. Руслан невесело усмехнулся и откинулся на спинку стула. Его взгляд стал колючим, почти провокационным, тем самым, от которого у Данилы обычно начинало дёргаться веко. — А ты, Кашин, всё пытаешься навести порядок в голове, — протянул он, и в голосе его проскользнула та самая, знакомая до зубовного скрежета насмешка. — Разложить всё по полочкам: вот это — долг, вот это — работа, вот это — личное. Только в жизни, знаешь ли, не всегда так бывает. Иногда даже долг превращается в нечто большее. Или, наоборот, меньшее. — И что это должно значить? — Данила нахмурился, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. Он не любил, когда этот чёрт начинал говорить загадками, будто пытался запутать его в паутине из слов. — Ты опять решил поиграть в свои игры? Типа, «я тебя спасаю, ты мне должен, а теперь давай смотреть что-нибудь вместе, как нормальные люди»? — А почему нет? — Руслан подался вперёд, и в его глазах заплясали те самые чёртики, которые Данила ненавидел больше всего. — Ты хочешь быть нормальным? Пожалуйста. Поорешь на экран, что всё неправильно, я тебя подколю пару раз, ты меня пошлёшь. Как нормальные люди. Или ты просто боишься, что тебе понравится? — Ты думаешь, я не понимаю, что происходит, Кашин? — Руслан закинул ногу на ногу, не сводя с него пронзительного взгляда. — Ты боишься. Только не меня. Ты боишься, что если ты позволишь себе быть рядом со мной без мата и истерик, то вдруг окажется, что ты не такой уж и ненавидишь всё это. Что ты привык. Что тебе тут, в этой клетке, даже удобно. — Заткнись, — прошипел Данила, чувствуя, как внутри поднимается горячая, почти удушающая волна злости. Он хотел развернуться и уйти, хлопнуть дверью, оставить Руслана одного с его дурацкими теориями и его пронзительным взглядом, который видел насквозь больше, чем младший был готов показать.  Ноги уже сделали полшага к выходу, пальцы сжались в кулак, готовые с грохотом захлопнуть дверь, как он делал это сотню раз раньше, когда слова шатена становились слишком острыми, а правда слишком неудобной. Но он замер. Потому что если он уйдёт сейчас, если хлопнет дверью и закроется в своей комнате, это будет означать только одно: Руслан прав. Всё, что он сказал про страх, про стены, про то, что Данила боится себе признаться, — это станет правдой. Не потому что Руслан сказал, а потому что Данила сбежит.  А сбегают только от того, чего боятся. Младший стоял, вцепившись пальцами в косяк, и чувствовал, как внутри бушует шторм — злость, страх и растерянность. Он ненавидел этот момент. Ненавидел, что кареглазый снова загнал его в угол, но на этот раз не словами, не угрозами, не долгом, а этой дурацкой, почти интимной правдой, которую он сам от себя прятал. «Ты боишься, что тебе понравится». Тушенцов всегда знал, куда бить, чтобы было больно, чтобы зацепить, чтобы противник не мог дышать. Он делал это с клиентами, с врагами, со своими же людьми, когда нужно было поставить их на место. И он делал это сейчас. С ним. Это было неправильно — давить на человека, зная, где у него болит. Зная, что он сломается, если нажать чуть сильнее. Но Тушенцов всё равно это делал. Потому что это работало. Потому что он не умел иначе. Потому что единственный способ, которым он научился добиваться своего, — это продавливать, ломать, загонять в угол, пока противник не сдастся или не сбежит.  Он знал, что это неправильно. Знал, что Данила заслуживает другого — не этого прессинга, не этих провокаций, не этой игры в кошки-мышки. Он видел, как дрожат его пальцы, как побелели костяшки, сжимающие косяк. Видел, как в голубых глазах мелькает паника, смешанная с отчаянием. И всё равно продолжал давить. Потому что это было единственное, что он умел. Единственный способ не дать Даниле уйти.  Единственный способ быть рядом. — Ладно.  Голубоглазый стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри медленно, нехотя, словно через силу, оседает злость. Как будто кто-то спустил пар из перегретого котла, и теперь внутри осталась только пустота.  Что бы он ни сделал — Руслан всё равно окажется прав. Шатен хотел что-то сказать, но Данила поднял руку, останавливая его, и в глазах его мелькнуло что-то колючее, почти предупреждающее. — Но не думай, что это что-то значит, — тихо, но твёрдо сказал он. — Это ничего не меняет. Я всё равно уйду, когда выплачу долг. Всё равно забуду этот дом и… тебя забуду. Так что не строй из себя спасителя и не думай, что этот дурацкий фильм что-то изменит. Он замолчал. Смотрел на Руслана с вызовом, который был слишком острым, чтобы быть настоящим и слишком громким, чтобы не быть отчаянием. И кареглазый, глядя в его голубые глаза, вдруг понял, что Данила сейчас говорит не ему. Он говорит себе. Пытается убедить себя, что это ничего не значит. Пытается построить новые стены на месте тех, которые только что рухнули. Они перешли в гостиную, и шатен почувствовал, как напряжение, висевшее между ними на кухне, медленно трансформируется во что-то другое — менее острое, но от этого не менее давящее. Он опустился на диван, стараясь, чтобы движение выглядело естественным, хотя внутри всё дрожало от собственной неуклюжести. Данила задержался на пороге, явно не зная, что делать. Его взгляд скользнул по комнате, по дивану, по Руслану, и он, помедлив, всё же прошёл вперёд, но сел на самый край, на противоположный конец, оставляя между ними целую пропасть из подушек, одеяла и собственного нежелания быть ближе. Он вжался в подлокотник, поджал под себя ноги и уставился на тёмный экран телевизора, будто тот мог его спасти. Шатен смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Воробушек сидел, сжавшись в комок, и всем своим видом показывал, что он здесь случайно, что он не хочет быть рядом, что он вообще не понимает, как оказался в этой дурацкой ситуации. И парень, глядя на его напряжённые плечи, на то, как он вцепился пальцами в край дивана, вдруг понял: если он сейчас ничего не сделает, Данила просто сбежит. В прямом смысле — встанет и уйдёт в свою комнату, потому что так будет проще. — Ну что, Данила, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — выбор фильма за тобой. Младший поднял на него удивлённый взгляд. В голубых глазах мелькнуло что-то — не то испуг, не то удивление, не то нежелание брать на себя ответственность. — Чего? — переспросил он, и в голосе его проскользнула настороженность. — Я вообще не знаю, что тут есть. — А ты посмотри, — Руслан кивнул на пульт, который лежал на столике между ними, на той самой опасной территории, которую Данила старательно избегал.  Рыжеволосый смотрел на пульт так, будто тот мог взорваться. Потом, помедлив, всё же протянул руку, схватил его и принялся листать меню с таким видом, будто делал что-то невероятно сложное и опасное. Руслан наблюдал за ним — за тем, как он хмурится, как закусывает губу, как его пальцы, всё ещё подрагивающие, сжимают пульт. И внутри разливалось то самое, тёплое, почти болезненное чувство, которое он так старательно прятал. «Фильм, — думал младший, косясь на шатена, который сидел на другом конце дивана, слишком близко и слишком далеко одновременно. — Он предложил посмотреть фильм. Это же классика. Классика, которой подростки пользуются, чтобы уломать на секс. Сначала кино, потом рука на коленке, потом «ой, прости, случайно», а потом уже поздно что-то говорить». Голубоглазый помнил, как в школе парни приглашали девчонок «посмотреть кино» в пустую квартиру, и все знали, чем это заканчивается. И хотя сейчас Данила был не наивной школьницей, а двадцатиоднолетним мужиком, который видел жизнь с её грязной стороны, внутри всё равно царапало то самое, липкое чувство неловкости. Он сжал край дивана и перевёл взгляд на экран, в попытке найти хоть что-нибудь интересное. В конечном итоге парень остановился на каком-то старом, полузабытом фильме. На экране мелькнули быстрые кадры, знакомая музыка, и Руслан увидел, как лицо Воробушка на секунду изменилось, настороженность уступила место чему-то другому, почти детскому. — Это... — начал старший, но Кашин перебил его, не оборачиваясь. — Я смотрел это в детстве. — Голос его был тихим, почти беззвучным, и в нём не было привычной колючей защиты. Только усталость. И какая-то странная, почти забытая теплота. Он замолчал, уставившись в экран, и Руслан увидел, как его лицо медленно расслабляется. Он незаметно подвинулся ближе. Не резко, а почти незаметно — так, как подбираются к испуганному зверьку, чтобы не спугнуть его. Данила, увлечённый фильмом, не заметил этого движения. Он сидел, вжавшись в подлокотник, и смотрел на экран с тем самым выражением, которое Руслан никогда раньше не видел на его лице. И от этого зрелища у него перехватило дыхание. Фильм тянулся медленно, как патока в холодном Питере. Старый, с наивной музыкой и диалогами, которые в детстве казались глубокими, а теперь звучали почти смешно, но Данила смотрел на экран с каким-то странным, почти забытым выражением лица.  Руслан почти не смотрел на экран. Он смотрел на младшего — на его профиль, на то, как он иногда улыбался каким-то своим воспоминаниям, на то, как его ресницы подрагивали, когда на экране происходило что-то трогательное. И внутри разливалось то самое, тёплое, почти болезненное чувство, которое он так старательно прятал. Воробушек сидел, поджав под себя ноги, и смотрел на экран с тем самым выражением, которое шатен никогда раньше не видел на его лице. Без защиты и колючей настороженности. Просто — человек, который смотрит фильм. И это было так неправильно и так правильно одновременно, что у шатена перехватывало дыхание. Они сидели в тишине, нарушаемой только голосами с экрана и тихим шумом за окном. Кареглазый чувствовал, как медленно уходит напряжение, которое скручивало его плечи с самого утра. Даже плечо, простреленное той дурацкой пулей, казалось, болело меньше. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел на рыжую макушку, которая находилась в опасной близости от его плеча. Он не знал, когда именно Данила начал клевать носом. Сначала просто моргнул пару раз дольше обычного, потом его голова слегка качнулась вперёд, и он дёрнулся, пытаясь проснуться. Руслан усмехнулся, глядя на это. Ну надо же, сам выбрал фильм, сам же и уснул. Как ребёнок, который наелся сладкого и теперь дрыхнет прямо за столом. — Эй, Кашин, — тихо позвал он, но Данила только что-то пробормотал во сне и снова качнулся, на этот раз в сторону Руслана. Рыжая голова мягко, почти невесомо коснулась его плеча, и шатен почувствовал, как по телу пробежала странная, непонятная дрожь. Он хотел отодвинуться. Честно хотел. Но тело не слушалось. Как будто что-то приковало его к дивану, к этому моменту, к этому тёплому, почти невесомому прикосновению, когда чужое дыхание, ровное и глубокое, коснулось его шеи через ткань футболки. Руслан замер. Он чувствовал, как сердце начинает биться чаще — глухо, тяжело, где-то в груди, мешая дышать. Чужая голова лежала на его плече, тёплая и доверчивая, и от этого доверия у него перехватывало дыхание. Он смотрел вниз — на рыжие, взлохмаченные волосы, которые были разбросаны по его плечу, на длинные ресницы, касающиеся бледной щеки, на беззащитно сжатые пальцы, которые уже не сжимались в кулак, а лежали расслабленно, почти мёртво. Данила спал. По-настоящему спал, доверчиво привалившись к нему, не ожидая подвоха, не готовый к удару. И в этом сне было что-то такое, что разбивало все стены, которые старший так старательно строил. Он хотел отодвинуться. Честно хотел. Но тело не слушалось. Как будто что-то приковало его к дивану, к этому моменту, к этому тёплому, почти невесомому прикосновению, когда чужое дыхание, ровное и глубокое, касалось его шеи через ткань футболки. Руслан чувствовал, как по спине пробегают мурашки, не от холода, а от того, насколько близко сейчас этот мальчишка, насколько он беззащитен. И от того, как сильно это на него действует. Он попытался успокоиться. Это же просто сон. Просто усталость, просто человеческое тепло, которого так не хватает в этом доме. Ничего больше. Ничего, что могло бы значить хоть что-то. Но когда Данила пошевелился во сне и вдруг уткнулся носом прямо в его шею, тёплое дыхание коснулось кожи, и Руслан почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, почти тягучее, как ртуть, которая медленно растекается по венам, заполняя всё тело странным, почти запретным жаром. Тушенцов замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как пальцы, всё ещё лежащие на рыжих волосах, начинают дрожать сильнее. Господи, какой же он мудак. Данила спит, доверяет ему, расслабился впервые за последние месяцы. А он сидит и чувствует, как внутри всё горит от этого неправильного, почти запретного желания. От того, как мягко лежит чужое тело на его плече, от того, как тёплое дыхание касается его шеи и как легко и беззащитно выглядит этот вечно колючий, злой воробей во сне. Руслан зажмурился, пытаясь унять эту дурацкую дрожь, которая пробегала по телу каждый раз, когда младший выдыхал ему в шею. Вдох — и тёплый воздух касается кожи. Выдох — и внутри всё сжимается. Он пытался дышать ровно, пытался думать о чём-то другом, о чём угодно, но мысли всё равно сворачивали к одному и тому же. К тому, как Данила придвинулся ближе во сне, как он что-то бормочет тихо и бессвязно, и как его губы, чуть приоткрытые и влажные почти касаются его ключицы. Шатен почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, почти обжигающее, и понял, что не может это контролировать. Пальцы, лежащие на рыжих волосах, дрожали уже не от неловкости, а от того, как сильно он хотел прижать этого мальчишку к себе. Прижать, притянуть ближе, чтобы чувствовать его тепло и дыхание. Он чувствовал, как чужое тело — худое, почти невесомое, такое тёплое — давит на него, но это давление было приятным, почти пьянящим. Он не мог пошевелиться, не мог отодвинуться, не мог сделать ничего, чтобы остановить то, что с ним происходило. Потому что его собственное тело начало реагировать на это прикосновение так, как не должно было.  Жар растекался по венам, опускаясь всё ниже, и Руслан чувствовал, как становится тяжело дышать, как каждое движение Данилы, даже простое дыхание — отзывается где-то внутри глухим, тягучим желанием. Шатен смотрел на спящего парня, на его беззащитное, расслабленное лицо, и понимал, что не может оставаться здесь ни секунды дольше. Он медленно, почти судорожно, перевёл дыхание, пытаясь унять тот жар, который разливался по венам, и осторожно проверил — крепко ли спит Воробушек. Голубоглазый даже не шелохнулся. Только выдохнул тихо, придвинулся ближе во сне, и Руслан почувствовал, как его сердце пропускает удар. Он понял, что парень просто устал. Устал до такой степени, что доверился ему, не подумав.  Потому что сил не было даже на то, чтобы держать оборону. Кареглазый осторожно, почти невесомо, убрал руку с рыжих волос и, стараясь не потревожить сон Данилы, начал медленно выскальзывать из-под него. Чужое тело, тёплое и тяжёлое, на секунду придавило его к дивану, и Руслан почувствовал, как внутри всё сжимается от того, насколько близко сейчас этот мальчишка. Но он заставил себя двигаться дальше, аккуратно, почти с мольбой, чтобы Кашин не проснулся. Он выскользнул, чувствуя, как холодный воздух касается его кожи на том месте, где только что лежала чужая голова. Осторожно, чтобы не разбудить, он приподнял голову младшего, подложил под неё подушку, а затем укрыл его пледом, который лежал на спинке дивана. Воробушек что-то пробормотал во сне, придвинулся ближе к теплу и затих, свернувшись калачиком. Шатен развернулся и быстрым шагом направился в ванную, чувствуя, как жар растекается по телу, как внутри всё сжимается от того, что он только что чувствовал. И от этих мыслей жар становился только сильнее, опускаясь всё ниже, разливаясь по венам горячей, почти обжигающей волной. Он влетел в ванную, запер дверь и прислонился спиной к холодной кафельной плитке, чувствуя, как она обжигает кожу через тонкую ткань футболки. На секунду он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах, но перед глазами всё равно стояло лицо Данилы. — Блядь, — прошептал он, чувствуя, как голос срывается на хрип. Руслан закрыл глаза и провёл ладонью по лицу, пытаясь унять эту дурацкую дрожь. Но она не проходила. Она только усиливалась, разливаясь по телу горячей волной, от которой перехватывало дыхание. Парень чувствовал, как его собственное тело, его собственное желание, которое он так долго подавлял, требовало выхода.  Шатен не должен был этого делать, но его тело уже решило за него. — Господи, — прошептал он, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Прости меня, Кашин. Он расстегнул джинсы, чувствуя, как дрожат пальцы, и высвободил член. Тот уже был твёрдым, горячим, пульсирующим от желания, и от одного этого осознания по телу пробежала дрожь. Руслан обхватил себя ладонью и замер на секунду, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого прикосновения. Тепло, которое разливалось по телу, смешивалось со стыдом, но не могло пересилить желание.  Он провёл ладонью вверх, чувствуя, как по телу разливается волна удовольствия, и закрыл глаза, позволяя себе представить, что это не его рука. Что это чьи-то чужие пальцы касаются его, скользят по его коже, дразнят и дарят наслаждение. Руслан зажмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и удовольствия одновременно. Он провёл пальцами по головке, чувствуя, как она влажная от возбуждения, и представил, что это Данила касается его языком. Медленно, почти невесомо, пробуя на вкус. И от этой мысли его дыхание стало ещё глубже, ещё тяжелее. Шатен представил, как младший стонет его имя. Как его голос — хриплый, сорванный, тот самый, которым он материт его на кухне, вдруг становится другим. Тёплым, тягучим, почти сладким. Как он шепчет: «Руслан... Руслан, пожалуйста...», и это «пожалуйста» звучит так, что у него внутри всё переворачивается. Представил, как его пальцы запутываются в рыжих волосах, как он притягивает его ближе, чувствуя, как тот берёт его глубже, как его стоны отдаются где-то внутри вибрацией. Как он смотрит на него, на этого мальчишку, который всегда только огрызался и ненавидел его, и видит в его глазах не ненависть, а желание. Чистое, жадное, почти отчаянное желание, которое он сам не может контролировать. Тушенцов почувствовал, как внутри нарастает напряжение, как оно становится почти невыносимым. Движения его руки ускорились, дыхание сбилось, и он зажмурился, позволяя себе провалиться в эту фантазию до самого конца. Он представил, как Данила смотрит на него — не с ненавистью, не с вызовом, а с той самой, почти запретной нежностью, которая пугала его больше всего. Как его губы, чуть приоткрытые и влажные, шепчут его имя, и как этот шёпот звучит так, что у него внутри всё сжимается. Представил, как его собственные пальцы сжимают рыжие волосы, как он двигается в ритм с его движениями, как он чувствует, как тепло его рта обхватывает его, как язык скользит по всей длине и как его стоны становятся громче, глубже. — Сука... — выдохнул он, чувствуя, как тело наконец отпускает его, как напряжение достигает пика, и он выдыхает, чувствуя, как по телу разливается волна жара, как семя изливается на его пальцы, как дыхание сбивается, и как внутри разливается долгожданное, почти болезненное облегчение. Он стоял, тяжело дыша, прислонившись спиной к холодной плитке, и чувствовал, как сердце колотится где-то в груди. Пальцы дрожали, когда он открыл глаза и посмотрел на свою руку — мокрую, липкую, и от этого зрелища по телу пробежала ещё одна дрожь.  Руслан смотрел на свою руку, на следы того, что только что сделал, и чувствовал, как внутри поднимается тошнотворная волна отвращения.  Он закрыл глаза, пытаясь унять эту дрожь, но она не проходила. Она только усиливалась, смешиваясь с чувством стыда, которое разливалось по телу, как кислота, разъедающая всё изнутри. Отвращение к себе поднималось откуда-то из желудка, сжимало горло, мешало дышать. Он чувствовал, как его собственные мысли, его собственные желания, которые он так долго подавлял, теперь вырвались наружу, и он не знал, как с этим жить. Руслан провёл ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат, как по коже пробегает холодный пот. Кареглазый подошёл к раковине, включил холодную воду и сунул руки под струю, чувствуя, как ледяная вода обжигает кожу, смывая с неё следы того, что он только что сделал. Он смотрел, как вода стекает по его пальцам, унося с собой весь его стыд, желание и слабость. Тушенцов закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному зеркалу, чувствуя, как стекло обжигает кожу. В голове гудела пустота, в которой эхом отдавались вопросы, на которые он не находил ответов. Что он чувствовал? Почему он позволил себе это? И почему его мысли снова и снова возвращались к рыжему мальчишке, спящему в его гостиной? Он не знал. Но знал только одно: что бы он ни делал, он не сможет просто так отпустить этого мальчишку.