Gilded Cage

Руслан стоял у окна своего кабинета и чувствовал, как потолок потихоньку опускается, давя на плечи. Небо за стеклом было таким же серым и тошнотворно-спокойным, каким оно бывает только в Питере, когда город засыпает и не просыпается, а просто перетекает из одного состояния в другое без всякой надежды на перемены.  Огни ночного города не горели ярко, они скорее тлели, размазываясь по мокрому стеклу, как чья-то небрежно оставленная акварель и чувствовал, как внутри медленно, неумолимо оседает то самое, липкое и противное чувство, которое не давало ему спать уже третью ночь. В груди, где-то под рёбрами, пульсировала тупая, ноющая боль, и самое страшное что она была не от раны, а от чего-то другого, более глубокого, что он отказывался называть даже в мыслях. Сначала парень просто пытался не думать. Загружал себя работой до такой степени, что голова шла кругом от цифр, имён и схем: переговоры с новыми людьми, старые долги, новые маршруты через порт, все эти бесконечные «Север», «Кресты» и проклятый Евгений, который, как заноза, засел в этой системе и никак не желал выходить. Тушенцов запихивал себя в эту круговерть, как в мясорубку, надеясь, что из неё выйдет он, а не то, что там, внутри, рвалось наружу. Шатен начал задерживаться в клубе. Сначала на час, потом на два, потом — до самого утра. Сидел в своём кабинете, перебирал бумаги, пил холодный кофе, а иногда и вовсе алкоголь который давно уже не чувствовал на вкус, и слушал, как за стеной жизнь клуба затихает и начинает новый цикл.  Он убеждал себя, что так надо.  Что ему нужно проследить за новыми поставками, за людьми, за всеми этими мелкими деталями, которые невозможно доверить никому.  Он врал себе, и врал настолько убедительно, что сам почти верил. Но к концу третьей ночи, когда голова уже гудела от цифр, а в груди поселилась глухая, тоскливая пустота, он понял: он не может. Не может вернуться домой и снова оказаться в одной квартире с этим мальчишкой, который ничего не знает, ничего не подозревает и, что хуже всего, даже не догадывается, что творится у него в голове. Руслан не мог смотреть на Данилу. И это осознание пришло не как внезапное озарение, а скорее как медленное, мучительное прорастание, день за днём, час за часом, с каждым взглядом, который он бросал на рыжего мальчишку, и с каждым разом, когда отводил глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается. После того вечера, после того дурацкого фильма и после того, как Воробушек доверчиво привалился к его плечу и уснул, а он, Руслан Тушенцов, который никогда не позволял себе слабости, позволил себе то самое, непростительное, грязное — в ванной, прислонившись спиной к холодной плитке, зажмурившись и представляя чужие руки и губы, от чего у парня окончательно снесло крышу.  Он понял окончательно: он больше не может находиться рядом с Воробушком так, как раньше.  Он не может смотреть на него, не чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, от которого хочется то ли заорать, то ли разбить голову о стену, то ли просто сдохнуть, лишь бы это прекратилось. Не может слышать его голос, этот вечно недовольный, колючий голос, которым он огрызается на весь мир, словно маленький пёс, который боится, что его укусят, и не думать о том, как он звучит по-другому. Хриплый, сорванный, тёплый и умоляющий быть нежнее — в его собственных фантазиях, от которых хотелось выть волком и одновременно плеваться от собственной же мерзости. Не может видеть его тонкие руки, с выступающими венами пальцы, веснушчатые костяшки, которыми он вечно сжимает край стола или кружку с чаем, — и не представлять, как они касаются его кожи, скользят по ней, дразнят, сжимают и заставляя его, сильнее вдавливать того в постель. Это была болезнь, которая разъедала его изнутри, медленно, методично, превращая его, человека, который держал в страхе половину криминального Петербурга, в жалкого, дрожащего от собственных мыслей мудака.  В того кто теперь боится собственного дома, потому что там, за стеной, спит рыжий мальчишка, и каждый его выдох отдаётся где-то в груди глухим, болезненным эхом. Оставалось только одно — бежать. Бежать, пока он ещё может контролировать себя и пока эта болезнь не сожрала его целиком, превратив в то, чем он никогда не хотел становиться. В человека, который готов на всё, лишь бы быть рядом, который готов умолять, лишь бы его не бросали и  который готов продать душу, лишь бы увидеть улыбку на этом бледном, веснушчатом лице. — Руслан? — раздалось за спиной, и он дёрнулся так, будто его ударили током. Кареглазый не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Всё его сознание было занято тем, что он пытался запихнуть обратно, туда, где ему было самое место. Он стоял, вцепившись пальцами в подоконник так, что побелели костяшки, и смотрел в мокрое, размытое стекло, за которым не было ничего, кроме серой, бесконечной мути. Внутри всё ещё гудела та самая, липкая, тошнотворная пустота, которую он пытался заглушить работой, но которая, как оказалось, не заглушалась ничем. — Ты сегодня опять здесь ночуешь? — спросил брюнет, и в его голосе не было ни осуждения, ни иронии. — Я видел свет в твоём кабинете ещё в три часа ночи. Когда я уходил, он горел. Сейчас семь утра, Руслан. Ты вообще спать не собираешься? Шатен не обернулся. Просто стоял, чувствуя, как от его собственной неподвижности начинает ныть спина, и смотрел на серое, выморочное небо за окном, которое не сулило ничего хорошего. Питерское утро, если это можно было назвать утром, в очередной раз напомнило ему, что он здесь не для того, чтобы быть счастливым.  Он здесь для того, чтобы выживать. — Я работаю, — ответил парень, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Четыре дня подряд, — Давид шагнул в кабинет и прикрыл за собой дверь. Не хлопнул, а именно прикрыл — тихо, почти неслышно, как будто боялся спугнуть зверя, который забился в угол и готов был кинуться на любого, кто подойдёт слишком близко. — Ты не был дома четыре дня, Руслан. Макс сказал, что заезжал вчера, но ты уже уехал. Данила сказал, что ты вообще не появляешься дома. При упоминании имени шатен дёрнул плечом, словно отгоняя муху, и сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Он не хотел слышать это имя. Не хотел думать о том, как Воробушек сидит в пустой квартире, ждёт его, наверное, и не понимает, почему этот мудак перестал показываться на глаза. Не хотел представлять, как он смотрит на дверь, прислушивается к шагам в коридоре, а потом отворачивается к окну и делает вид, что ему всё равно. Он не хотел думать о том, что, возможно, Даниле и правда всё равно. Что он, Руслан, для него — просто кредитор, просто человек, у которого он временно живёт, просто тот, кого он будет счастлив забыть, когда выплатит долг. И от этой мысли внутри разливалась такая тошнотворная, ледяная пустота, что хотелось выть. — Руслан, — голос брюнета выдернул его из оцепенения. — Ты сейчас либо скажешь мне, что происходит, либо я сам догадаюсь. И поверь тебе это ой как не понравится. — Ничего не происходит, — упрямо повторил шатен, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Я просто устал и не хочу ехать домой. Это всё. — Тебе самому врать не стыдно? —спокойно спросил парень, —Ты сидишь тут как мышь, прикидываешься занятым, а сам даже в глаза мне не смотришь. Пальцы, сжимавшие подоконник, дрогнули, и он заставил себя разжать их, чтобы не выдать себя, хотя уже было поздно. Давид видел его насквозь, как всегда, и это было невыносимо — знать, что перед тобой сидит человек, который не даст тебе спрятаться, который будет давить, пока ты не сломаешься или не скажешь правду. — Я не прячусь, — сказал кареглазый. — Просто... мне нужно время. Побыть одному. Разобраться в себе и прочий бред. — Разобраться в себе, — повторил Давид, и в его голосе проскользнула мягкая, почти сочувственная нота, от которой у Руслана внутри всё сжалось. — Это из-за него, да? — тихо спросил брюнет, и в его голосе не было осуждения, только то самое, тёплое понимание, которое Тушенцов ненавидел больше всего, потому что оно означало, что его раскусили. — Из-за Данилы? Парень дёрнулся так, будто его ударили. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то острое, почти болезненное, то, что он пытался спрятать за маской безразличия, но не смог, потому что Давид смотрел на него слишком внимательно, слишком долго, и этот взгляд прожигал его насквозь, как рентген.  Он открыл рот, чтобы огрызнуться, чтобы сказать что-то злое и колючее, что-то, что оттолкнёт друга и заставит его отстать, но слова застряли в горле. — Не твоё дело, — наконец выдавил он, и голос его прозвучал резче, чем он планировал, почти грубо, с той самой, злой интонацией, которой он обычно отшивал людей, когда они лезли не в своё дело. Но Давид был не из тех, кого можно было отшить простым «не твоё дело». — Ты можешь врать себе, сколько хочешь. Можешь убеждать себя, что это просто жалость, ответственность или что там ещё. Можешь прятаться в этом кабинете и делать вид, что ничего не происходит. Но ты не можешь врать мне. Я знаю тебя слишком долго, чтобы не видеть, что с тобой творится. И ты сам это знаешь. Он сделал паузу, давая словам осесть, и шатен чувствовал, как они, одно за другим, впиваются в него, как иглы, оставляя после себя болезненные, кровоточащие точки. — Я помню, как ты говорил мне, что не создан для серьёзных отношений, — продолжил Давид, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Помню, как ты сказал, что тебе проще переспать с человеком и забыть, чем пытаться строить что-то настоящее. И я тогда поверил тебе. Я думал, что ты и правда не способен ни к кому привязаться. Что ты сломанный, как и все мы в этом деле, и что у тебя нет того, что называется чувствами. Но теперь я вижу, что ошибался. Ты не просто привязался к нему, Руслан. Ты влюбился.  Шатен стоял, вцепившись в подоконник так, что дерево, казалось, сейчас хрустнет под его пальцами, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, всё начинает дрожать от того, как слова Давида впивались в него, одно за другим, оставляя после себя не просто следы, а открытые, кровоточащие раны. Он слышал их, каждое слово, каждый слог, и они звучали не как предупреждение, а как приговор. «Ты влюбился». Эти два слова ударили его сильнее, чем любая боль, которую он когда-либо испытывал. Потому что это было не физическое, это было то, что он никогда не позволял себе даже думать. Это было то, что он хоронил так глубоко, что сам забыл, где похоронил. А теперь брюнет достал это, откопал, отряхнул и положил перед ним на стол, как вещественное доказательство его собственной слабости. Руслан чувствовал, как внутри поднимается что-то тошнотворное, липкое и противное.  К тому, что он позволил этому случиться.  Что он стоит здесь, дрожит, как нашкодивший мальчишка, и не может даже толком возразить, потому что знает — друг прав. Знает, но не хочет принимать. Не может принять.  Это слишком… мерзко. Слишком грязно. Он думал об этом, но внутри уже всё рушилось. Слова, которые он произносил, были как тонкий лёд, под которым уже давно не было дна. И он знал это, чувствовал каждым нервом, каждой клеткой своего тела, но продолжал стоять на этом льду, надеясь, что он выдержит. Что он не провалится в ту самую чёрную, ледяную воду, где нет дна. Где нет никакой надежды выбраться. Руслан зажмурился, и перед глазами замелькали картинки, от которых внутри всё переворачивалось. Данила, который улыбается ему, редко, но так ярко, что хочется запомнить это на всю жизнь, который смотрит на него с вызовом, сжимая кулаки, готовый к драке, который спит на его плече, доверчивый и беззащитный, как ребёнок и ничего не знает о том, что творится у него в голове.  Данила, который, скорее всего, даже не догадывается, что для Руслана он стал чем-то большим, чем просто должник. И от этих мыслей становилось так противно, так тошно, что хотелось вырвать их из себя, как вырывают гнилой зуб.  Зачем он вообще позволил себе это?  Зачем он позволил себе смотреть на него дольше, чем нужно?  Зачем он позволил себе чувствовать что-то, кроме того привычного, ледяного равнодушия, которое всегда было его защитой? Шатен чувствовал, как внутри разливается та самая, тошнотворная волна отвращения. К себе. К тому, как сильно он хочет быть рядом с этим мальчишкой. К тому, что он, который всегда был сильным, сейчас стоит здесь и дрожит, как тряпка, потому что боится, что его чувства разрушат всё, что он строил.  И что это чувство похоже на грязь, которая въелась под кожу, и никакая вода не может её смыть. — Ты сам сказал мне тогда, — неожиданно вымолвил брюнет вытаскивая друга из омута страха и отвращения. — Ты сказал, что в нашем мире слабости имеют привычку отстреливать. Вместе с тем, к кому они прикипели. Ты сам это говорил, Руслан. И ты знаешь, что это правда. Он шагнул вперёд, приближаясь к другу, и остановился в трёх шагах от него, не слишком близко, чтобы не спугнуть, но достаточно близко, чтобы тот чувствовал его присутствие, его вес и  непоколебимую уверенность в том, что он говорит правду. — Евгений, — произнёс он, и это имя повисло в воздухе, как пуля перед выстрелом. — Ты думаешь, он просто так исчез? Ты думаешь, он сидит где-то в тени и ждёт, когда ты расслабишься, чтобы нанести удар? Нет, Руслан. Он не ждёт. Он ищет твою слабость. И он найдёт её, если ты не будешь осторожен. Шатен открыл рот, чтобы что-то сказать, но Давид поднял руку, останавливая его. — Я не говорю, что ты должен отказаться от него. — Голос его стал мягче, почти просящим. — Я говорю о том, что сейчас, в этой ситуации, когда мы не знаем, где Евгений и что он задумал, — это смертельно опасно для тебя и для него тоже. Если Евгений узнает, что у тебя есть кто-то, кто тебе дорог... ты сам знаешь, что он сделает.  Давид наконец отступил на шаг, давая другу пространство, но не сводя с него глаз. Он смотрел на Руслана — на его бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на то, как он сжимает пальцами край подоконника, пытаясь удержать равновесие. — Знаешь, — снова начал брюнет, и в этот раз его голос прозвучал куда мягче, почти по-домашнему, — я ведь тебя предупреждал Руслан. Ещё тогда, когда ты только начал за ним присматривать. Я говорил тебе, что ты слишком близко к нему подходишь. Что ты рискуешь. Что это ничем хорошим не кончится. Но ты не слушал. Ты всегда не слушаешь, когда дело касается того, что тебе действительно важно. Ты привык решать всё сам, идти напролом, не думая о последствиях. Но это не тот случай, когда можно просто взять и продавить. Это тот случай, когда нужно остановиться и подумать. Руслан э почувствовал, как воздух выбило из лёгких, как внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту.  Всё это время он думал о себе.  О своём страхе, о своём отвращении, о том, как сильно он ненавидит себя за то, что чувствует. Он думал о том, что это слабость, что это грязь, что это то, что нужно вырвать с корнем и забыть.  А сейчас, глядя в глаза Давиду, слушая эти слова про Евгения, он вдруг понял, что ошибался. Что его страх и отвращение — это не о Даниле. Это о нём самом. О том, как он боится быть уязвимым, боится, что его чувства сделают его слабым, боится, что его раскусят, что кто-то узнает и использует это против него. И он так зациклился на этой мысли, так увяз в этом болоте собственного страха, что упустил главное. Данила — не просто его слабость. Данила — это человек. Живой, настоящий, который ничего не знает о том, что творится у него в голове, но который уже стал для него самым важным человеком. И если Евгений узнает об этом, если он поймёт, что Руслан действительно привязан к этому рыжему мальчишке, он не просто использует это против него. Он убьёт его прямо у него на глазах. И от этой мысли шатену стало не просто страшно — ему стало тошно. Физически тошно, так, что к горлу подкатила желчь, и он сглотнул, чувствуя, как желудок выворачивается наизнанку от этого осознания. Он представил, как младший идёт по улице, не подозревая об опасности. Как он открывает дверь, заваривает чай, трогает свой дурацкий цветок на подоконнике и ничего не знает о том, что за ним охотятся. И в этот момент кареглазый понял, что его собственный страх — ничто по сравнению со страхом за Данилу.  Что его отвращение к себе, его желание бежать, его попытки спрятаться — это всё было детским лепетом по сравнению с тем, что он чувствует сейчас. Потому что сейчас он не боялся за себя. Он боялся за того, кто даже не подозревает, что стал его ахиллесовой пятой. За того, кто просто живёт, дышит, огрызается на весь мир и не знает, что мир этот готов сожрать его живьём, если узнает, что он для Руслана значит. — Я не хочу, чтобы ты страдал. Но я не хочу, чтобы и он пострадал. Потому что если с ним что-то случится, ты не простишь себе этого никогда. Я не хочу терять тебя, Руслан. Поэтому, пожалуйста... будь осторожен. Не подставляй его. Шатен молча стоял и чувствовал, как внутри, где-то в самом глубоком месте, медленно прорастает то самое, тёплое и почти болезненное чувство, которое он так долго пытался задушить. Он знал, что друг прав. Знал, что каждое его слово — чистая, вывернутая наизнанку правда. И что если он сейчас не примет эту правду, если продолжит бежать и прятаться, то потеряет всё.  — Павлин ни за что не узнает о нём. — Наконец вымолвил кареглазый, и голос его прозвучал ровно, почти спокойно. Хотя внутри, под этим нарочитым спокойствием, всё ещё бушевал тот самый шторм, который он пытался унять последние дни. Он произнёс это так, будто сам себе давал клятву. И Давид, смотревший на него с той самой смесью беспокойства и одобрения, которую Руслан привык видеть в его глазах, когда тот не мог решить, стоит ли ему верить или нет, наконец коротко кивнул. — Тогда поехали. — сказал брюнет, разворачиваясь к двери. — Тебе уже пора нормально отоспаться, заодно и  мне бумаги отдашь, а потом можешь начинать Воробушку душу изливать. Деймур говорил это с той самой лёгкой, почти насмешливой интонацией, которая должна была разрядить обстановку. Но Тушенцов, стоявший у окна и всё ещё вцепившийся пальцами в подоконник, не мог заставить себя улыбнуться в ответ. Слишком много всего накопилось за эти четыре дня, слишком много мыслей, которые он пытался запихнуть поглубже, и теперь они лезли наружу, как сорняки из-под асфальта, и от этого становилось только хуже. Он смотрел на спину Давида, уже почти вышедшего за дверь, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно разрастается то самое, противное чувство неопределённости. Раньше он всегда знал, что скажет. В любой ситуации, с любым человеком — у него был готовый ответ, заготовленная фраза, отработанный до автоматизма жест, который позволял ему держать всё под контролем. Он умел управлять разговорами так же, как управлял своими людьми, жёстко, без лишних сантиментов, всегда на шаг вперёд. Но сейчас, сейчас он не знал. Не знал, что скажет Даниле, когда войдёт в квартиру. Не знал, как объяснит своё исчезновение. Не знал, как посмотрит в эти голубые глаза, в которых обычно плескалась либо ненависть, либо усталость, но никогда, никогда, то, что он хотел бы там увидеть. Шатен отлепился от подоконника, чувствуя, как затекли мышцы, и направился к выходу. Каждый шаг давался с трудом, как будто ноги были налиты свинцом, и он с удивлением понял, что боится. Не пуль, не врагов и даже не предательства. Он боялся того, что его ждало за дверью собственной квартиры. Боялся увидеть Данилу. Боялся, что тот скажет ему что-то, что разобьёт его окончательно. Или, что ещё хуже, не скажет абсолютно ничего. Просто посмотрит на него тем самым холодным, отстранённым взглядом, которым смотрел на него в первые недели их знакомства, и в этом взгляде не будет ни капли тепла.

***

Они вошли в подъезд, и эхо шагов разнеслось по пустому вестибюлю, отражаясь от мраморных стен, которые здесь, в этом элитном доме, были не просто стенами, а частью той клетки, в которой шатен держал Данилу. Лифт бесшумно поднял их на нужный этаж, и шум в ушах, который он не замечал всю дорогу, вдруг стал громче, назойливее, будто ветер, завывающий в трубах. — Не переживай, — сказал Давид, когда они вышли на лестничную площадку. — Всё будет хорошо. Руслан ничего не ответил. Он не верил в «хорошо». Не после того, что он натворил. Не после того, как сбежал, оставив Данилу одного на несколько дней, даже не предупредив его и не сказав, что он не вернётся, что он просто не может быть рядом. Он достал ключи. Пальцы дрожали, когда он пытался вставить их в замок, и брюнет, стоявший позади, мягко отвёл его руку в сторону. — Дай я. Парень не сопротивлялся. Он просто стоял, глядя на дверь, за которой, он знал, был Данила. И чувствовал, как внутри поднимается что-то противное, смесь страха и надежды, которая разрывала его на части, заставляя хотеть одновременно и открыть дверь, и никогда её не открывать. Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. Давид вошёл первым, сделал шаг вперёд, и Тушенцов последовал за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в груди пульсирует тупая, ноющая боль, которая не давала ему дышать уже четвёртый день.  Прихожая встретила их знакомым полумраком и чужого кондиционера, который, казалось, въелся в стены. — Дань? — позвал Давид, снимая обувь. Тишина.  Руслан замер на пороге, чувствуя, как внутри медленно разрастается то самое, нехорошее предчувствие, от которого кровь стынет в жилах. Он сам не знал, отчего это так накатывает. Может, потому что тишина была слишком безжизненной, словно воздух в квартире застыл, превратившись в лед, и никто не дышал здесь уже несколько часов. А может, потому что его собственное тело, заточенное под выживание, под бесконечное ожидание опасности, вдруг забило тревогу, и каждый нерв и каждая клетка кричали: «Что-то не так!» — Даня! — позвал шатен, и голос его, сорванный и хриплый, прозвучал громче, чем он планировал, глухим, почти пугающим эхом разнёсшись по коридору. В ответ снова была та же тишина. — Может, он спит? — спросил Давид, но в его голосе уже не было прежней уверенности.  Руслан не ответил. Он чувствовал, как холодок, начавшийся где-то в основании позвоночника, медленно поднимается вверх, заставляя мышцы напрягаться, а пальцы сжиматься в кулаки. Он рванул с места, не снимая обуви. Прошёл по коридору и распахнул дверь спальни.  Пусто.  Кровать не заправлена, одеяло скомкано, подушка сбита набок. Телефон, который он подарил Даниле, лежал на тумбочке, и экран его темнел, как мёртвый глаз. Он схватил его, сжал в пальцах, чувствуя, как пластик нагревается от его рук. Шатен перевёл взгляд на подоконник. Орхидея стояла на месте, её бледные лепестки чуть дрожали от сквозняка, создавая странное, почти живое впечатление. Всё было на своих местах, всё выглядело так, будто Данила просто вышел на минуту и должен вот-вот вернуться, но именно это «будто» и заставило сердце пропустить удар. — Даня? — повторил Давид, и его голос, обычно спокойный и уверенный, прозвучал как-то глухо, словно сквозь вату. Он уже снял обувь и стоял босиком на холодном полу прихожей, вглядываясь в полумрак коридора, который уходил вглубь квартиры. Его плечи, обычно расслабленные, сейчас были напряжены, и Руслан видел это боковым зрением, чувствовал, как друг замер рядом, тоже прислушиваясь, тоже ожидая чего-то, чего не должно было быть. В ответ — ничего. Шатен стоял, чувствуя, как холодок, начавшийся где-то в основании ступней, медленно, неумолимо ползёт вверх, заставляя мышцы напрягаться, а пальцы сжиматься в кулаки с такой силой, что ногти впивались в ладони, оставляя полукруглые следы на коже. Он не мог объяснить себе, что именно его насторожило, в конце концов, Данила мог просто выйти прогуляться, мог уйти в ванную, мог надеть наушники и не слышать их прихода, но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое никогда не ошибается, уже билась тревога. «А что, если он сбежал?» Мысль пронеслась в его голове, как искра, которая могла разжечь пожар, и он почувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Но эта ясность прожила внутри него не больше трёх секунд. А потом — разбилась. Схлопнулась, как мыльный пузырь, потому что Руслан в это не верил. Не мог и просто не имел права поверить. Что-то внутри сопротивлялось этому выводу с такой неистовой, звериной силой, что он почувствовал почти физическую боль в груди, будто рёбра сдавило, не давая лёгким расправиться. Потому что если это так, если Данила просто взял и ушёл, то тогда всё, что между ними было, превращалось в обман. В спектакль. В иллюзию, старательно выстроенную на протяжении долгих месяцев. Каждое слово и каждый взгляд, брошенный исподлобья.  Но если он сбежал, то это значит что  Руслан всё это придумал. Значит, он смотрел на чужого человека и видел то, чего никогда не существовало. И эта мысль была настолько чудовищной, настолько разрывающей, что принять её означало бы — просто перестать быть собой. Утратить всё, на чём держалась последняя внутренняя опора, чувство реальности и веру в то, что он вообще способен отличить правду от лжи. Именно поэтому он отмахнулся. Потому что признать это значило бы: каждый его поступок, каждое слово, каждая секунда рядом были постановкой. А Руслан не верил, что человек способен так играть.  По крайне мере не Даня. Страх отступил, не ушёл, а спрятался, затаился где-то под диафрагмой, но взамен пришло другое, почти лихорадочное состояние. Нужно проверить. Потому что пока он не убедится — этот холод, поселившийся в основании ступней, будет подниматься снова и снова, напоминая, что тишина иногда бывает красноречивее любых слов. Тушенцов метался по квартире, открывая одну дверь за другой, заглядывая в каждую комнату, в каждую щель, как будто младший мог спрятаться в шкафу или под кроватью, как будто это была какая-то глупая игра в прятки, которая вот-вот закончится, и рыжий мальчишка выскочит из своего укрытия с той самой, колючей усмешкой, которую Руслан ненавидел и любил одновременно.  Но комнаты были пусты. Все, до единой. — Руслан, — сказал Давид, и его голос был тихим, почти осторожным. — Телефон. Проверь его телефон. Шатен не понял сразу. Он просто стоял, сжимая в руке чужой мобильник, и смотрел на тёмный экран, на котором ничего не было, кроме отражения его собственного лица — бледного, растерянного, с расширенными от страха зрачками.  Он смотрел на это отражение и не узнавал себя. — Руслан, — повторил брюнет. — Проверь его переписки. Может, он с кем-нибудь списывался или созванивался. Тушенцов моргнул, пытаясь вынырнуть из этого оцепенения, и нажал на кнопку разблокировки. Экран загорелся, высвечивая главный экран с иконками приложений и стандартным фоном. Проведя пальцем вниз, открывая шторку уведомлений, он вошёл в мессенджер, единственное приложение, которым Данила вообще пользовался. Первое, что он увидел, была переписка с ним самим. Последнее так и не отправленное сообщение от него висело черновиком: «Ты где?» — и больше ничего.  Данила так и не решился отправить ему сообщение. Шатен смотрел на эти два слова, и внутри него медленно, неумолимо, что-то ломалось. Парень сглотнул, чувствуя, как в горле пересыхает, и пролистал дальше. Ещё несколько контактов: какие-то старые чаты с работы, один от Макса, который спрашивал, дома ли Руслан, и короткий ответ Данилы: «Я не знаю где он». Ничего подозрительного. Ничего, что могло бы объяснить его исчезновение. И вдруг он увидел новый чат. Коля. Кареглазый почувствовал, как в груди что-то оборвалось, как воздух выбило из лёгких, и он на секунду прикрыл глаза, пытаясь унять ту самую, нарастающую панику. Он знал, что не должен паниковать. Он должен был думать, анализировать и просчитывать варианты. Но внутри уже всё рушилось, как карточный домик, который он так долго и тщательно строил. Руслан открыл чат, и экран высветил переписку, которая началась несколько дней назад, как раз в тот день, когда парень впервые остался ночевать в клубе. Коля «Дань, привет. Это Коля. Было много работы не мог написать. Я еще раз хотел бы извиниться перед тобой, я просто переволновался, увидев тебя в таком месте и с такими людьми. Прости, если я тебя чем-то задел. Это было не специально.» Руслан читал эти строки, и внутри него закипала глухая, вязкая злость. «просто переволновался». Как умело и как аккуратно он подбирал слова. Никакого давления, никакой агрессии — только забота и искреннее, почти дружеское беспокойство. Ромадов бил точно в цель, играя на чувствах Данилы, на его желании, чтобы кто-то о нём заботился просто так, без задней мысли, без долгов и обязательств. Он видел, как умело этот человек обходил острые углы, как он притворялся другом, который просто переживает, как он давил на жалость и на ту самую, почти детскую доверчивость, которая жила где-то в глубине Данилы, в том месте, куда сам Руслан боялся заглядывать. Парень прокрутил дальше, чувствуя, как пальцы, сжимавшие телефон, начинают дрожать сильнее. Коля «Я понимаю, что ты, наверное, не хочешь меня видеть после той сцены в клубе. И я не хочу, чтобы у тебя из-за меня были проблемы. Но если захочешь поговорить, я всегда рядом. Мы ведь друзья, Дань.» Кареглазый смотрел на экран, и перед глазами всё плыло. «Друзья». Он сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. Сволочь. Мерзкая, расчетливая сволочь, которая знала, что Данила, одинокий и потерянный, ухватится за любую протянутую руку, даже если эта рука была грязной. Он искал в этих сообщениях что-то, что выдало бы Ромадова с головой, — угрозу, намёк, что-то, что могло бы послужить доказательством, что это ловушка. Но там была только забота, от которой становилось тошно. Руслан пролистал дальше, и на экране высветился ответ голубоглазого, короткий и колючий, таким он и был всегда, прятался за сарказмом, когда был растерян. Данила «Всё нормально, Коль. Наверное, я действительно выглядел потерянным, но я уже привык да и впутывать тебя в свои проблемы я не хочу. Но если что, я напишу.» Тушенцов читал это и чувствовал, как внутри медленно, неумолимо что-то трескается. Он знал этот тон. Он слышал его сотни раз, когда Кашин огрызался на него, когда прятался за колкостями, чтобы не показывать, как ему на самом деле страшно и одиноко. «Если что, я напишу» — это не было отказом. Это было приглашение. Тихий, почти незаметный крик о помощи, который Коля, мерзавец, услышал и судя по всему использовал. Он пролистал ещё немного, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и наткнулся на последнее сообщение от блондина. Оно было отправлено вчера вечером, когда сам Руслан сидел в своём кабинете и пил виски, пытаясь заглушить то, что разрывало его изнутри. Коля «Дань, привет. У меня сегодня выходной если ты не против давай встретимся? Если тебя, конечно, отпустит твой змей горыныч. Но если нет — я пойму. Просто знай, что я всегда буду рад тебя видеть.» Руслан зажмурился, чувствуя, как внутри всё переворачивается от того, насколько умело Коля жал на болевые точки Данилы. Он говорил о свободе, о жизни, о том, что парень заслуживает большего. Он играл на его желании вырваться, на его страхе быть запертым навсегда. И Воробушек, который так отчаянно хотел свободы, конечно, клюнул на это. Данила «Привет. Блин, Коль, я не знаю. Я бы хотел, правда. Но Руслан сейчас почти не появляется дома, я даже не знаю, где он. Если он не вернётся сегодня, может, я смогу выйти на пару часов. А ты откуда знаешь что я у него?» Коля «Мы же с ним партнеры по работе, а в нашей сфере деятельности слухи быстро расходятся.» Данила «Кстати о работе, я несколько раз спрашивал у Руслана о вашем партнерстве, но он так и не ответил чем вы занимаетесь» А Воробушек не такой глупый каким кажется. Коля «Не бери в голову, это обычный мелкий бизнес. Я помогаю Тушенцову с поставками в его клуб, а он в свою очередь платит мне больше чем обычным поставщикам.» Данила «А я уже думал вы занимаетесь чем то криминальным.» Коля «Если хочешь я расскажу тебе обо всём что тебе не рассказывает Руслан, но это только если ты согласишься на встречу;)» Данила «Ладно. Я согласен.» Коля «Вот и славненько, тогда давай встретимся в нашем клубе в девять?» Данила «Хорошо» И всё. Больше никаких сообщений. Ни подтверждения, ни переписки. Только эта короткая, почти деловая договорённость, которая стоила Даниле свободы.  А возможно, и жизни. Руслан смотрел на экран, и перед глазами всё плыло. Он перечитывал эти сообщения снова и снова, впиваясь в каждое слово, каждый смайлик, каждую запятую, пытаясь найти в них что-то, что выдало бы Колину ложь, что-то, что могло бы послужить доказательством того, что это ловушка. Но там была только забота, только искреннее, почти дружеское участие.  И от этого становилось только хуже, потому что он, Руслан, не мог дать Даниле даже этого. Не мог дать ему чувства безопасности, не мог дать ему просто быть. Всё, что он мог, — это запирать его в квартире, контролировать каждый шаг и убегать, когда становилось слишком страшно. Внутри него что-то лопнуло. — Ублюдок! — заорал шатен, и голос его сорвался на хрип. Он швырнул телефон в стену, и стекло с глухим треском ударился о штукатурку, разлетелся на части, оставляя на обоях тёмную, маслянистую полосу. Экран разбился, осколки посыпались на пол, но Руслан этого даже не заметил. Он уже не контролировал себя. Всё, что он мог сейчас чувствовать, — это глухая, почти животная ярость, которая разрывала его изнутри, заставляла руки дрожать. — Я убью его, — прошипел он, и голос его сорвался. — Я найду этого ублюдка и убью его собственными руками! Он… он заманил его, Давид! Он знал, что Данила один, что я его оставил, что ему некуда идти, и он использовал это! Он использовал его… Парень не договорил. В горле встал ком, такой горячий и плотный, что мешал дышать, и он закашлялся, чувствуя, как от того, что он абсолютно ничего не мог сделать, чтобы вернуть Данилу обратно к глазам подступают слёзы,  Руслан стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовал, как стены сдвигаются, как потолок опускается и как мир сужается до одной-единственной точки — до того самого рыжего мальчишки, который сейчас, возможно, был где-то в темноте, напуганный, одинокий, и никто, никто не мог ему помочь. — Успокойся, — чуть ли не ударив друга что бы тот успокоился выкрикнул Давид. — Руслан, ты должен успокоиться. Мы найдём его. — Успокоиться?! — взвился шатен, поворачиваясь к нему с бешенством в глазах. В голосе его звенела ярость, смешанная с отчаянием, и он почти выкрикивал слова, не заботясь о том, как они звучат и как они бьют по ушам, оставляя после себя горький осадок. — Ты понимаешь, что с ним могли сделать?! Пока я тут стою и… и не знаю, что делать, его, может быть, уже… — Хватит! — рявкнул брюнет. — Ты сейчас не поможешь ему, если похоронишь его раньше времени! Ты должен успокоиться и думать! Где он может быть? Кто мог его забрать?  — Господи, Давид… если они сделали с ним что-то… если он больше не вернётся… я не переживу этого. — Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле, как к глазам снова подступают слёзы — горячие, беспомощные, которых он не мог и не хотел сдерживать.  — Мы найдем его, — сказал парень, и его голос был тёплым, почти нежным, как у человека, который пытается согреть того, кто замёрз до костей. — Я обещаю тебе. Руслан молчал, чувствуя, как внутри, где-то в самом глубоком месте, медленно прорастает то самое, хрупкое и почти невесомое чувство надежды, которое он так долго пытался задушить. Он знал, что Давид не мог обещать ему этого, знал, что это всего лишь слова, которые были сказаны лишь для того чтобы успокоить его, но он цеплялся за них, как за спасательный круг в бушующем море. Он поднял глаза на друга, и в его взгляде было столько отчаяния, что у брюнета на секунду перехватило дыхание. Ему стало понятно, что Руслан не в себе, что он сломлен, и ему нужна помощь, чтобы прийти в себя. — Я позвоню ему, — сказал кареглазый и, прежде чем Давид успел возразить, он уже набрал номер Коли и приложил телефон к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел от каждого гудка, который, казалось, длился целую вечность. — Тушенцов? — голос блондина прозвучал спокойно, почти равнодушно, и в этой равнодушной интонации было что-то такое, что заставило Руслана сжать тяжело выдохнуть. — Что ты с ним сделал?!— спросил шатен, и голос его дрожал, почти срываясь на крик.  — С кем? — Озадаченно спросил блондин. — Не прикидывайся, сука. Где Данила? — Мне от куда знать, где твой должник, Тушенцов! — огрызнулся в ответ блондин, и в его голосе проскользнула та самая, ядовитая насмешка. — И вообще, ты бы лучше следил за своими вещами, а не орал на меня, как истеричка! — Врёшь! — заорал Руслан, и голос его снова сорвался. — Коля! Я тебя из-под земли достану, слышишь?! — Ты что опять наркоты обдолбался  мразь? — крикнул в ответ парень, и в его голосе зазвенела злость. Тушенцов снова хотел что-то крикнуть, но Давид, стоявший позади, резко выхватил у него телефон, и в следующую секунду голос брюнета, спокойный и уверенный, зазвучал в динамике: — Коля, это Давид, — повторил брюнет, и его голос, в отличие от голоса друга, был ровным и почти спокойным. Он сделал шаг в сторону, отходя от друга, который стоял, тяжело дыша, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели, и смотрел на него с такой смесью ярости и отчаяния, что у Давида на секунду перехватило дыхание. На том конце линии повисла пауза. Коля, казалось, выдохнул, и его голос, когда он заговорил, уже не был таким напряжённым. — Давид, — голос Коли, до этого раздражённый и колючий, вдруг стал тише, настороженнее, словно он только что понял, что это не просто очередная разборка двух мудаков, которые не могут поделить территорию. — Что происходит? Почему этот псих орёт на меня, как будто я украл у него последнюю копейку? Я, конечно, понимаю, что у вас там своя атмосфера, но это уже перебор. Парень выдохнул, чувствуя, как внутри медленно оседает напряжение, которое копилось с того самого момента, как они зашли в пустую квартиру. Он перевёл взгляд на Руслана, тот стоял, отвернувшись к окну, и его плечи были напряжены так, что, казалось, ещё немного, и он просто сломается, как пересохшая ветка. Кареглазый молчал, но Давид знал, что это молчание не означало спокойствия, а то что он на пределе, что ещё одно слово, ещё один неверный шаг — и он взорвётся, и перестреляет всех Крестов. — Данила пропал, — сказал Давид, и его голос был тихим, почти безэмоциональным, но в этой тишине было больше, чем в любом крике. —Последняя переписка в его телефоне — с тобой. Он должен был прийти к тебе. — Мы действительно должны были встретиться но… — сделал паузу парень, и его голос был глухим и растерянным. — Он не пришёл, Давид. Я звонил ему, но он не брал трубку. Я и подумал что Тушенцов, как всегда, решил, что он имеет право контролировать каждый его шаг, и запер его дома, чтобы он никуда не сбежал. В голосе блондина снова послышалась та самая, ядовитая насмешка, которую брюнет ненавидел, потому что она была направлена на его друга, который сейчас стоял, вцепившись в подоконник, и дрожал, как человек, который вот-вот рухнет. И, как ни странно, Давид понимал, почему Ромадов так думает. Он сам думал так же.  До того, как они открыли дверь пустой квартиры. — Коль, Руслан не был дома четыре дня. Он даже не знал, что Данила собирался на встречу. На том конце линии снова повисла тишина. Ромадов молчал, и в этом молчании брюнет слышал, как он переваривает услышанное и что до него медленно и неумолимо доходит, что всё, что он думал о Руслане, могло быть правдой, но в этот раз он ошибся. И что Кашин не просто не пришёл на встречу.  Он пропал по-настоящему. — А может, он просто сбежал? — спросил парень, и в его голосе послышалась неуверенность, смешанная с надеждой, что это всё — просто ошибка или розыгры , что Данила жив и здоров, просто решил, что ему пора уходить. — Он говорил, что должен Руслану. Может, он просто устал от всего этого дерьма и решил, что ему пора свалить? Просто я бы на его месте сделал так же, если честно. Да и думаю ты бы тоже сбежал бы и не оглядывался. Брюнет поперхнулся. Конечно это было первое о чем подумал Давид. Да что скрывать? В глубине души парень надеялся, что Данила действительно просто сбежал.  Пожалуй это была бы лучшая новость из всех возможных.  Но Давид знал, что это не так. Действительно Данила мог сбежать. Это было возможно. Он был достаточно умён, чтобы понять, что ему нужно уходить. Но Кашин как никто другой понимал что он знает слишком много чтобы выйти сухим из воды. Давид понял это в тот момент, когда снова прокрутил в голове все разговоры, которые они вели в этой квартире. Все те моменты, когда Данила слушал их с Русланом, когда они обсуждали дела при нём, а тот в свою очередь вставлял свои пять копеек. — Коль, он знает обо всём — безжизненным вымолвил парень наконец понимая в какую паутину они впутали Воробушка. Коля резко замолчал. И в этом молчании Давид слышал, как до него доходит смысл сказанного. Как и осознание того, что он втянул своего друга в нечто гораздо более опасное, чем просто встреча с бывшим знакомым, медленно, неумолимо заполняет его сознание, вытесняя всё остальное. — Что? — на выдохе переспросил блондин, и его голос дрогнул, сорвался на хрип. — Вы вообще в своем «Центре»поахуевали? — Крикнул парень, и в голосе его зазвенела такая ярость, что брюнет на секунду отвёл телефон от уха.  Давид слышал, как приятель пытается успокоиться и мыслить здраво, как сглатывает, чувствуя, как в горле пересыхает от гнева и отчаяния. А потом блондин заговорил снова — тише, но от этого его голос стал только опаснее: — С чего вы вообще взяли, что эта скотина будет охотиться на какого-то вроде Данилы? Он же не идиот, чтобы светиться из-за мелкой сошки! Он наверняка даже не знает, что тот существует! Вы сами себе придумали эту угрозу, чтобы оправдать свой контроль и паранойю! А теперь, когда он реально пропал, вы вешаете всех собак на меня! — Тот подставной человек что вел запись в день святого перемирия был Даня, — тихо вымолвил брюнет, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдирал их из себя через силу. На том конце линии повисла такая тишина, что брюнет на секунду подумал, что Коля сбросил вызов. — Был бы я на месте старейшин переубивал бы вас нахуй. — вымолвил Ромадов, и голос его сорвался на какой-то сдавленный, почти звериный шёпот. —Ладно этот ублюдок озабоченный но ты куда полез, Давид?  — Это был единственный выход. — вымолвил брюнет, и голос его был похож на человека, который пытается оправдаться, но знает, что его оправдания ничего не стоят. — Если бы мы не узнали, что Слава сливает информацию Евгению, он бы нас всех перерезал. И Данила бы умер в любом случае. Он был в этой игре с того момента, как взял наши деньги. — Единственный выход? — истерически передразнил Ромадов. — Единственный выход для вас Давид — это всегда использовать кого-то, кто слабее. Кто не может отказаться. Кто не может сказать «нет», потому что у него нет выбора. Вы, ублюдки, вечно ищете тех, кого можно подставить, кого можно использовать, а потом делаете вид, что вы просто пытались выжить. Но знаешь, что самое смешное, Декунов? — продолжил он, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая издевка, что у брюнета на секунду перехватило дыхание. — Твой любимый дружок Тушенцов, который клялся, что никогда не станет таким, как Евгений, сейчас делает то же самое. Он использовал Даню как приманку в казино, а теперь, когда он пропал, он делает вид, что переживает. Но это не переживания. Это страх потерять свою пешку, которую он сам по ставил на доску. И ты, Давид, должен был первый это заметить. Шатен не слышал их разговора — он был слишком далеко, слишком погружён в свою собственную боль, чтобы слышать что-то ещё. Но Давид слышал. И каждое слово Коли вызывало новую волну тошноты. — Ты знаешь, что я прав, — сказал блондин, и голос его стал намного твёрже. — Ты знаешь, что Руслан стал тем, кого ненавидел. Он так же контролирует, так же использует и играет так же грязно. Он просто не хочет себе в этом признаваться. Потому что если он признается, ему придётся посмотреть на себя в зеркало и понять, что он ничем не лучше того, кого он так презирает. Давид хотел возразить, хотел сказать, что Коля неправ, что Руслан не такой, что он изменился, по крайне мере он пытается стать лучше.  Но слова застряли в горле, потому что он знал — Коля прав. Он знал это с того самого момента, как они заперли Данилу в этой квартире, как использовали его в казино, как позволили ему узнать то, что могло его убить. И он знал, что если Данила сейчас где-то в темноте, напуганный и одинокий, то это их вина.  Его и Руслана.  Они стали теми, кого ненавидели. И теперь платят за это чужой жизнью. Коля долга молчал явно борясь со своей злостью на этих двоих и со своим страхом за друга. А потом тяжело выдохнув он тихо сказал: — Я помогу вам. — почти выплюнул блондин, будто он выдирал эти слова  через ту самую злость, которая всё ещё кипела где-то под рёбрами. — Но только ради него, потому что он не заслужил того, чтобы вы, ублюдки, втянули его в это дерьмо, а потом бросили, когда оно стало слишком опасным.  Парень сделал паузу, и Давид слышал, как тот прочищает горло и пытается унять дрожь в голосе. А когда он заговорил снова, его слова были намного холоднее и острее: — Но если Данила умрёт, вы оба умрёте следом. И я не посмотрю на то, какие у нас договорённости. Потому что я знаю через что он. И если вы не можете отвечать за того, кого приручили, то вы не заслуживаете жить дальше.  «Мы в ответе за тех, кого приручили». Эта фраза, простая и глубокая, как колодец, в котором не видно дна, ударила его сильнее, чем любая угроза. Потому что это была истина, которую он знал с самого начала, но отказывался признавать. И теперь она стояла перед ним, обнажённая и безжалостная, как зимний ветер, который не оставляет ни единого шанса на тепло. Они приручили Данилу.  Они взяли его, загнанного, напуганного, одинокого, и дали ему иллюзию безопасности. Они дали ему место, где можно было дышать, где можно было не бояться, где можно было просто быть. Они дали ему тепло, которое он так давно искал, и заботу, которая была ему так нужна. Они позволили ему привыкнуть к ним, довериться и поверить, что он не один. А потом они использовали его. Заперли его в квартире, как зверя и позволили ему узнать то, что могло его убить, и не сказали ему ни слова о том, какова цена этого знания.  Они сделали его пешкой в своей игре, а теперь, когда он пропал, они делали вид, что не понимают, как это случилось. — У меня есть доступ к нескольким системам видео наблюдения в соседних районах— сказал блондин, отбрасывая эмоции в сторону. — Это может занять время, но я сделаю всё, что смогу. А вы пока готовьте оружие. Думаю мне не нужно объяснять, что если он действительно у Евгения, то это не закончится просто разговором. — Вымолвил парень понимая к чему это всё может привести. — Я позвоню вам. — Кинул Ромадов и сбросил вызов.