Gilded Cage

Сознание возвращалось рывками, словно помехи на старом телевизоре. К горлу подкатила тошнотворная волна, во рту стоял мерзкий металлический привкус. Данила попытался сглотнуть, но горло пересохло. Первой весточкой от тела стал холод, как будто ждал пробуждения хозяина. Он обнимал за плечи, забирался под воротник, тонкими ледяными пальцами трогал щиколотки и запястья. Парень попытался поёжиться, собраться в комок, чтобы сохранить остатки тепла, но тело почему-то не слушалось. Сигнал от мозга шёл будто через толщу воды — медленно и искажённо. Где я?  Вопрос этот был ещё смазанным, нечётким, но уже где-то на границе сознания, в самой глубине, начинало ворочаться что-то тёмное и липкое. Пока это был не страх даже, а его предощущение — как поднимающаяся к горлу желчь. Данила ещё не понимал, где находится и что с ним, но тело уже напряглось, пытаясь защититься от того, чего разум ещё не осознал. Неизвестность давила на грудную клетку, мешала дышать ровно, заставляла сердце биться быстрее, чем нужно. Он лежал на чём-то жёстком и неровном. Попытка пошевелиться отозвалась неприятным скрежетом металла и резкой болью в запястьях. Парень замер. Боль была острой, слишком реальной для сна, и именно эта боль превратила смутное предчувствие беды в отчётливый, уже осознанный испуг. С ним что-то сделали. Его зафиксировали. Он не может двигаться не потому, что тело не слушается, а потому, что его связали.  Голубоглазый с трудом разлепил веки. Перед глазами все плыло, но он смог различить собственные руки, поднятые над головой.  Наручники.  Слово ударило коротко и сухо, как затвор. Наручники — это не просто металл, это чья-то воля. Кто-то застегнул их на нём, пока он был без сознания. Кто-то трогал его руки, перекидывал цепь через трубу, и всё это время он, Данила, был полностью беспомощен, как мешок с песком. От этой картинки — невидимого постороннего, который распоряжается его телом, — желудок сжало сильнее, а страх стал гуще и тяжелее. К горлу подступила не только тошнота, но и глухое, почти животное желание немедленно вырваться, даже если непонятно, куда бежать. Цепь была перекинута через трубу, так что его руки оказались не просто скованны, а ещё и подвешены. Именно поэтому плечи затекли так, что каждое движение отдавалось в мышцах ноющей болью. Данила осторожно повернул кисть — кожа под браслетом уже была содрана, и движение вызвало новую вспышку боли, на этот раз острую и отрезвляющую. Грубая сталь намертво пристегнула его к толстой чугунной трубе, уходящей под потолок, без намёка на возможность выскользнуть. И вот тут страх, копившийся где-то внутри, наконец прорвался наружу ледяной волной, прокатившейся от затылка до пят. Данила вдруг с пугающей ясностью осознал: он не просто в незнакомом месте, он пойман. Он не знает, где находится. Не знает, кто его сюда притащил. Не знает, что этому человеку, или людям, от него нужно.  Неизвестность была страшнее любой самой пугающей догадки, потому что догадка — это уже предел и граница, а здесь не было никаких границ, только чёрная пустота, которую воображение услужливо заполняло самыми тёмными картинками. Рыжеволосый лежал на старом, рваном матрасе. Он был обтянут тканью, которая когда-то, возможно, была полосатой, но теперь превратилась в равномерно серую, засаленную субстанцию с многочисленными дырами. И как раз из одной такой дыры, прямо возле его лица, торчал клок свалявшейся ваты, похожий на грязный снег. От матраса исходил тот самый многослойный и въевшийся намертво запах плесени, который перебивал даже тошноту, заставляя желудок сжиматься в новых спазмах. Данила инстинктивно попытался отстраниться, отползти от этого клока ваты и этого запаха, и тут же понял, что не может. Кашин напряг зрение, пытаясь выхватить из полумрака очертания своей тюрьмы. Это была крошечная комнатка, больше похожая на склеп. Единственным источником света служила голая, тусклая лампочка, свисавшая на перекрученном проводе прямо с потолка. Она едва разгоняла мрак по углам, освещая лишь островок пространства вокруг матраса. Но даже этот скудный свет, что просачивался сквозь них — резанул по глазным яблокам, и Данила зажмурился обратно, часто задышав носом. Стены из серого кирпича были покрыты темными, подозрительными разводами. Кроме убогого матраса, на котором он лежал, в комнате находился только один предмет мебели — старый венский стул. Он стоял ровно напротив, прямо в круге света, как будто ждал зрителя. Эта комната впринцыпе напоминала пыточную из какого-то исторического фильма, только запах здесь был настоящим, и холод был настоящим. Парень снова дернул руками, наручники больно впились в кожу, вызвав тихий, беспомощный звон. Он понял: кричать бесполезно — эти толстые стены наверняка не пропускают ни звука. Осознание полной беспомощности накрыло его с головой, смешиваясь с тошнотой и леденящим душу ужасом. Во рту стоял мерзкий химический привкус, не лекарства, а какой-то технической грязи, будто он облизал старую батарейку или вдохнул паров растворителя. От одной мысли об этом желудок предупредительно сжался, и тошнота усилилась, теперь уже тёплая, подкатывающая к самому горлу. Нужно было дать себе время. Данила попытался дышать ровнее, убеждая себя, что паника сейчас — худший из помощников. Но внутри всё равно скреблось отвратительное чувство обречённости: он не знает, где он, не знает, зачем он здесь, и самое паршивое — не знает, сколько у него времени до того, как тот, кто его похититель, вернётся. Нужно было вспоминать. Он зажмурился, прогоняя остатки мутной пелены перед глазами, и попытался ухватиться за хоть какую-то зацепку. Последнее, что сохранилось в памяти — это вечер. Или, может, день уже клонился к закату? Данила помнил, как сидел на кухне, листал ленту в телефоне, и тут всплыло сообщение от Коли, неожиданное предложение встретиться. Кашин тогда уставился в экран и долго не отвечал. Палец завис над клавиатурой, набирал пару слов, стирал, снова набирал, потому что что-то внутри упиралось. И вот сейчас, лёжа в этом холодном подвале, он вдруг поймал себя на мысли — первой, ещё даже не успевшей оформиться до конца, — что подумал он тогда вовсе не о Коле. И не о том, куда пойти и во сколько. Первой мыслью, инстинктивной, даже какой-то рефлекторной, был Руслан. Это было странно. Даже неправильно как-то. Данила поморщился, дёрнул головой, будто отгоняя это воспоминание, но оно уже вцепилось и не отпускало. Он вспомнил, как Руслан перед очередным уходом, уже в который раз, спокойно и без нажима, сказал ему: «Дань, я тебя прошу, не высовывайся». И он, Данила, тогда кивнул почти машинально, даже не особо вслушиваясь. Но слова, оказывается, засели. Засели так глубоко, что теперь, спустя дни, в самый неподходящий момент, вылезли на поверхность. И от этого было не по себе. Потому что голубоглазый не заметил, в какой момент он начал слушаться Руслана. В какой момент его слова перестали быть просто словами, которые можно пропустить мимо ушей, а стали чем-то вроде внутреннего компаса. Он сам себе казался человеком, который всё решает сам. А тут вдруг оказалось, что первая мысль в ответ на предложение Коли — не «зачем ему это?», а «Руслан был бы против». Это раздражало. Нет, даже не столько раздражало сколько пугало, только страх этот был не острым, а каким-то мутным и неудобным, от которого хотелось отмахнуться. Потому что признавать, что ты кому-то доверяешь настолько, что его голос звучит у тебя в голове, — это значит признавать свою уязвимость. А Данила уязвимым быть не привык. Не хотел. Ему казалось, что он сам по себе, что он не привязан ни к кому так сильно, чтобы его слова влияли на решения. А выходило, что привязан. И влияли. Он тогда, сидя на кухне с телефоном в руке, почувствовал, как внутри что-то заскреблось. С одной стороны — слова Руслана и «я тебя прошу». С другой — собственное раздражение от того, что он вообще об этом думает. С каких пор он стал сверяться с кем-то вроде Тушенцова, прежде чем ответить на сообщение? Именно это раздражение всё и решило. Данила зло выдохнул, закрыл переписку с Русланом, так и не отправив ему сообщение и вернулся к чату с Колей. Просто чтобы доказать самому себе что он так же ненавидит шатена. А теперь, в подвале, с гудящей от боли головой и содранными запястьями, он понимал: это была самая дурацкая причина, по которой он мог согласиться. Он пошёл на встречу не потому, что доверял Коле, а просто назло Руслану и собственной, только-только проклюнувшейся привязанности, которую он не хотел признавать. Данила прикрыл глаза и глубоко, с присвистом, вдохнул через нос. Холодный воздух обжёг ноздри. В голове, поверх боли и тошноты, медленно всплыла мысль — ещё не до конца оформленная, зыбкая, как дрожание воздуха над горячим асфальтом.  А знает ли Руслан? Парень замер. Даже дыхание на секунду сбилось. Мысль пришла откуда-то изнутри, без спроса, и вцепилась в сознание, не давая отмахнуться. Знает ли кареглазый, что его похитили? Исчезая на несколько дней, он всегда оставался где-то на периферии, но сейчас всё было иначе. Сейчас младший не просто ждал его дома — он был здесь, в подвале, прикованный к трубе, неизвестно где. И Руслан, который всегда всё знал наперёд, который предупреждал, который просил быть аккуратным, — знает ли он теперь? Понимает ли, что Данила не просто не отвечает на сообщения, а попал в беду? Или он до сих пор где-то по своим делам, даже не подозревая, что всё пошло не так? От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось.  Его могут убить. Или он сам умрёт здесь, прикованный к трубе, от голода, от холода, от того, что организм не выдержит. И тогда — что? Кто вспомнит о нём? Кто будет искать? Руслан? Данила зажмурился до цветных кругов перед глазами. Он вдруг почувствовал, как к горлу подступает не то смех, не то желчь — горький, противный ком. А поможет ли ему вообще Руслан? Это был не тот вопрос, который хочется задавать себе в подобные моменты. Между ними не было ни клятв ни обещаний. Только какая-то странная, кривая связь, которую Данила сам до конца не понимал. Должник и тот, кому должны. И что из этого следует? Что Руслан теперь обязан его спасать? Что у них есть какой-то негласный уговор? Нет. Не было у них никакого уговора. Они друг другу — никто. Просто два человека, которых свела вместе какая-то тёмная, непонятная история. Один из них мог убить другого, но не стал. А теперь, возможно, убьёт кто-то третий, и что тогда? Будет ли Руслану не всё равно? Смех вышел тихим, сиплым, даже не смех, а какой-то надломленный выдох, больше похожий на всхлип. Он прозвучал странно в этой мёртвой тишине, ударился о голые стены и рассыпался, не оставив эха. Рыжеволосый замер, сам удивившись этому звуку, сорвавшемуся с губ. Почему он вообще думает о Руслане в такой момент? Ведь Руслан — это тот человек, которого он ненавидел. Ненавидел долго, упрямо, со всем пылом, на который был способен. За всё: за своё сломанное прошлое, за страх, который тот ему внушал, за то, что он появился в его жизни и перевернул её. А сейчас, сейчас он лежит в подвале, прикованный к трубе, и думает о нём. И не просто думает — надеется. Надеется, что Руслан придёт. Что он каким-то неведомым образом узнает, где Данила, и вытащит его отсюда. Это было настолько абсурдно, настолько противоестественно всему, что Кашин о себе знал, что ему снова захотелось засмеяться. Но на этот раз смех застрял где-то в горле, так и не вырвавшись наружу. Почему он надеется на того, кого так старательно ненавидел? Почему из всех людей на свете именно лицо Руслана, с вечным прищуром тёмных глаз, всплывает в голове, когда становится по-настоящему страшно?  Может, всё проще, чем кажется, и ненависть эта давно уже не была ненавистью? Может, она просто стала удобным прикрытием, ширмой, за которую парень прятал что-то другое, то, что не хотел признавать? Или, может, он просто цепляется за последнюю соломинку, и шатен — единственный, кто хоть как-то подходит на роль спасителя, потому что больше у Данилы никого нет? От этих мыслей стало ещё хуже. Данила сжал зубы, пережидая спазм. Он не знал, что было бы страшнее: осознать, что Руслан ему небезразличен, или осознать, что ему просто не к кому больше обратиться.  Оба варианта были отвратительны каждый по-своему. Голубоглазый уставился в тусклую лампочку под потолком, чувствуя, как внутри медленно, ворочается что-то, чему он явно боялся.  Он ненавидел Руслана. Но сейчас, в этом подвале, он отдал бы всё что угодно, лишь бы услышать звук его шагов за дверью. Данила не успел додумать. Где-то за пределами комнаты раздался звук. Сперва тихий, почти неразличимый скрежет, какой издаёт металлическая задвижка, когда её сдвигают в сторону.  А потом дверь открылась. Это было слишком резко для того, чтобы сознание успело подготовиться. Голубоглазый вздрогнул всем телом, наручники лязгнули о трубу, а сердце сорвалось в галоп. Страх, который до этого сидел где-то внутри скрученным, сжатым комком, в одну секунду развернулся во всю свою длину и ударил в грудную клетку так, что перехватило дыхание. Всё, о чём думал парень мгновение назад — Руслан, Коля, его собственная глупость, — всё разом отступило на задний план, смытое волной животного, липкого ужаса. Ему вдруг стало всё равно, кто прав, а кто виноват. Ему стало всё равно, знает ли Руслан.  Единственное, что имело значение сейчас — это тяжёлые шаги. Данила вжался спиной в продавленный матрас, чувствуя, как холод от пола поднимается сквозь трухлявую вату и впивается в позвоночник. Он перестал дышать. Всё его естество сжалось до размеров одной-единственной точки, замершей в ожидании того, кто сейчас войдёт в круг света. Сначала голубоглазый увидел только размытый силуэт. Лампочка под потолком качнулась от сквозняка, и свет нервно заметался по стенам, не давая толком разглядеть вошедшего. Данила прищурился, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Фигура остановилась у самого края освещённого круга, будто специально выдерживала паузу, давая напряжение сгуститься до предела. А потом он шагнул вперёд. Парень. Совсем молодой, по крайне на вид выглядел ровесником Данилы может чуть старше. Светловолосый, с гладко зачёсанными волосами, которые в тусклом свете лампочки отливали холодной платиной. Ни одна прядь не выбивалась из укладки. Черты лица были слишком правильными, почти кукольными: прямой нос, чётко очерченные скулы, светлые брови, изогнутые ровно настолько, чтобы выглядеть надменно. Кожа чистая, без единого изъяна, будто фарфоровая. Одет он был не в подвальный хлам, а в дорогие, хорошо сидящие вещи, которые смотрелись здесь, среди плесени и кирпичной крошки, до жути неуместно. Данила разглядывал его лицо, и внутри, поверх страха, начал медленно подниматься другой, совсем неожиданный отклик.  Отвращение. Парень был слишком... вылизанный. Слишком искусственный. Как картинка из журнала, которую слишком долго ретушировали, пока она не перестала быть похожей на живого человека. Всё в нём было правильным, но именно эта правильность и вызывала у рыжеволосого глухое, поднимающееся откуда-то изнутри омерзение. Так бывает, когда смотришь на что-то, что притворяется красивым, а на самом деле — пустое, мёртвое внутри. И двигался он тоже... слишком. Слишком плавно и самоуверенно. Он подошёл ближе, не спеша, засунув руки в карманы брюк, и остановился прямо над Данилой, глядя на него сверху вниз. Во взгляде не было ни злобы, ни любопытства — только холодное, оценивающее равнодушие. Так смотрят на подопытного зверька в клетке. Или, что хуже, на предмет, который можно разобрать, изучить, а потом и выбросить. Теперь Кашина мутило не от химии, а от присутствия этого человека. Он снова скользнул взглядом по светлым волосам, по надменному развороту плеч, по тому, как парень чуть вздёрнул подбородок, разглядывая свою добычу,  и вдруг неожиданно для самого себя подумал: павлин. Вылитый павлин. Напыщенный, холёный, с идеальными пёрышками и пустыми глазами. Красивая, бесполезная птица, которая только и умеет, что распускать хвост перед теми, кто слабее. И в этот момент, совсем некстати, Данила чуть усмехнулся. Губы дрогнули сами собой, хотя внутри всё ещё было холодно и жутко.  Ведь он уже слышал из уст Руслана это сравнение, но до этого не знал что оно было адресовано… Евгению? Тишина затягивалась. Парень продолжал разглядывать голубоглазого, с тем же ленивым, оценивающим прищуром, каким смотрят на неудачную покупку. А потом его аккуратно очерченные губы раздвинулись в лёгкой, почти светской улыбке. И он заговорил. — Знаешь, когда мне начали докладывать, что у Руслана появилась домашняя зверюшка, я, честно говоря, не верил. Думал — сплетни. Ну, знаешь, как бывает: люди много болтают, особенно про таких, как он. — Он небрежно повёл плечом, будто отметая чьи-то глупые домыслы. — Я думал, Руслан не из тех, кто заводит питомцев. А тут... Голос у него был под стать внешности: ровный, поставленный, с лёгкой хрипотцой, которую он явно считал обаятельной. Но Данилу передёрнуло от этой интонации. Евгений склонил голову набок, движение тоже какое-то слишком плавное и отрепетированное.  Светловолосый замолчал, и его улыбка стала шире. Тонкие губы растянулись, обнажив ровные, слишком белые зубы, и младший вдруг ощутил, как внутри что-то дёрнулось, не страх, а уже чистая, концентрированная ненависть. «Домашняя зверюшка». «Питомец». Евгений произносил эти слова легко, даже с какой-то ленцой, будто они были совершенно естественны. Будто Данила и правда не человек, а так, забавный аксессуар, которого Руслан где-то подобрал. — А оно вон как, — продолжил Евгений, снова скользнув взглядом по его лицу и прикованным рукам.  Он растягивал слова. Пробовал их на вкус, как леденец. И с каждым его слогом Кашин чувствовал, как кровь приливает к щекам от бессильной ярости. Этот павлин говорил с ним так, будто делал великое одолжение. Будто спустился с небес на грязный подвальный пол исключительно из любопытства — посмотреть, что там за зверёк завёлся у человека, которого он, Евгений, очевидно, считал достойным противником. Евгений наклонился, сократив расстояние между ними до нескольких сантиметров, и вдруг, резко, без предупреждения, схватил Данилу за подбородок. Пальцы у него оказались тонкие, длинные, но хватка была жёсткой, почти клешневой. Холодные кончики впились в кожу чуть ниже скул, заставляя младшего замереть. Это было не просто прикосновение — это был жест обладания, человека, который привык трогать других без спроса. Который считает, что имеет право. Евгений сжал подбородок сильнее, разворачивая лицо Данилы к свету, туда, где болталась под потолком голая лампочка, и принялся рассматривать. Медленно и придирчиво. Как рассматривают товар, в котором не уверены. Данила почувствовал, как страх и омерзение отступили куда-то на второй план, перекрытой волной почти животного, инстинктивного отвращения. Ему было противно физически от этих пальцев на своём лице, от того, с какой хозяйский уверенностью они держали его, не давая отвернуться. От того, что Евгений смотрел на него сверху вниз с лёгкой, едва заметной гримасой, то ли недоумения, то ли пренебрежения, как будто не мог понять, что Руслан вообще в нём нашёл. Данила дёрнул головой. Попытался вырваться, но пальцы сжались только крепче, а короткие ногти неприятно вдавились в кожу. Не до крови, но до лёгкой, предупреждающей боли. — Правда я думал, что у него вкус получше, — обронил Евгений почти задумчиво слишком сильно наклоняясь к лицу младшего. — Хотя... может, ты просто на любителя. И тогда Данила плюнул. Он сам не понял, как это вышло. Тело среагировало раньше разума. Короткий, хлёсткий плевок сорвался с губ и прилетел ровно в это отвратительное, самодовольное лицо, в аккурат на скулу, чуть ниже светлой брови. Слюна растеклась по фарфоровой коже, и Данила увидел, как Евгений замер. На секунду его надменная, выверенная до мелочей маска треснула, и под ней мелькнуло что-то совершенно другое чего младший не мог разобрать. Голубоглазый рванулся ещё раз, теперь изо всех сил, не жалея запястий. Наручники впились в содранную кожу, простреливая болью до самого локтя, но ему было плевать. Он вырвал подбородок из ослабевших пальцев и с силой откинул голову назад, к трубе, подальше от этого прикосновения, которое до сих пор жгло кожу, будто кислота. — Ах ты... — начал Евгений, но осёкся. Медленно, почти брезгливо стёр с лица слюну тыльной стороной ладони. Его светлые глаза потемнели. Но Данила его уже не слушал. Он смотрел на Евгения снизу вверх, губы разбиты в кривую, горькую усмешку, дыхание сбитое, грязные волосы прилипли ко лбу, — и в его взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни того затравленного ожидания, которое видели здесь до него. Кашин смотрел на светловолосого так, как будто это не он, Данила, был прикован к трубе и лежал на грязном матрасе,был пойман, заперт и разложен по винтикам. А наоборот. Как будто это Евгений был жалок. Как будто это он был грязен,  не снаружи, а изнутри, насквозь, до самой сердцевины, куда не дотянуться никакими дорогими костюмами.  Как будто это он был здесь пленником собственной пустоты, мелочности и напыщенной никчёмности. Данила облизал пересохшие, потрескавшиеся губы и медленно, почти лениво, так, что каждое слово падало, как капля яда, — произнёс: — Думаешь меня какими то слухами задеть? — голос был сиплым, сорванным, но ровным. — Не выйдет. Я тоже много про тебя что знаю, только это уже настоящая правда.  Евгений замер. А Данила продолжал. Медленно, раздельно, глядя прямо в светлые, внезапно потемневшие глаза напротив. — Ты ведь сам ложился под Руслана, да? Ложился, старался. Пытался стать для него хотя бы телом, потому что большего у тебя просто нет. И что? Не взял? — Он склонил голову набок, копируя жест самого Евгения минуту назад, и криво улыбнулся. — Даже как вещь не пригодился? Он не успел сказать больше ничего. Удар пришёлся сбоку, неожиданно сильный для таких холёных, ухоженных рук. Костяшки врезались в скулу, и голова Данилы мотнулась в сторону, ударившись затылком о чугунную трубу. Перед глазами вспыхнуло белым, в ушах зазвенело. Он не сразу понял, что произошло — только почувствовал, как по щеке стекает что-то горячее и липкое. Кровь. Из рассечённой скулы. — Паскуда, — голос светловолосого изменился. Из лениво-снисходительного он стал другим — тихим, свистящим, полным такого концентрированного яда, что, казалось, он разъедал воздух. Он не остановился. Второй удар — в живот, под рёбра, туда, где кончался край матраса. Младший согнулся насколько позволяли наручники, захрипел, пытаясь втянуть воздух, но лёгкие будто склеились. Боль была острой, выворачивающей наизнанку, и на мгновение он перестал видеть вообще что-либо, кроме цветных пятен перед глазами. — Ты правда думаешь, что ты для него что-то значишь? — Евгений схватил его за волосы, рывком задирая голову вверх, заставляя смотреть себе в лицо. Пальцы скрутили пряди жёстко, до боли в корнях. Данила зашипел, но не отвёл глаз. — Ты — просто дырка, которую он трахает. Ничего больше. Ты думаешь, ты первый? Или что Руслан до тебя никого не мял? Очнись. Он отпустил волосы и резко, почти брезгливо толкнул рыжеволосого обратно на матрас. Тот упал навзничь, звякнув цепью, и остался лежать, тяжело дыша. Губа была разбита, во рту стоял солёный вкус крови, в ушах шумело. А Евгений наклонился ближе — почти к самому уху, понижая голос до интимного, доверительного шёпота, от которого по коже побежали мурашки совсем другого рода. Мерзкие, липкие, как чужие пальцы. — Как только ему наскучит тебя трахать, он тебя выбросит. Как выбросил всех остальных. Просто поставит на место, и забудет. Потому что ты временное тело. Ты думаешь, он сейчас рыщет по городу, ищет тебя? — парень тихо и гадко рассмеялся прямо в ухо. — Да он, скорее всего, ещё даже не заметил, что ты пропал. А когда заметит — решит, что оно и к лучшему. Данилу передёрнуло. От слов и этого тона, каким говорят о чём-то грязном, но тщательно скрываемом. Противно было до скрежета зубов. Он через боль в затекшей шее повернул голову —и посмотрел Евгению прямо в глаза. С разбитой губы сорвалось даже не слово, а какой-то сиплый, презрительный выдох. — Если ты сам ложился под Руслана, это не значит, что я такой же. Улыбка на тонких губах светловолосого чуть дрогнула, но не исчезла, наоборот, стала гаже и какой-то почти сочувственной. Так улыбаются взрослые, когда ребёнок говорит глупость, в которую сам искренне верит. — Даже если это правда и если он действительно тебя не трогал... — Евгений чуть наклонил голову, и в светлых глазах блеснуло что-то холодное. — Это вообще ничего не меняет, потому что Руслан, не тот человек, который держит рядом кого-то просто из симпатии или даже из жалости. — Павлин усмехнулся. — То, что он тебя пока не трахает, не значит, что не будет. Может, он просто ждёт, пока ты сам попросишь. Это забавнее. Я бы на его месте так и сделал. — Он замолчал, давая словам осесть. — Но ты всё равно для него пустое место. Данила лежал неподвижно. Кровь из разбитой губы стекала по подбородку, капала на серую ткань матраса, оставляя тёмные, быстро впитывающиеся пятна. Боль пульсировала в скуле, в рёбрах, в вывернутых запястьях, но он медленно, через силу, растянул разбитые губы в болезненной, но настоящей ухмылке.  — Тогда зачем этот твой дешёвый театр с запугиванием, если я ничего для него не значу? — А ты сообразительнее, чем кажешься, зверёныш. — Произнёс светловолосый, засовывая руки в карманы и делая шаг обратно. — Говорят, что он тебя даже в собственном доме закрыл. — Евгений медленно обошёл матрас, и Данила кожей чувствовал его взгляд. — И это, знаешь... очень удобно. Потому что если он пока не успел с тобой наиграться, значит, за тебя можно многое получить. Он остановился ровно напротив, заслонив собой лампочку, и теперь его лицо оказалось в тени, только контур светлых волос слабо подсвечивался. — Мне нужны центровые пути, — сказал он ровно, без прежней ленцы. — И порт. Полностью. Все перевозки, все маршруты, всё, что Руслан держит под собой. И пока ты ему нужен, он отдаст что угодно. Данила слушал, и внутри медленно разрастался холод.  Он был разменной монетой. Не просто жертвой чьей-то личной неприязни, а инструментом. Рычагом. Тем, чем можно давить на Руслана, пока тот не выполнит условия. А что будет потом, когда порт и пути перейдут в руки Евгения? Когда Данила перестанет быть нужен? Ответа не требовалось. Ответ читался в спокойных, холодных глазах напротив. — Вот видишь, — парень чуть склонил голову, разглядывая его почти с интересом, — ты сам всё понял. Ты — ключ, а ключи после использования обычно выбрасывают. Если, конечно, Руслан не начнёт торговаться раньше. А он начнёт. В разбитых губах снова змеилась та самая кривая, горькая усмешка, которая, кажется, уже начинала выводить светловолосого из себя. — Ты же не просто так так стараешься. — прохрипел младший. — Не ради порта или путей. Ты просто не можешь смириться, что Руслан даже смотреть в твою сторону не захотел. А ты ведь перед ним, наверное, на цыпочках плясал, да? А теперь стоишь тут, передо мной, и доказываешь, какой ты важный и страшный. Только доказываешь-то ты не мне, а себе. Евгений резко развернулся, сделал шаг обратно к матрасу, и Данила увидел, как дёрнулся его кадык и как потемнели светлые глаза. Рука Евгения взметнулась вверх. Голубоглазый успел заметить, как в тусклом свете лампочки блеснули побелевшие костяшки и перекосилось лицо, утратив последние остатки холёной сдержанности. Удар должен был быть страшным не таким как минуту ранее. Но он не долетел. Где-то в кармане брюк светловолосого завибрировал телефон. Мелодия была тихой, почти безобидной, какой-то стандартный рингтон, резанувший тишину подвала своей обыденной, деловой неуместностью. Евгений замер с занесённой рукой. Дёрнул кадыком и длинно выдохнул сквозь зубы, с присвистом, как спускают пар из котла. Ярость всё ещё кипела в светлых глазах, но рука медленно опустилась. Он вытащил телефон и взглянул на экран.  — Да, — произнёс он в трубку, отворачиваясь от Данилы. Голос снова стал ровным, почти спокойным. — Говори. Кашин остался лежать, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то у самого горла, рёбра болели, а в ушах шумело. Ему только что случайно повезло, потому что ещё секунда, и этот удар мог сломать что угодно.  Но удача была слишком горькой, чтобы радоваться. Старший слушал молча, лишь изредка бросая короткие «да» и «понял». Данила не мог разобрать слов на том конце провода, только глухое, неразборчивое бормотание, пробивающееся сквозь шум в его собственной голове. Но он видел лицо Евгения. И этого было достаточно. Потому что Павлин вдруг повернулся к нему. Медленно, развернулся всем корпусом, не отрывая телефона от уха, и уставился прямо на рыжеволосого. Светлые глаза, ещё минуту назад полные ярости, теперь блестели иначе. В них появилось что-то новое — предвкушение. Тихое и смакующее, как у кота, который уже подцепил мышь когтями и теперь просто ждёт, когда та перестанет дёргаться. И он улыбался. Улыбка была не лениво-снисходительной как прежде, а откровенно, почти непристойно гадкой. Тонкие губы растягивались всё шире и шире по мере того, как голос в трубке что-то докладывал, и Данила чувствовал, как от этой улыбки по спине, прямо сквозь холод матраса, ползёт липкий, противный озноб. — Отлично, — произнёс парень в трубку, не сводя глаз с Данилы. Голос стал мягче, почти мурлыкающим. — Тогда приезжай.  — Так ты, оказывается, только прикидывался тупым, — протянул Евгений, убирая телефон в карман. Данила нахмурился. Он не понимал. Совершенно не понимал, о чём говорит этот павлин. Что за звонок? Кто должен прийти? Что такого весёлого случилось, что Евгений теперь смотрел на него, как на праздничный торт, который вот-вот разрежут? — Чё? — Данила попытался приподняться на локтях, насколько позволяли наручники, но цепь натянулась, и боль в запястьях заставила его замереть. — Скоро ты всё узнаешь. А потом посмотрим, что от тебя останется. — Евгений вдруг развернулся и неспешно направился к двери. Шаги его гулко разносились по подвалу, а голос, брошенный через плечо, звучал почти небрежно. — Скоро у тебя будут гости. Поэтому лежи и молча жди. У тебя это, кстати, неплохо получается. Природный талант. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов и голубоглазый остался один. Данила прикрыл глаза. Холод матраса поднимался сквозь трухлявую вату и впитывался в избитое тело. Где-то в глубине стен капала вода. Кашин лежал и слушал эту капель, пытаясь убедить себя, что ещё не всё потеряно. Что он что-нибудь придумает. Что Руслан... Он оборвал мысль на полуслове. Не сейчас. Сейчас нужно было просто не сломаться раньше времени.  Но тело не спрашивало. Оно больше не слушалось, ни уговоров, ни приказов, ни той упрямой, отчаянной злости, которая ещё недавно держала его на плаву. Адреналин схлынул, оставив после себя только пустоту и боль во всём теле. Данила попытался заставить себя думать. Нужно было что-то решать, как-то выбираться, но мысли расползались, как мокрая бумага. Стоило ухватиться за одну и она тут же рассыпалась, смытая новой волной слабости. Слишком много всего случилось и слишком жестоко. Организм, ещё недавно взвинченный страхом и яростью, теперь требовал только одного — покоя. Он заставил себя открыть глаза. Лампочка под потолком всё так же покачивалась, тени на стенах всё так же дрожали. Он попытался сосредоточиться на них, зацепиться взглядом за что-нибудь реальное, но веки наливались тяжестью, и свет расплывался в мутное, желтоватое пятно. Нельзя спать. Он сам не знал почему, может, из упрямства, может, из смутного, инстинктивного страха, что если он закроет глаза, то уже не проснётся. Или проснётся, но уже не здесь.

***

Резкий звук, ворвавшийся в тишину, как нож, заставил Данилу вздрогнуть и распахнуть глаза. Сон слетел мгновенно, смытый волной адреналина. Сердце заколотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Он заморгал, пытаясь сфокусироваться, и свет лампочки резанул по глазам. Сколько он проспал? Час? Два? Сутки? Он не знал. Время здесь не существовало — оно просто остановилось, спрессовалось в одну бесконечную, тусклую минуту. В комнате кто-то был. Данила прищурился, прогоняя остатки мутной пелены, и медленно повернул голову. Сначала он увидел Евгения, тот стоял чуть поодаль, у стены, всё с той же гадкой, торжествующей улыбкой на тонких губах. А потом младший перевёл взгляд на второго человека. Того, кто стоял прямо перед матрасом, глядя на него сверху вниз. Слава. На мгновение парню показалось, что он ещё спит. Что это какой-то дурацкий, лихорадочный бред. Потому что этого просто не могло быть.  — О, очнулся, — протянул темноволосый. — А я уж думал, что переусердствовал и ты коньки отбросишь до моего прихода. Ну что, — Парень присел на корточки перед матрасом, и его лицо оказалось совсем близко, — расскажешь, куда Руслан поставки перенаправил?   Данила смотрел на него и не понимал. Сознание, ещё толком не выбравшееся из липкого, тяжёлого сна, отказывалось складывать слова в осмысленную картину. Какие поставки? Он понятия не имел, о чём говорит этот упырь. Шатен никогда не посвящал его в такие вещи. Но сама ситуация — этот подвал, наручники, два чужих лица, глядящих на него с одинаковым самодовольным превосходством, всё это не требовало понимания деталей. Достаточно было одного: он в руках людей, которым что-то от него нужно. Что-то, чего он не знает. — Я не обязан перед тобой отчитываться, мразь… Кулак прилетел сбоку точно в скулу, туда, где уже красовался синяк от предыдущего удара. Голова голубоглазого мотнулась в сторону, перед глазами взорвались цветные пятна, а боль прострелила череп, как разряд тока. Он захрипел, закусив губу изнутри, и почувствовал, как по подбородку снова потекло тёплое. Слава не дал ему опомниться. Пальцы с коротко остриженными ногтями, вцепились в волосы у самых корней и рванули голову вверх. Данила зашипел, чувствуя, как кожа на затылке натянулась, а из глаз брызнули искры боли. Старший держал крепко, по-хозяйски, наматывая пряди на кулак, и заставлял смотреть себе в лицо. «Да какого хуя они имеют права меня трогать?» — Каково тебе, а? — голос его стал тише, и от этого ещё омерзительнее. Слова лились, как грязь, медленно и густо. — Каково мужику ноги раздвигать? Ты же вроде пацан нормальный был. А теперь что? Лежишь под ним, скулишь, как сучка? Привык уже небось. Понравилось. Говорят, Руслан грубый. Но ты, видать, терпеливый. «Почему эти озабоченные ублюдки так в этом уверены?» Данила перестал слышать слова как смысл, они превратились в один сплошной, отвратительный гул, бьющий по нервам, заставляющий кровь кипеть где-то глубоко внутри, под слоем холода, под слоем боли и бессилия. Но внутри этого бессилия, на самом дне, вдруг вспыхнула звериная ярость. — Может, тебя тоже попробовать? — Слава наклонился ближе, его губы растянулись в сальной ухмылке. — Вдруг и мне понравится? Если ты уже разработан... Данила рванулся. Одним диким, отчаянным движением, в которое вложил все оставшиеся силы. Он выдрал голову из хватки, оставив клок волос в чужом кулаке, и, используя единственное оружие, которое у него оставалось, со всей дури врезал этой мрази лбом в нос. Хруст. Звук был мокрым, тошнотворным, хрящ лопнул под ударом, и фонтан крови на пол. Тот отшатнулся, взвыв от боли, и схватился за лицо обеими руками. Между пальцев тут же потекло красное, обильно, заливая подбородок и шею. Данила смотрел на него, тяжело дыша. Лоб горел от удара, перед глазами всё плыло, но на разбитых губах расцветала кривая, горькая усмешка. Она далась ему с трудом, каждое движение лица отзывалось болью, но он всё равно улыбался. Потому что кровь на лице Славы была лучшим, что он видел за всё время в этом проклятом подвале. — Ах ты, сука рыжая... — прохрипел темноволосый, отнимая руки от лица. Кровь заливала ему губы, подбородок и капала на воротник тёмными, быстро расползающимися пятнами. — Ты... ты труп. Он резко выпрямился и сунул руку за пояс. Голубоглазый увидел движение. Слишком знакомое, чтобы не понять. Сердце пропустило удар. Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в холодную, липкую пустоту. Пистолет. Слава вытащил его одним движением — короткий, чёрный, страшно настоящий. Затвор лязгнул, и дуло уставилось младшему прямо в лицо. В дрожащий, мутный от боли и усталости взгляд. Данила перестал дышать. Он смотрел в чёрный зрачок ствола и чувствовал, как всё разом сжалось в одну-единственную, тонкую, звенящую точку. Вот так? Вот так всё закончится? Не от удара, не от голода, не от того, что Руслан не придёт, а просто потому, что какая-та крыса не сдержал злость? Он хотел что-то сказать, может, выплюнуть напоследок ещё одно гадкое слово, но голос не слушался. Горло перехватило. — Слава! Голос Евгения разрезал тишину, как лезвие. Евгений отлепился от стены и в два шага оказался рядом. Схватил Славу за запястье, туда, где рука сжимала пистолет, и резко отвёл дуло в сторону. — Убери, — произнёс он тихо, но так, что даже у Данилы по спине пробежал холодок. — Я сказал — убери. — Он мне нос сломал! — рявкнул парень, пытаясь вырвать руку. Кровь капала с его подбородка на пол, а лицо перекосилось от боли и бешенства. — Я его сейчас прямо здесь... — Если ты его сейчас убьёшь, — светловолосый, чеканя каждое слово, — то ты не получишь ничего. Ни поставок, ни путей, ни денег. Потому что если мы договоримся с Русланом и передадим ему почти мёртвое тело, он не станет торговаться. Слава замер. Тяжело дышал, глядя то на Евгения, то на Данилу. Пистолет в его руке всё ещё был направлен в пол, но палец лежал на спусковом крючке. — Мы договаривались, — продолжил Евгений, отпуская его запястье и поправляя манжет кофты. — Бить — да. Ломать — да. Пугать — сколько угодно. Но не убивать. Пока Руслан не отдаст то, что нам нужно. А когда отдаст... Он посмотрел на Кашина долгим, оценивающим взглядом. Тем самым, каким смотрят на вещь, которая пока полезна, но скоро станет ненужной. — ...тогда делай что хочешь. А пока — убери ствол. Повисла тишина. Темноволосый несколько секунд смотрел на Евгения с перекошенным, кровоточащим лицом, потом сплюнул кровь на пол и резко, со злостью, сунул пистолет обратно за пояс. — Ладно, — процедил он, отходя на шаг. — Но если он ещё раз... — Не будет, — оборвал его Евгений, и его губы тронула прежняя гадкая улыбка. — Он же не дурак.

***

Данила не знал сколько это продолжалось Время перестало существовать. Оно больше не делилось на минуты и часы,  только на промежутки между ударами. На короткие, судорожные вдохи между вспышками боли. На глухие, мокрые звуки, которые издавало его собственное тело, когда кулак или ботинок врезались в него снова и снова. Он не знал, что им нужно. Спрашивали, опять про поставки, про маршруты, про какие-то договорённости, о которых он слышал впервые в жизни.  Данила пытался отвечать, сначала зло, потом просто устало, а потом почти умоляюще, что он ничего не знает, что Руслан ему не докладывал, что он просто не в курсе.  Ему не верили. Или верили, но это ничего не меняло. Они просто продолжали. В какой-то момент он перестал понимать, за что бьют. Может, уже просто так. Может, из злости или потому что Слава до сих пор не простил сломанный нос и теперь отыгрывался за всё сразу. Боль стала везде. Она заполнила его целиком, как вода заполняет треснувший сосуд. Удары приходили со всех сторон: в рёбра, в живот, по ногам, по плечам. Один раз — в почку, и тогда Данила закричал. Он сам не узнал свой сорванный голос. Крик, вырвавшийся не из горла даже, а откуда-то изнутри, из того места, где кончается терпение и начинается чистая, беспомощная мука. Потом его схватили за запястья. Он не сразу понял, что происходит. Металлический лязг. Наручники расстегнулись. Руки, затёкшие до полного онемения, безвольно упали вниз. Младший попытался пошевелить пальцами, но не смог. Кровь хлынула обратно, и это было почти так же больно, как сам удар: тысячи мелких иголок вонзились в ладони, в предплечья и в  плечи. Но бить не перестали. Он лежал на матрасе, теперь уже не прикованный, а просто брошенный, а удары всё сыпались. В голове что-то гудело, перед глазами плыли тёмные, багровые пятна. Он уже почти не чувствовал отдельных ударов — боль слилась в один сплошной, пульсирующий гул, как гул трансформаторной будки. Он слышал голоса, они доносились будто сквозь толщу воды: далёкие, искажённые и лишённые смысла. — ...может, хватит? Он уже не соображает... — …он просто его прикрывает… Данила перестал понимать слова. Мысли расползались, рвались, не желали собираться во что-то осмысленное. Но одна, единственная, билась в голове не погасая, не ослабевая, пробиваясь сквозь боль и шум в ушах. Руслан. Он не знал, почему.  Почему не дом. Не тёплая кухня, где он сидел всего сутки назад. Не собственное прошлое, не мама, не старые друзья. Почему из всех людей на свете именно этот человек — жёсткий, закрытый, чужой вбился в сознание, как гвоздь в стену, и не желал уходить. Очередной удар прилетел в бок. Данила дёрнулся, захрипел, сплюнул что-то тёплое и солёное на матрас. Перед глазами всё расплывалось, но сквозь багровую муть он всё равно видел Руслана.  И вдруг — сквозь боль, сквозь гул в ушах, сквозь мутную, липкую пелену, застилавшую сознание, пришло почти оглушительное в своей очевидности. понимание. Руслан не такой. Данила всегда считал его таким же. Всегда ставил в один ряд — с этими, с теми, кто пользуется, ломает, выбрасывает. Он ненавидел его за это. За то, что шатен, как ему казалось, был из той же породы, что и все остальные: холодный, расчётливый, держащий людей при себе только ради выгоды. Ему казалось, что Тушенцов, просто ещё один хищник. Но теперь, лёжа на грязном матрасе под ударами двух ублюдков, он вдруг понял: нет. Руслан никогда бы не стал делать так. Не стал бы бить лежачего. Не стал бы унижать ради удовольствия. Ему это было не нужно. Не потому что он был добрым, а  потому что он был другим.  Он мог убить — но не унизить перед смертью. Данила смотрел в пустоту перед собой и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Его упрямое нежелание видеть разницу трещало по швам. Руслан не был героем. Он не был хорошим человеком. Но он был другим. Он не был таким, как эти. И Данила, сам того не замечая, всегда это знал. Просто не хотел признавать. Потому что признать — значило бы перестать ненавидеть. А ненависть была удобной, она защищала и не давала приблизиться слишком близко. — Руслан... — прошептал он одними губами, сам не слыша своего голоса. Имя сорвалось с разбитых губ не как мольба, а как признание. Как запоздалое, горькое осознание того, что всё это время он ошибался. Новый удар обрушился на плечо, но Данила почти не заметил. Он закрыл глаза и позволил себе думать о человеке, которого только что, лёжа в этом проклятом подвале, перестал ненавидеть. И от этого было страшно. Потому что теперь терять было что-то большее, чем жизнь.

***

Удары прекратились внезапно. Рыжеволосый не сразу это понял, тело ещё ждало следующего, мышцы были напряжены, а дыхание сбито. Но тишина затягивалась. Он лежал, уткнувшись лицом в грязный матрас, и слышал только собственный хрип и стук крови в висках. Где-то в стороне Евгений говорил по телефону. Голос его изменился. Ушла ленивая снисходительность и самодовольство. Осталось что-то сухое, напряжённое, почти растерянное. — Что значит — отказался? Данила замер. Сердце, до этого колотившееся где-то в горле, пропустило удар. — Ты уверен? — голос Евгения стал жёстче. — Он точно понял, что это всерьёз? Ты ему объяснил, что мы с ним сделаем, если он не согласится? Пауза. — Понял. — Светловолосый сбросил звонок. Данила лежал, не дыша, и ждал. Он не понимал, ещё не успел понять, но внутри уже всё сжалось в тугой, холодный ком. Слава, стоявший над Данилой, медленно опустил руку, которой только что замахивался для нового удара. — Ты же сказал, у него там чувства, он ради этого щенка на всё пойдёт. Ты же сам говорил! — глухо произнёс Евгений.  — Я думал. — Слава уставился в стену, и на его лице, впервые за всё время проступило что-то, похожее на замешательство. — Я был уверен. А Данила... Данила не верил. Руслан отказался. От всего. От сделки. От него. Он лежал, разбитый, измотанный, пустой, и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо рушится. Та самая надежда, глупая и детская, которую он даже сам не хотел признавать, рассыпалась в пыль. Не придёт. Он был прав. Всё, что он думал о Руслане до этого, было правдой.  Деловые люди не разменивают империи на зверьков.  Руслан выбрал.  И выбрал не его. А потом Слава начал смеяться. Смех был хриплым, недобрым. Он разнёсся по подвалу, отразился от голых стен, и от этого звука у Данилы похолодело внутри. — Отказался, значит, падонок — протянул темноволосый, и его голос стал другим.— Ну, раз отказался... значит, мы можем повеселиться. Голубоглазый не понял. Смысл слов не доходил до его измученного, выжатого досуха сознания. Но когда Слава повернулся к нему и когда их взгляды встретились, Данила увидел. То, что горело в глазах напротив, было страшнее ненависти. — Нет, — прошептал младший. Губы слушались плохо, слово вышло смазанным, едва слышным. — Нет. Он начал отползать. Движения были слабыми, дёргаными, тело не слушалось, мышцы дрожали от перенапряжения, рёбра простреливали болью при каждом движении. Он упирался локтями в пол, волочил себя назад, прочь, куда угодно, и матрас остался где-то в стороне. Пол был холодным, шершавым, он царапал голые предплечья, но Данила не чувствовал. Он отползал, пока спина не упёрлась в стену. Угол. Дальше некуда. Евгений стоял у двери, всё ещё с телефоном в руке, и смотрел в одну точку. Его лицо было неподвижным, застывшим, он всё ещё не мог понять, почему Руслан отказался. Это не укладывалось в его расчёты и в его картинку мира. И пока он стоял так, в ступоре, Слава уже ни на что не обращал внимания. — Давно надо было это сделать, — произнёс он, подходя ближе. — Может если Руслан узнает что сделали с его вещью, то передумает. Он наклонился. Кашин попытался ударить, слабо, почти без сил, но Слава легко перехватил его запястье и прижал к полу. Пальцы вцепились в край кофты и рванули. Ткань затрещала. — Не трогай! — голос Данилы сорвался на крик. Он дёргался, вырывался, бил ногами, но тело было избитым, обессиленным, и Слава только сильнее прижимал его к полу, наваливаясь всем весом. — Убери руки! Убери! Кофта рвалась под чужими пальцами. Треск ткани, шум дыхания, собственное сердце, бьющееся где-то в висках. Данила мотал головой, пытался отстраниться, вжимался спиной в холодную стену, но уйти было некуда. Парень рвал одежду, дышал тяжело, и в его глазах горело то самое, от чего у Данилы внутри всё схлопнулось в ледяную, чёрную пустоту. Он не заметил, как начал плакать. Слёзы потекли сами, размывая перед глазами и без того мутную картинку. Он не хотел. Он держался, сколько мог. Но больше не мог. — Пожалуйста... — вырвалось у него шёпотом, почти неслышно. Он сам не узнал свой голос — такой слабый, такой сломанный. — Пожалуйста, не надо... Он понял, что никто ему не поможет. Эта мысль накрыла его, как последняя удушливая волна. Он зажмурился, вжимаясь в угол, и приготовился к тому, что сейчас произойдёт. К самому страшному. К тому, после чего он уже не будет собой. Дверь распахнулась. Грохот ударил по ушам, тяжёлая, стальная дверь влетела в стену. Данила вздрогнул всем телом, вскинул голову, и сквозь пелену слёз, сквозь кровавую муть увидел... Руслан. В дверном проёме, на фоне тусклого света из коридора, стоял он. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто, которое взметнулось от резкого движения. За его плечом маячили ещё двое: Давид и Коля Но Данила увидел только Руслана. Он увидел, как взгляд кареглазого метнулся по комнате — грязный матрас, кровь на полу, Евгений у стены, Слава, нависший над полураздетым, забитым в угол телом, и как этот взгляд остановился на Даниле. На разорванной кофте, на залитом слезами лице, на трясущихся плечах. Руслан выхватил пистолет. Одно движение и .грохот ударил по ушам, и Слава, не успевший даже обернуться, дёрнулся и рухнул на пол. Кровь брызнула на стену, на пол и на самого Данилу. «Что произошло?» Чужая кровь попала на лицо, на шею, на голые плечи. Данила замер. Всё внутри оборвалось. Он смотрел на дёргающееся и хрипящее тело Славы и не мог вдохнуть. Кровь стекала по щеке, капала на разорванную кофту, и он чувствовал её тепло. — Не двигаться! — голос Давида разрезал воздух. Коля и Давид направили пистолеты на Евгения. Тот даже не дёрнулся. Стоял, подняв руки, и смотрел на Руслана с выражением, в котором смешались страх и непонимание. Но Данила ничего этого не видел. Он смотрел на кровь. На свою грудь. На свои руки.  Кровь везде.  Кровь человека, которого только что убили. Убили прямо перед ним. И этот грохот всё ещё стоял в ушах. Он забился в угол сильнее. Колени подтянулись к груди, плечи вжались в стену. Данила хотел исчезнуть. Раствориться. Провалиться сквозь этот проклятый пол. Руслан пересёк комнату в три шага и опустился перед ним на колени прямо во всю эту кровь. Он сорвал с себя пальто и накинул на плечи. Тяжёлая, тёплая ткань легла поверх разорванной кофты, укутывая, пряча, закрывая от чужих взглядов. Руки легли на плечи, сжали осторожно, почти невесомо. — Дань. Но голубоглазый не слышал. Он смотрел в одну точку, дрожал всем телом и шептал. Одни и те же слова, снова и снова, как молитву, как единственное, что осталось в разбитом, выжженном сознании: — Ты убил его... убил... ты убил... Он не понимал, что говорит. Не понимал, кто перед ним. Только чужая кровь на своей коже и этот выстрел, который всё ещё звучал в ушах. Руслан убил. Руслан пришёл. Руслан... — Это я, — голос пробился сквозь пелену. Тихий и такой знакомый. — Прошу, Дань, скажи что они ничего не сделали.  Но Данила мотал головой и продолжал шептать. Слёзы мешались с кровью, плечи тряслись, и тёплое пальто, пахнущее чужим запахом было единственным, что удерживало его здесь. В этом мире. Среди живых. Тушенцов резко, но осторожно подхватил младшего,  просовывая одну руку под колени, а вторую под спину. Данила даже не понял, что произошло, просто пол вдруг ушёл из-под ног, а тело взорвалось болью. Каждое прикосновение, каждое движение отдавалось где-то глубоко внутри. Он зашипел, задрожал сильнее, и из горла вырвался сдавленный, полузадушенный стон. — Тихо, тихо... — Старший прижал его к груди, и его низкий голос прозвучал где-то над ухом. — Я знаю. Знаю, что больно. Потерпи. Данила не мог терпеть. Он дрожал, как в лихорадке, зубы стучали, и каждая мышца, каждый позвонок кричали о том, как им больно. Он сжимался, пытался стать меньше, пытался уйти от боли, но она была везде. И руки, что держали его, казались такими же грубыми, как те, что били. Такими же чужими. Но запах — горьковатый и терпкий говорил об обратном. Кареглазый тем временем смотрел. Он видел то, чего не видел раньше. То, что скрывало пальто. Синяки и гематомы покрывали тело парня почти сплошным ковром — тёмно-фиолетовые, багровые, желтеющие по краям. Чужие костяшки постарались на каждом сантиметре: плечи, ключицы, рёбра — всё, что виднелось из-под разорванной кофты, было одним сплошным месивом. Лицо Руслана дрогнуло и прижал Данилу крепче,  не больно, но плотно, закутывая в пальто, как в кокон. — Прости, — прошептал он куда-то в рыжие, спутанные волосы. — Прости... — Руслан, — голос Давида прозвучал за спиной. — Что с ним? Шатен не обернулся. Он смотрел только на Данилу. — Заберите Евгения, — бросил он глухо. — Делайте что хотите. Я позже разберусь. — Ты уверен? — Давид шагнул ближе, пытаясь поймать его взгляд. — Руслан, ты сейчас не в том состоянии что… — Я сказал — заберите. Он перевёл взгляд на Данилу,  на то, как тот дрожит, как вжимается в грудь Руслана, как пальцы, скрюченные от боли, слабо цепляются за ткань пальто, и замолчал. Всё было понятно без слов. Он кивнул. Руслан развернулся и пошёл к выходу, прижимая Данилу к себе, как самую хрупкую вещь в мире. Тот дёрнулся от движения, застонал, и кареглазый замедлился. Сбавил шаг. Склонил голову ниже. — Всё, всё, — зашептал он. — Больше никто не тронет. Слышишь? Никто. Рыжеволосый не ответил. Он дрожал, зажмурившись, уткнувшись лицом куда-то в изгиб чужой шеи, и единственное, что он чувствовал, была боль. И этот голос, который теперь не умолкал, повторял что-то, снова и снова, как молитву или обещание. Дальше всё было отрывками. Данила не запомнил, как они вышли из подвала. Только холодный воздух, ударивший в лицо, и снежная крупка, закружившаяся перед глазами. Потом машина. Заднее сидение. Чьи-то руки, которые так и не выпустили его ладонь — держали крепко, сжимая почти до боли, но он не возражал. Потом темнота. Он проваливался в неё несколько раз — резко, как в яму. На несколько секунд или на несколько минут — он не знал. Просто мир вокруг гас, а потом снова включался, но уже в другом месте. В подъезде. В лифте. Чьё-то дыхание над ухом. Чей-то голос говорил: «Почти дома». А потом он открыл глаза, и вокруг был коридор. Свет здесь был тусклым, домашним, совсем не похожим на тот, что остался в подвале. Кашин сидел на обувном пуфике, привалившись к стене плечом, и не понимал, как здесь оказался.  Сон?  Ему всё ещё казалось, что это сон.  Пальто, укутывавшее его, сползло с одного плеча. Он хотел поправить, но рука не слушалась. И тогда он увидел Руслана. Тот стоял перед ним на коленях. Его пальцы, всегда такие твёрдые, такие уверенные, осторожно, почти невесомо стягивали с младшего обувь. Сначала один кроссовок, потом другой. Он делал это медленно, стараясь не причинить боль, и шнурки, намокшие от подвальной сырости, поддавались с трудом. Данила смотрел на него сверху вниз и не узнавал. Тушенцов закончил со шнурками. Отставил аккуратно кроссовки в сторону, а потом поднял глаза. Младший вздрогнул. Глаза Руслана были почти мокрыми. Не плачущими, но влажными, блестящими в тусклом коридорном свете. Красные прожилки по белкам. Припухшие веки, взгляд и вовсе незащищённый, такой, какого Данила никогда раньше не видел. И тогда он, сам не понимая зачем, подался вперёд. Губы столкнулись. Кашин просто впечатался в рот шатена, сжав пальцами ткань его рубашки где-то на плечах, и замер. Разбитые губы саднили, и вкус крови смешивался с солью слёз, но Данила не отстранялся. Он слабо вцепился в плечи Руслана и целовал. Но Руслан не ответил. Данила чувствовал, как всё его тело, только что живое, тёплое, напряжённое, вдруг окаменело. Руки, ещё секунду назад державшие его за спину, застыли на месте. Дыхание, вырывавшееся через нос, остановилось. Даже сердце, Данила слышал его, потому что прижимался слишком близко, пропустило удар и затихло. И тогда Данила отстранился первым. Он не понимал, что происходит. Голова была мутной, мысли путались, и всё, что случилось за последние минуты, слилось в один сплошной, бессвязный поток. Зачем он это сделал? Зачем поцеловал? Зачем ему вообще сейчас кто-то нужен? Он смотрел на Руслана, на его застывшее, бледное лицо, на припухшие глаза, и вдруг почувствовал, как его собственные глаза снова начинают мокнуть. Почему? Откуда опять слёзы? Он ведь только успокоился. Только перестал дрожать. Только начал верить, что всё кончилось.  Почему же внутри опять разрастается эта горячая, горькая, невыносимая пустота? Он сам не заметил, как первая слеза скатилась по щеке, а потом вторая и он уже не мог остановиться. Плечи затряслись, дыхание сорвалось, и из горла вырвался какой-то жалкий, беспомощный всхлип. Он даже не знал, от чего плачет. От боли? От облегчения? Или от того, что Руслан не ответил? Руслан заметил. Поднял голову, всё ещё стоя на коленях, и его лицо дрогнуло. — Даня, — тихо, почти беззвучно. Он схватил младшего за руки, так, чтобы не дать снова провалиться в истерику. Пальцы сомкнулись на запястьях, и Данила почувствовал их тепло.  А потом кареглазый наклонился вперёд и уткнулся лицом в его колени. Это было странно. Неправильно. Человек, который никогда ни перед кем не склонялся, сейчас стоял на коленях и прятал лицо в изодранных джинсах Данилы. — Не надо, — голос его был глухим, сдавленным. — Дань, пожалуйста, не надо сейчас. Ты не понимаешь, что делаешь. — Он поднял голову, и голубоглазый увидел, как блестят его глаза. — Ты в тяжёлом состоянии. Тебе нужен отдых. А я... я не могу. Не могу вот так. Не тогда, когда тебе плохо. Он говорил быстро, сбивчиво, совсем не так, как обычно. Все его слова, всегда выверенные и колкие, теперь рассыпались, как сухой песок. — Мы обязательно обо всём поговорим, но не сейчас. Сейчас — отдых. Ты меня слышишь? — Он сжал его руки крепче, пытаясь поймать взгляд. — Я не имею права. Не могу, понимаешь? Не когда ты едва стоишь на ногах... Он осёкся и снова уткнулся лбом в его колени. Плечи его едва заметно дрогнули, но Данила почувствовал. А потом шатен резко выпрямился и поднялся на ноги. — Всё, пойдём, тебе нужно принять ванну.  Шатен помог младшему подняться, закинул его руку себе на плечо и повёл по коридору. Данила шёл, почти не переставляя ног, тело отказывалось слушаться, каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Но рука Руслана, твёрдо лежавшая на его талии, не давала упасть. Он наливал воду молча. Закатал рукава до локтей, подставил ладонь под струю, проверяя температуру. Слишком горячо. Добавил холодной и снова проверил. Только когда вода стала идеальной, он удовлетворённо выдохнул и поднялся на ноги. — Давай помогу, — тихо вымолвил шатен, протягивая руку голубоглазому. — Тебе будет трудно самому. — Нет. Слово вышло резче, чем Данила хотел. Он дёрнулся, отстраняясь от протянутой руки, и тут же пожалел — рёбра прострелило болью. Но он сжал зубы и повторил: — Я сам. Кареглазый замер. Пальцы, так и не руки  парня, повисли в воздухе. — Дань, ты едва на ногах стоишь. Я не сделаю ничего... я просто помогу. Держать тебя буду, чтобы ты не упал. Ты же понимаешь, что сам не справишься? — Справлюсь. Данила вскинул на него глаза. Взгляд всё ещё был мутным, заплаканным, но в нём зажглось что-то упрямое. Голубоглазый смотрел в пол и ждал, что Руслан будет настаивать. Что скажет что-то в своём духе, но вместо этого шатен молчал. — Хорошо, — наконец вымолвил старший. Он медленно опустил руку, отступил на шаг. Потом ещё на один. Провёл ладонью по лицу, как делал всегда, когда пытался взять себя в руки, и направился к двери. — Я принесу сменную одежду и полотенце. — Он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Если что — я на кухне. Кашин раздевался медленно, потому что каждое движение требовало какого-то нового, незнакомого мужества. Разорванная кофта отправилась на пол. Данила не стал её складывать, просто отбросил в сторону, как вещь, которая больше никогда не понадобится. Джинсы, тяжёлые от сырости, стянул с трудом, они липли к ногам, цеплялись за бесчисленные синяки, и каждая такая заминка отзывалась тупой, ноющей болью. Вода приняла его почти ласково. Она была тёплой, но избитое тело восприняло её как кипяток. Данила замер на полпути, вцепившись пальцами в бортик, и пережидал, пока кожа привыкнет.  Потом, всё же медленно опустился глубже. Ссадины на рёбрах защипало, синяки на плечах заныли громче, но рыжеволосый не остановился. Он погружался в воду, пока она не сомкнулась над ключицами. Он вытянулся во всю длину, положил голову на бортик и закрыл глаза. Тишина. Он устал. Не за сегодня, а за всё время, за все месяцы, что жил с оглядкой, с ненавистью, со страхом. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки под водой. Они казались чужими. Синяки на запястьях, тёмные, почти чёрные расплывались в дрожащем свете, как кляксы. Пальцы чуть подрагивали. Он смотрел на них и не узнавал. Это были не его руки. Противно. Противно от всего, что случилось. От того, что он позволил этому случиться. От того, что оказался слабым. От того, что его тело теперь не его, а чьё-то, что в него вписали свою боль, свою злобу и свои следы. От того, что он лежит здесь, в тёплой воде, в безопасности, а внутри — пусто. Ни радости от спасения. Ни благодарности. Только пустота. Он соскользнул ниже. Вода сомкнулась над подбородком, над губами и носом. Он не заметил, как это произошло. Просто тело само сползло, поддавшись тяжести, или это он сам, неосознанно, позволил ему сползти. Вода обняла лицо, как тёплая ладонь. Волосы поплыли вокруг головы, касаясь щёк, и это было почти ласково. Почти как в детстве, когда он так же лежал в ванне и представлял, что умеет дышать под водой. Воздух в лёгких ещё был. Но Данила не двигался. Он лежал под водой, глядя сквозь сомкнутые веки в темноту, и думал. Вот так, наверное, всё и заканчивается. Не страшно и больно, как он думал. Просто перестаёшь бороться. Просто даёшь себе уйти. И никто не виноват, только ты сам, только твоя усталость, только твоё нежелание дышать дальше. Он думал о Руслане. О том, что тот сейчас на кухне, наверное, заварил чай, разложил мази и бинты и ждёт. Ждёт, когда Данила выйдет, вытрется, позволит о себе позаботиться.  А он лежит здесь, под водой, и не хочет. Лёгкие начало жечь. Сперва легко, как будто кто-то надавил на грудь ладонью. Потом сильнее. Тело требовало вдоха, грудная клетка дёргалась, но голубоглазый не поддавался. Он думал: ещё немного. Ещё чуть-чуть. И всё кончится. И не надо будет выходить из ванной. Не надо будет смотреть Руслану в глаза и видеть там жалость.  Не надо будет жить с тем, что случилось. И знаете... умирать, действительно, было не так страшно, как он думал. Совсем не страшно. Страшно было — жить. Страшно было вынырнуть и снова оказаться в мире, где есть боль, и страх, и чужие руки. А так — темнота, тишина и тепло. Почти как вернуться домой, как уснуть после долгого, выматывающего дня и знать, что завтра не наступит. Сознание начало тускнеть. Краски перед закрытыми глазами поблёкли, звук собственного сердца в ушах стал глуше и дальше. Данила переставал чувствовать боль. Она уходила, впервые за всё время, и это было таким облегчением, что он чуть не улыбнулся под водой. «Вот и всё», — мелькнуло где-то на самом краю затухающего сознания. Он выдохнул последние остатки воздуха, и вода чуть колыхнулась над его лицом. А потом — шум. Где-то далеко. Глухой, искажённый, как будто доносился сквозь толстый слой воды. Данила не разобрал слов, только грохот и плеск. Ему показалось? Или нет? Сознание уже не могло отличить правду от вымысла. Оно балансировало на самой грани, там, где реальность становится зыбкой, как отражение в воде, и любое движение стирает картинку. Чьи-то руки. Парень почувствовал их не сразу. Сперва было просто ощущение движения, его тело куда-то тянули, и вода сопротивлялась, не желая отпускать. А потом — тепло. Чужое тепло, резкое, почти обжигающее после ровного, всё принимающего тепла воды. Пальцы вцепились в плечи, в спину, в мокрые волосы. Рыжеволосый не понимал, правда ли это. Может, это тело само, вопреки его воле, выбросило его на поверхность, такое бывает, он слышал. Может, это мозг, уже умирающий, уже захлёбывающийся, рисовал ему последнюю, утешительную картинку перед тем, как погаснуть навсегда. Может, никаких рук не было. Может, он их придумал. Может, он всё ещё там, под водой, и всё это — только последняя вспышка гаснущего сознания. Но почему тогда так больно? Почему острый воздух, как стекло режет горло? Почему вода выплёскивается изо рта, и лёгкие горят, словно в них насыпали углей? Почему он слышит этот голос — снова и снова, пробивающийся сквозь шум воды и стук крови? — ...дыши... дыши, давай... пожалуйста... Голос был до дрожи знакомым знакомым. Но Данила не мог поверить. Потому что если поверить, а потом оказаться всё-таки мёртвым — это будет страшнее, чем умереть. Поэтому он не хотел надеяться.