Weightlessness/Невесомость

Невесомость

Глава 3

Утренний свет медленно растекался по широким окнам учебного блока, заполняя помещение мягким холодным сиянием, в котором пыльные лучи плавали почти неподвижно, а воздух внутри комнаты находился в состоянии ожидания, как и сидящие за длинными рядами столов курсанты. На передней стене висел огромный экран с застывшим кадром записи полёта, на котором истребитель входил в крутой вираж, оставляя за собой тонкую белую линию инверсионного следа, похожую на быстрый штрих, проведённый чьей-то уверенной рукой по безупречно чистому небесному полотну. Мин Юнги стоял у стола инструктора, опершись бедром о край металлической поверхности, и лениво листал планшет, не особенно торопясь начинать занятие. Его спокойная, расслабленная поза могла бы обмануть человека со стороны, но каждый в этой аудитории уже успел заметить, что за внешней непринуждённостью скрывается внимательный и цепкий взгляд человека, который замечает гораздо больше, чем показывает. — Итак, господа курсанты. Раз уж вы все каким-то чудом добрались до этой базы и всё ещё считаете себя будущими пилотами высокого уровня, начнём с чего-нибудь простого. Несколько человек в аудитории едва слышно усмехнулись, но Юнги, не обращая особого внимания на реакцию курсантов, поднял взгляд и одним движением пальца запустил запись на экране. Истребитель на видео резко дрогнул в воздухе и линия его полёта стала рваной, из-за чего уже через пару секунд стало очевидно, что машина теряет устойчивость. — Отказ двигателя на высоте девяти тысяч метров, — спокойно прокомментировал капитан. — Скорость падает. Самолёт начинает сваливаться в штопор. Вопрос предельно простой. Что вы делаете? В классе на секунду повисла тишина и кто-то из присутствующих машинально выпрямился, а кто-то уткнулся взглядом в экран, пытаясь быстрее просчитать ситуацию. — Курсант Кан, — произнёс Юнги. Парень, сидевший в третьем ряду, едва заметно вздрогнул, но сразу же поднялся со своего места, отвечая на вопрос капитана: — Попытаюсь стабилизировать самолёт, снизить угол атаки и вывести машину из штопора. Юнги склонил голову набок. — Попытаетесь? — В аудитории едва слышно прокатилась тихая волна смешков. Ну конечно, вполне ожидаемо, что сейчас каждый из них будет питаться «распускать перья». — Сядьте. — Юнги перевёл взгляд дальше. — Лейтенант Чон Хосок. Хосок поднялся с привычной для него лёгкостью и ярким взглядом, ведь этого парня даже подобная ситуация в воздухе не смогла бы лишить хорошего настроения. Он и так с трудом сдерживал свою солнечную улыбку, в данный момент имея возможность заряжать окружающих лишь своей невозможно позитивной энергией. — Сначала стабилизирую вращение, затем уменьшаю подачу топлива и пробую перезапустить двигатель на снижении, — уверенно ответил он. Юнги несколько секунд смотрел на него, затем коротко кивнул. — Уже лучше. — Его взгляд медленно скользнул по рядам и остановился чуть дальше. — Лейтенант Чон Чонгук. Чонгук поднял голову от стола и спокойно встал, не торопясь и не проявляя ни малейшего волнения, будто подобные вопросы были для него обычным разговором, а не проверкой на первом же занятии. — Выключить подачу топлива, стабилизировать вращение, перевести самолёт в контролируемое снижение и попытаться перезапустить двигатель после выхода из штопора. Если запуск невозможен, тогда придётся готовиться к аварийной посадке. Юнги внимательно посмотрел на него и несколько секунд в классе не было слышно ничего, кроме тихого жужжания вентиляции. — Интересно. Садитесь, лейтенант Чон. Всем было понятно, что начало обучения для новой группы официально положено. Первые занятия всегда проходили примерно одинаково и несколько первых дней плотной теоретической подготовки будущих пилотов буквально заваливали информацией, схемами, алгоритмами действий, записями полётов, разбором чужих ошибок и аварийных ситуаций, каждая из которых могла стоить человеку жизни. Лишь после этого начиналась подготовка к вылетам, тренировки на симуляторах и только потом самостоятельные подъёмы в небо. Пока капитан Мин вместе с лейтенантом Кимом продолжали вводные занятия для новой группы, разбирая с ними основы тактики и аварийных протоколов, майор Пак находился в совершенно другом крыле административного корпуса. Несколько минут назад его вызвал к себе подполковник Ким и Чимин уже тогда примерно догадывался, о чём пойдёт разговор, и разговор этот начался практически сразу после его прихода, с каждой минутой становясь всё более напряжённым. Намджун тяжело провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку кресла, какое-то время молча глядя на лежавшую перед ним папку с документами, и наверное глупо надеялся, что ответы на все вопросы внезапно появятся сами собой, но этого, разумеется, не произошло, поэтому он поднял непонимающий взгляд на Чимина. — Чимин, какого хрена? Постарайся объяснить мне немедленно, что за история с проверкой и какого чёрта она вообще у нас намечается? Чимин медленно выдохнул, на секунду опустив взгляд на сцепленные в замок пальцы. — Если бы я знал, подполковник. Отец звонил мне вчера вечером, уже после отбоя, поэтому я не стал тебя беспокоить в столь поздний час. Думал утром к тебе зайти, но ты меня опередил. Он подтвердил, что на базу действительно направлен инспектор из отдела внутреннего надзора. Но я так же, как и ты ничего не знал ни о каких жалобах до этого звонка. Ни одному из инструкторов никаких претензий по факту не поступало. По крайней мере, напрямую. — Он на секунду замолчал, тоже нервничая и пытаясь успокоить эмоции, затем добавил чуть тише: — Похоже, один из курсантов из предыдущего выпуска остался недоволен результатами аттестации. Не получил нужных рекомендаций и решил… таким образом обойти систему или как-то оправдать себя в глазах других. Намджун, не стесняясь, знатно выругался себе под нос. Он поднялся из кресла и подошёл к окну, вглядываясь в серую полосу аэродрома, где вдалеке техники медленно выкатывали на старт очередной самолёт. — Чёрт возьми, Пак… — пробормотал он, проводя рукой по затылку. — Это очень некстати. Если эта проверка раздуется во что-то серьёзное, это может ударить по репутации всей базы. А у нас, как назло, на территории новая группа курсантов. Лишние глаза, лишние уши… ты же понимаешь, как быстро по таким местам начинают расползаться слухи. — Намджун тяжело выдохнул. — Именно этого нам сейчас и не хватало. Чимин какое-то время молчал, наблюдая за тем, как Намджун стоит у окна, упершись ладонью в подоконник. Тонкая складка между его бровями становилась всё глубже, а Чимину хорошо известно, что это признак того, что подполковник напряжён до предела и мысленно прокручивает десятки возможных исходов. — Намджун. Пока инспектор не приехал и мы не знаем наверняка, что именно было в рапорте того курсанта, дергаться раньше времени нет смысла. Мы сейчас гадаем вслепую. Может там вообще ничего серьёзного, так что прежде чем накручивать себя и готовиться к худшему, лучше дождаться его и услышать всё напрямую. Намджун внимательно слушал майора и медленно выдыхал через нос. Его пальцы скользнули по переносице, на мгновение задержались между бровями, и он несколько раз усиленно потёр одним из пальцев кожу, слегка надавливая; казалось, таким образом он пытался разгладить ту самую упрямую морщинку, появлявшуюся всякий раз, когда мысли начинали слишком сильно давить на мозг. Раздражение никуда не девалось и это очень хорошо читалось по его напряжённой линии челюсти и по тому, как он стоял, ссутулив плечи. Где-то глубоко внутри себя подполковник понимал, что Чимин прав и что паниковать без конкретных фактов — последнее дело. Он продолжал молчать, глядя в окно, где над полосой медленно прокатывался тягач, вытягивая за собой самолёт к стартовой позиции, а Чимин тем временем поднял взгляд на подполковника. — В уведомлении, которое ты получил, что-нибудь указано? — спросил он. — Имя курсанта, детали жалобы… хоть что-то? — Хотел бы я знать. — Он обернулся от окна и вновь опустился в кресло, с раздражением захлопнув лежавшую на столе папку. — Никаких деталей. Просто официальное уведомление с сухими формулировками о том, что на следующей неделе на базу прибудет инспектор из отдела внутреннего надзора для проведения проверки по факту поступившей жалобы. И всё. —Намджун развёл руками. — Ни какой конкретики. Только полный набор бюрократической прелести. На мгновение в кабинете повисла тишина. Где-то за окном пророкотал двигатель и вибрация прошла по стеклу едва заметной дрожью. Чимин медленно кивнул,подтверждая собственные мысли. — Ясно. — Он поднялся со стула, делая пару неторопливых шагов по кабинету, после чего остановился у стола. — Тогда, возможно, всё не так плохо, как кажется. — Намджун вопросительно посмотрел на него и Чимин решил не медлить, считывая этот немой вопрос, — Просто... Есть ещё кое-что, что, возможно немного тебя успокоит. — Чимин сделал небольшую паузу, а Намджун поднял голову и внимательно посмотрел на майора, — Я знаю, кто именно приедет. — Знаешь? — Да. — Майор на мгновение отвёл взгляд в сторону, собираясь с мыслями, а затем снова посмотрел на Намджуна. — Этот инспектор… я знаком с ним лично. Поэтому есть шанс, что всё пройдёт без лишнего шума. Если дело действительно ограничивается одной жалобой, вполне возможно, мы сможем разобраться на месте, не поднимая это выше штаба округа. Намджун некоторое время молчал, задумчиво постукивая пальцами по краю стола, а затем снова потянулся к папке, которую несколько минут назад раздражённо захлопнул. Картонная обложка тихо шуршала под его пальцами, когда он перелистывал пару листов служебного уведомления. Его взгляд скользнул ниже по странице и остановился именно в том месте, где было указано имя инспектора. — Ли Джихун… — медленно произнёс он, всматриваясь в строчку и почти сразу поднял голову, глядя на Чимина. — Значит, ты говоришь, что знаешь его? —Да. Мы начинали службу вместе, ещё в Пусане. Тогда нас распределили в один учебный корпус и первые годы мы работали в одном подразделении. Потом разошлись своими дорогами. Его перевели в другой штаб, меня отправили сюда и с тех пор… пути наши не пересекались. Намджун внимательно смотрел на майора, пытаясь уловить в его голосе что-нибудь большее, чем просто сухую констатацию факта, но Чимин говорил спокойно, не позволяя совершенно никаким эмоциям пробиться наружу. Подполковник медленно закрыл папку и откинулся в кресле. —Что ж… Если вы действительно знакомы и когда-то служили вместе, возможно, это и правда сыграет нам на руку. По крайней мере есть шанс, что вся эта история не превратится в грандиозный скандал и не улетит рапортами куда-нибудь наверх. Будем надеяться, что личное знакомство всё-таки работает лучше любой бюрократии.

***

Когда дверь кабинета тихо закрылась за спиной Чимина, отсекая разговор с Намджуном вместе со всеми служебными интонациями, он неспешно двинулся по коридору, но даже его шаги отдавались в черепной коробке еле слышным эхом от того, что мысли двигались в хаотичном порядке гораздо громче. Нельзя было сказать, что он волновался. Волнение — чувство более резкое и ощутимое. Оно обычно поднимается в груди тяжёлой волной и не даёт дышать спокойно, но именно сейчас для майора всё было немного иначе. Его выбивал из равновесия скорее сам факт того, что история с Ли внезапно снова всплыла на гладкую поверхность его давно устроенной жизни и уже совсем скоро им придётся встретиться лицом к лицу. И конкретно этот факт порядком выбивал почву из-под ног. Столько лет прошло... Чимин толкнул дверь своего кабинета и, оказавшись внутри, направился к столу. Рука сразу потянулась к стеклянному графину с водой и он наполнил стакан прозрачной жидкостью. С какой-то особой жадностью, сделав несколько глотков подряд, майор попытался вместе с холодной водой проглотить и те мысли, которые упрямо поднимались со дна его памяти на поверхность. Чимин на мгновение прикрыл глаза. Что именно он сейчас чувствует? Это не страх, и уж точно не тоска по прошлому. С этим он давно разобрался. Скорее всего тут сработал эффект неожиданности. Да, именно так. Имя Джихуна за последние два дня звучало чаще, чем за несколько последних лет, а память, зараза такая, упрямая сука, временами до обидного живая, ведь мгновенно вытянула из глубины всё то, что Чимин когда-то так старательно закопал. Когда их развели по разным городам, — всё это произошло слишком быстро. У них небыло тогда ни возможности, ни времени на разговоры, выяснения и прощания. Чимин буквально с первых минут сделал всё так, как приказал отец, опасаясь серьёзных проблем и последствий за непослушание. Но вот Джихун... он всё же пытался. Сначала были почти ежедневные звонки, которые буквально высаживали всю батарею телефона Пака от того, насколько Ли был настойчив. Чимин помнил, как экран телефона загорался знакомым именем, и как он каждый раз просто смотрел на него, но даже не брал в руки, не прикасался, пока сигнал не затихал сам. Со временем Джихун прекратил звонить, но всё ещё не оставлял попыток достучаться до Пака и перешёл в атаку убойным количеством сообщений. Но Чимин и на них не ответил ни единого разу. Это была его тактика, его болезненный, но, как итог, — очень даже действенный способ полностью разорвать связь и задушить все чувства, состоящие в основном из тоски и боли одновременно, просто в зародыше. И тогда, пусть и не совсем сразу, но со временем, — сообщения тоже полностью прекратились. Чимин достаточно успокоился и думал, что на этом всё и закончилось, но однажды на его имя пришёл обычный бумажный конверт, аккуратно подписанный знакомым почерком. Чимин тогда долго держал его в руках, ощущая под пальцами шершавую поверхность плотной бумаги, но так и не решился вскрыть письмо. Конверт остался запечатанным и какое-то время лежал на дне ящика стола, а чуть позже был утилизирован, как последнее воспоминание о человеке, с которым им стоило бы встретиться не в этой вселенной. На этом для них обоих всё и закончилось. Пак медленно выдохнул и провёл ладонью по волосам, возвращаясь в настоящее. Всё же теперь, спустя столько лет, им предстояло снова увидеться, да ещё и при обстоятельствах, которые вряд ли можно было назвать удачными. Сейчас Чимин попытался честно прислушаться к себе. Отрицание? Возможно. Растерянность? Тоже. Но где-то глубже, под всем этим, пряталось ещё одно тихое и почти неловкое чувство. Любопытство. Слишком много времени прошло с их последней встречи. Люди меняются и, очевидно, особенно сильно, если их жизни проходят на расстоянии друг от друга. Кем стал Джихун за эти годы? Не в плане его карьеры. Об этом Чимин был хорошо осведомлен. В плане человечности. Насколько он изменился по характеру и каким стал его внутренний мир? Пак всё же надеялся, что он не оброс ядовитым плющём. Позволив себе ещё немного времени побыть в раздумьях, Чимин открыл глаза и посмотрел на лежавшие на столе учебные материалы. После обеда курсанты должны были перейти к практике на симуляторах и разбору техники в ангарах. Работа, как и всегда, не собиралась ждать, пока он разберётся со своими мыслями. Майор выпрямился и отодвинул пустой стакан в сторону. В конце концов, встреча всё равно состоится, а остальное станет ясно, когда Ли Джихун действительно появится на этой базе.

***

Несколько дней обучения пролетели незаметно. Для курсантов они слились в непрерывную цепочку лекций, схем, симуляторов и бесконечных разборов. Головы гудели от перегрузки, мышцы ныли от многочасового напряжения, а мысли путались в потоке новых терминов и алгоритмов. К вечеру большинство из них добирались до казармы на автомате, лишь бы быстрее рухнуть на койку и провалиться в тяжёлый сон, где хотя бы на несколько часов можно было отпустить усталость, напряжение и необходимость постоянно держать концентрацию. Такой режим выбивал из сил почти всех. Почти. Потому что среди них был лейтенант Чон Чонгук. Иногда складывалось ощущение, что этот молодой офицер просто не знает, что такое усталость. Он поднимался раньше остальных, появлялся на занятиях всегда собранным и внимательным и, казалось, предыдущий день не выжимал из него ни капли энергии. Теория давалась ему так же легко, как и практические задания, на симуляторах он быстро схватывал алгоритмы, чётко держал линию манёвра, а во время разборов отвечал спокойно и точно, не путаясь в формулировках. К концу первой недели его показатели уже уверенно держались в верхней части списка и Чимин ловил себя на том, что невольно задерживает взгляд на отчётах по тренировкам просто для того, чтобы ещё раз убедиться, что это не случайное везение. Не случайное. И не банальная удача. Этот парень оказался действительно упрямым и безупречно сконцентрированным. Остальные инструкторы это тоже заметили. Между собой они не обсуждали курсантов вслух, по крайней мере, не в открытую, но в коротких переглядываниях и редких замечаниях проскальзывало одно и то же: этот парень явно пришёл сюда не просто так. Он оказался невероятно способный. Сам же Чонгук в эти дни был занят не только учёбой. Иногда, особенно поздно вечером, когда казарма постепенно стихала и разговоры гасли, как перегоревшие лампочки один за другим, его мысли снова и снова возвращались к той случайной встрече с майором Паком, к их короткому разговору у ограждения, к горьковатому дыму сигареты, который растворялся в ночном воздухе. Чонгук прокручивал этот момент не раз и не два, вспоминая каждую реплику и каждую паузу между словами и, если быть честным с самим собой, несколько раз он почти поддавался довольно глупому желанию нагло выйти на улицу, выкурить подряд хоть целую пачку сигарет прямо под окнами его блока, лишь бы спровоцировать и вынудить майора появиться рядом лишь ради ещё одного разговора. Но он усердно сдерживался. Во-первых, потому что прекрасно понимал, что такой трюк второй раз вряд ли сработает, а во-вторых… за последние дни Чонгук заметил кое-что ещё. Майор Пак выглядел немного иначе. Со стороны это почти не бросалось в глаза, но внимательный взгляд лейтенанта легко улавливал едва заметное напряжение, исходящее от майора. Чонгук не знал причин, но именно это и подогревало интерес, но он дал себе время и решил, что нарываться сейчас нет смысла, потому что вместо желаемого, он вполне может получить обратное. Сначала нужно дождаться момента, когда майор снова станет таким же собранным и готовым к простому контакту, когда будет таким... спокойным, каким выглядел в тот вечер у ограждения. Но, если для этого придётся ещё раз слегка нарушить дисциплину… что ж, Чонгук был готов рассмотреть и такой вариант. Вообще, изначально лейтенант не строил каких-то определенных планов относительно майора, а тем более таких, которые каким-то образом смогли бы помочь подобраться к нему ради успешной аттестации или будущих рекомендаций. Дело было вовсе не в какой-то скрытой выгоде. Боже упаси. Сюда он пришёл по собственному желанию и исключительно ради собственной цели, достичь которую вполне способен благодаря собственным знаниям и навыкам, и это он и без того озвучил честно в день своего прибытия на базу. У Чонгука не было цели хоть как-то использовать майора для достижения желаемого. Да, служба в Пусане под командованием полковника Пак Чонсу невольно познакомила его со многими людьми, и, о сыне полковника он знал в том числе. Естественно Чонгук не раз слышал имя майора и знал, чьим сыном тот является, но он заочно знал его лишь как перспективного офицера, отличного пилота и строгого, но справедливого инструктора, одного из лучших на базе. Репутация майора Пака шла впереди него и в этом не было ничего удивительного. Но знание чужой репутации и личная встреча оказались двумя совершенно разными вещами. Когда Чонгук впервые увидел его вживую, — всё произошло слишком быстро. Один короткий разговор, несколько фраз, случайный взгляд — и этого оказалось достаточно для того, чтобы под кожей на мгновение пробежал щекочущий разряд. Чонгук и сам не мог толком объяснить, что именно тогда почувствовал. Просто запомнил тёплый, карий цвет глаз, такой густой и глубокий, как жжёная карамель на солнце, и странное ощущение щёлкнуло внутри, как если бы кто-то нажал на кнопку и в один момент всё встало на своё место, откликнулось тихим, но очень ясным сигналом. Бывает ли такое вообще? Похоже, бывает. По крайней мере, теперь Чонгук знал это наверняка. Он давно уже не был наивным мальчишкой, который пугается собственных мыслей, и уж тем более не был оловянным солдатиком, что живёт исключительно по уставу. Свой внутренний мир Чонгук изучил достаточно хорошо, чтобы не прятаться от самого себя. Да, в их сфере подобные вещи предпочитали не озвучивать, а ещё лучше, вообще исключить. Сама по себе армия и до смешного консервативное общество — здесь честность в таких вопросах обычно существовала только в пределах собственных мыслей. Но самому себе Чонгук никогда не врал. Возможно, именно поэтому он и стал таким, каким был: прямолинейным, упрямым и слишком свободным для многих окружающих. Пусть и приходилось молчать, держать дистанцию, но это никогда не мешало ему оставаться честным хотя бы перед собой. И сейчас он тоже не собирался делать вид, будто ничего не произошло. Он почти ничего не знал о майоре Паке, о его характере, о его прошлом, о том, каким человеком тот является за пределами строевых команд и холодной профессиональной выдержки, но внутреннее чутьё упрямо подсказывало одно и то же: Чонгук уловил правильную вибрацию. И если интуиция не обманывала, то под этой идеально выверенной офицерской оболочкой скрывался куда более интересный человек, чем тот, которого видели курсанты на занятиях. Именно поэтому он не откажется от того, чтобы попробовать прощупать эту почву более детально.

***

К середине дня мастерские наполнились ровным рабочим шумом. Металл звякал о металл, инструменты переходили из рук в руки, когда механики негромко объясняли что-то курсантам, указывая на вскрытые панели учебных узлов. Сегодня новички не просто слушали. Их поставили работать. В одном углу ангара разобранный блок гидравлической системы лежал на широком столе, вокруг которого сгрудились несколько курсантов, а механик терпеливо показывал, как проверять клапаны и уплотнения. Чуть дальше другая группа занималась снятием защитных кожухов с тренировочного модуля шасси. Инструкторы держались рядом, в том числе и Чимин, но они не вмешивались без особой необходимости. Пак некоторое время наблюдал за процессом, делая редкие замечания и время от времени проверяя, как курсанты обращаются с инструментом и насколько внимательно слушают механиков. Всё шло достаточно гладко, чтобы требовать его постоянного присутствия рядом. На самом деле, работы было много и, откровенно говоря, в последние дни всё происходящее его слишком выматывало. В какой-то момент Чимин почувствовал, что воздух в ангаре стал тяжёлым и он будто насильно заталкивал в себя небольшими порциями кислород, а запах металла, масла и прогретых механизмов навязчиво оседал в лёгких тяжёлым облаком. Майор направился к большим воротам и вышел наружу, остановившись буквально в нескольких шагах от входа. Снаружи было прохладнее, а ему слишком необходимо было получить порцию свежего воздуха. Чимин вдохнул глубже, опустив взгляд на бетонную площадку перед ангаром и едва заметно пошатнулся. Было ощущение, что его начинало мутить. Мысли всё ещё цеплялись за разговор с Намджуном, хотя он сам убежал подполковника в том, что нервничать до приезда инспектора не стоит. Намджуна он убедил, но вот что поделать с тем, что он сам никак не мог успокоиться? Внутри ангара Чонгук как раз закручивал один из крепёжных болтов на корпусе тренировочного узла. Рядом стоял механик, объясняя принцип фиксации, и на первый взгляд всё выглядело вполне обыденно, но в какой-то момент взгляд Чонгука на мгновение оторвался от детали и через приоткрытые двери он увидел силуэт майора, стоящего под лучами послеобеденного солнца. Мужчина стоял чуть в стороне, опираясь плечом о металлическую раму ворот и всматривался куда-то вдаль, и, Чонгуку было очевидно, что тот на время выпал из происходящего. Он задержал взгляд на майоре и просто не мог оторвать его от статной фигуры минуты две, не меньше. Он и сам не заметил, в какой момент завис на столько, что не почувствовал , как из его рук выскользнул тонкий металлический ключ. Чон попытался поймать инструмент на лету, но пальцы лишь скользнули по холодному металлу, и острый край детали подлетел почти до уровня глаз, но по счастливой воле судьбы задел лишь щёку. Нельзя сказать, что это было очень больно, но достаточно ощутимо. — Чёрт… — тихо выругался Чонгук сквозь зубы. Кровь выступила почти сразу тонкой алой полоской, которая медленно потянулась вниз по коже. — Эй, аккуратнее! — механик округлил глаза и нахмурился. Тэхён обернулся первым, услышав ругательство со стороны и его взгляд мгновенно выхватил алую струйку на лице лейтенанта. — Ты издеваешься? — он шагнул ближе и до невероятных размеров округлил глаза. — Как это случилось? Тебе надо в медчасть. Сейчас же. Чонгук в этот момент почувствовал лишь лёгкое покалывание в месте раны и провёл ладонью по щеке, после чего, глядя на пальцы, испачканные кровью, кажется только сейчас понял, что действительно порезался. — Да ерунда… — пробормотал он. — Не ерунда. Пошли. Двое молодых офицеров незамедлительно двинулись к выходу, в то время как Чимин всё ещё стоял у ворот. Когда из ангара показались две фигуры, он машинально перевёл взгляд на парней и сразу заметил кровь на щеке лейтенанта Чона. Пак с округлившимися глазами несколько секунд наблюдал за тем, как тонкая дорожка красного цвета медленно скатывалась по гладко выбритой щеке и очень быстро достигла линии челюсти. В этот момент почему-то его сердце пропустило несколько ударов подряд. Ноги сделали шаг навстречу быстрее, чем он успел об этом подумать, а взволнованный взгляд зацепился за порез, и где-то на уровне инстинкта в голове мелькнуло совершенно неуместное желание просто протянуть руку и стереть кровь с чужой кожи собственными пальцами. Его рука рефлекторно пришла в движение, а на кончиках пальцев точно мелкие разряды звонко затрещали и ощутимо обожгли плоть. Ещё бы чуть-чуть и точно запахло бы жареным, но слава всевышнему или самому себе, но Пак словно вынырнул из под слоя липкой субстанции и остановил этот порыв, так и не сдвинувшись больше ни на полшага. Что это было, твою мать, майор? Какого хрена ты хотел только что сделать? Чимин резко выдохнул и заставил себя вернуть обычное выражение лица. — Что случилось, лейтенант Чон? — насколько возможно спокойно спросил он. — Ничего серьёзного. Инструмент выскользнул из рук. — Тэхён уже собирался что-то добавить, но Чонгук перебил его: — Я сейчас схожу в медчасть и всё обработают. Это мелочи. Чонгук говорил так спокойно и совершенно беззаботно, как будто действительно ничего не произошло, но Чимин всё равно смотрел на тонкую струйку крови слишком внимательно. Что ним сейчас управляло — это вопрос, который, очевидно, останется без ответа, но колебался майор не более, чем долю секунды. —Пойдём. И, слегка подтолкнув лейтенанта в нужном направлении, направился вместе с ним по дорожке к медпункту. Всю дорогу до медчасти, а это было не больше нескольких минут неспешного шага, Чонгук шёл в полуметре позади майора и никак не мог решить, стоит ли ему что-то сказать. Мысль о том, что ему следует объясниться, заводной юлой крутилась где-то на краю сознания, но каждый раз, когда он собирался открыть рот, слова просто вязли где-то в горле, так и не находя выхода. Чонгуку очень не хотелось выглядеть в глазах Пака неуклюжим или неопытным, и такая нелепая травма на глазах у инструкторов — точно последнее, чем он хотел бы запомниться, а тем более перед человеком, чьё внимание он, кажется, слишком уж настойчиво желал привлечь, пусть и сам до конца не понимал, зачем ему это нужно. Но, чем дольше он шёл следом за майором, тем быстрее этот вопрос терял значение. Чонгук всё отчётливее ловил себя на том, что сейчас его волнует вовсе не порез на щеке, не возможный выговор и даже не неловкость сложившейся ситуации. Его занимало совершенно необъяснимое, навязчивое желание сократить расстояние между ними ещё хотя бы на полшага. Чон шёл за Чимином и, сам того не замечая, прислушивался к его шагам, к лёгкому шелесту ткани его безупречно выглаженной формы, к тому, как майор иногда слегка поворачивал голову, от чего казалось, что таким образом он машинально проверял, идёт ли лейтенант рядом. И... ещё прислушивался к запаху. Возможно Чонгук ненормальный, совершенно не исключено, но он вдыхал крупные порции кислорода глубже, когда его крупноватый нос уловил миг, в котором за майором тянулся тонкий, едва уловимый шлейф приятного аромата. Чону он показался не резким или тяжёлым, а наоборот, очень свежим, абсолютно прозрачным, как прохладный ветер у открытой воды. Он втягивал этот дурманящий воздух глубже в лёгкие через нос, и странная ассоциация сама собой всплыла в голове: кажется, так пахнут облака. Чонгук тут же тихо усмехнулся собственным мыслям, понимая, насколько нелепо это звучит. Спросите кого угодно о том, как пахнут облака? Кто вообще может ответить на такой вопрос? Но Чонгук вдруг был почти уверен, что точно знает. Если бы его действительно спросили, он, наверное, сказал бы, что это что-то похожее на смесь сахарной ваты и утреннего тумана, такая едва ощутимая нотка сладости в прохладном воздухе, очень лёгкая, едва слышимая, но почему-то цепляющаяся за память. Да, звучит, наверное, максимально странно, но именно так ему сейчас и казалось, и Чонгук мог бы поклясться, что чувствует эту комбинацию именно от Чимина. Тот шёл впереди, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг, и Чонгук вдруг поймал себя на мысли, что за последние минуты он уже несколько раз машинально коснулся пальцами собственной щеки, где всё ещё ощущалось лёгкое жжение. Кровь, должно быть, уже подсохла и стягивала кожу. Кажется, его порез оказался немного глубже, чем он сначала подумал, или дело вовсе не в нём и всё происходящее за последние несколько минут, это просто помутнение рассудка. Всё же до медпункта они добрались быстро и когда дверь в кабинет оказалась прямо перед ними, Чимин, по какой-то неведомой причине, не стал утруждать себя стуком, а лишь приложив небольшое усилие и нажав на ручку, толкнул её вперёд уверенным движением ладони. Деревянная преграда распахнулась резче, чем он рассчитывал и майор буквально на шаг влетел внутрь, но в следующую же секунду резко остановился, будто на его пути внезапно выросла невидимая стена. Взгляд автоматически устремился к столу Сокджина, где обычно не происходило ничего необычного, однако картина, которая открылась перед ним сейчас, оказалась настолько неожиданной, что Чимин на мгновение просто замер в дверном проёме почти не двигаясь и даже не сразу понимая, что именно заставило его так резко остановиться. С одной стороны ничего, что могло бы подтолкнуть его к неправильным выводам, но... Сокджин полусидел на краю своего стола, устроившись на нём одним бедром, видимо изначально просто присел на секунду во время разговора и не заметил, как задержался в таком положении. Подполковник Ким стоял прямо перед ним, практически вплотную, слегка наклонившись вперёд, а в этот момент ладонь Джина тыльной стороной покоилась на его лбу и, со стороны это выглядело так, как иногда проверяют температуру у маленьких детей быстрым прикосновением. Сцена выглядела настолько неожиданно и одновременно настолько… бытово, что на долю секунды в кабинете повисло странное ощущение, будто Чимин с Чонгуком только что ворвались туда, куда им совершенно не стоило заглядывать. Резко распахнувшаяся дверь всё-таки нарушила этот момент и Намджун от внезапности, кажется, даже вздрогнул и резко отстранился, а Сокджин в этот момент лишь медленно наклонился в сторону, как бы выглядывая из-за корпуса подполковника, чтобы увидеть, кто именно появился на пороге. Взгляд доктора сначала остановился на Чимине, всё ещё стоящем в дверях с неподвижной рукой на дверной ручке, а затем скользнул дальше и упёрся в новенького курсанта, который находился за его плечом и, судя по выражению лица, тот тоже успел оценить открывшуюся перед ними картину. Несколько секунд тишины растянулись странно ощутимо. Сокджин тем временем всё так же сидел на краю стола, лишь слегка изменив положение корпуса, чтобы лучше видеть неожиданных гостей, и в его взгляде начинала проступать едва заметная насмешка. — Дверь в мой кабинет не просто так существует, а именно для того, чтобы в неё стучать, прежде чем входить, майор. Его бархатный голос звучал вполне спокойно, без тени раздражения, и от этого замечание прозвучало даже выразительнее. Чимин моргнул и, видимо, только сейчас окончательно вернулся в реальность. Да чтоб его!.. — Я… — Пак едва заметно запнулся, что для него было редкостью, и быстро кивнул в сторону стоящего позади Чонгука. — У меня тут раненый. Прости, Джин, я спешил, поэтому пропустил тот момент, когда должен был обозначить наш приход положенным способом. Такое себе оправдание, да, но имеем, что имеем. Впредь Пак будет не столь поспешен в своих решениях. Он перевёл взгляд на подполковника, который уже успел выпрямиться и сделать шаг в сторону, будто между ним и доктором и вовсе не было той дистанции, что секунду назад выглядела несколько двусмысленно. Ответа от Сокджина Чимин так и не дождался, поэтому, пытаясь сгладить неловкость момента и вернуть разговор в более понятное русло, добавил: — А у вас что случилось? Подполковник, вас опять головные боли мучают? Намджун еле заметно выдохнул и рефлекторно провёл ладонью по затылку, в тот же момент окончательно отходя от стола, тем самым обозначая между собой и Сокджином безопасную, вполне служебную дистанцию. — Да, в последнее время головные боли стали интенсивнее. Видимо придётся всё-таки взять у доктора Кима пластинку обезболивающего к себе в кабинет. Ким говорил вполне спокойно, но в его голосе сквозила усталость. А вот показная, или всё же натуральная — на этот вопрос Чимин сейчас не готов был знать ответ. Сокджин что-то тихо фыркнул себе под нос, но вмешиваться не стал. Намджун кивнул Чимину на прощание и направился к выходу, проходя мимо майора почти вплотную. Дверь за подполковником закрылась и только после этого Чимин наконец сдвинулся с места, проходя глубже в кабинет. Следом за ним шагнул и Чонгук, на лице которого к этому моменту алая дорожка уже успела медленно дотянуться до линии челюсти и теперь тонкой нитью собиралась у самого края, но сам лейтенант выглядел куда менее растерянным, чем майор Пак несколькими минутами ранее. Более того, наблюдая за всей сценой с порога, Чонгук успел уловить в воздухе какие-то странные, трудно объяснимые флюиды и теперь его окутало лёгким ощущением, что всё происходящее в этом кабинете далеко не так однозначно, как может показаться на первый взгляд. Хотя, конечно, нельзя было полностью исключать и куда более простое объяснение. Возможно, у подполковника действительно серьёзные проблемы с головой.

***

Когда Чон и Пак вышли из медпункта, в коридоре уже стояла послеобеденная тишина, в которой слышались лишь редкие шаги где-то дальше по крылу, приглушённые голоса из соседних кабинетов и мягко светил тёплый свет, падающий из высоких окон на полированную плитку пола. Чонгук коснулся пальцами щеки, где теперь аккуратно держался бежевый лейкопластырь, и только сейчас окончательно осознал, что вся эта история с порезом завершилась так же быстро, как и началась. Чимин шёл рядом, но снова немного впереди, и вытянув левую руку перед собой, взглянул на часы на запястье. — Судя по времени, у нас скоро ужин, — произнёс он ровным голосом, не сбавляя шага. — Но прежде чем двигаться в столовую, нужно вернуться в ангар и забрать документы с итогами работы за сегодня. Механики должны были закончить отчёт по практической части. Чонгук кивнул, следуя за майором, однако через пару шагов замедлился и, недолго собираясь с мыслями, негромко произнёс: — Майор… могу я перед этим на пару минут выйти покурить? Чимин резко остановился. Вопрос был настолько простым и, одновременно настолько очевидным нарушением установленного распорядка, что в голове у него мгновенно всплыло сразу несколько вполне логичных ответов, которые он мог бы дать лейтенанту на такую наглую дерзость. Во-первых, майору следовало бы напомнить курсанту о правилах, раз он плохо ознакомился с ними, напомнить о том, что для этого есть свободное время перед ужином или после него, и вообще не поощрять подобные просьбы посреди рабочего дня. Он уже почти открыл рот, чтобы именно так и ответить, но в этот момент Чонгук поднял на него взгляд. И вот тут что-то пошло не так. Потому что смотрел лейтенант майору прямо в глаза, да так, будто просил о какой-то незначительной мелочи, но от которой непременно зависело его душевное равновесие на ближайшие несколько часов, и эти его чёртовы глаза — большие, тёмные, абсолютно бесхитростные — смотрели упрямо, но без всякого давления, с таким спокойным ожиданием, что Чимин на долю секунды просто завис. Какого чёрта? Он мысленно выругался и с трудом выдохнул, отводя взгляд в сторону, прекрасно понимая, что сейчас происходит нечто совершенно нелогичное. — У вас есть не более пяти минут, лейтенант Чон, — наконец произнёс он, стараясь вернуть голосу обычную интонацию и строгость. — Ни минутой позже вы должны быть в ангаре. И тут же сделал шаг в сторону, собираясь разойтись с Чонгуком в разные стороны коридора. — Майор? Голос лейтенанта догнал его через секунду и Чимин обернулся, вопросительно приподняв бровь. — Проведёте эти пять минут со мной за компанию? — Чонгук сказал это до такой степени непринуждённо, словно речь шла о самой обычной вещи. — А то вдруг мне станет нехорошо. Всё-таки я раненый. Он даже слегка коснулся пальцами бежевой полоски на щеке для пущей трагичности его положения, но Чимин только смотрел на это представление пару секунд, пытаясь понять, шутит тот или говорит серьёзно, и в итоге лишь тихо усмехнулся, покачав головой. Ну что за невыносимый лейтенант... Его наглость однажды может сослужить ему очень плохую службу, если на месте Пака окажется какой-нибудь другой офицер, менее сговорчивый и более резкий в своих взглядах на такие недопустимые фамильярности, и будет ему худо, если не пресечь подобные выходки на корню. — Какой тогда из вас может быть военный лётчик, лейтенант Чон, если вы готовы рухнуть в обморок от одной капли крови. — Чимин ещё пару секунд смотрел на лейтенанта, пытаясь окончательно понять, шутка это или нет, — Пять минут. На этом их короткий разговор закончился, Чимин направился обратно к ангарам, и чем дальше он шёл по коридору, тем яснее понимал, что вся эта история с «составить компанию» каким-то странным образом выбила его из привычного ритма. Это раздражало. Майор привык держать дистанцию там, где это положено, привык держать любую ситуацию под контролем, привык принимать решения без колебаний и уж точно не позволял курсантам или молодым офицерам водить себя за нос. А сейчас что? Оглядываясь на произошедшее, он вдруг поймал себя на неприятной мысли, что этот лейтенант каким-то необъяснимым образом уже не первый раз за столь короткий срок умудрился заставить его действовать не совсем так, как следовало бы. Чимин тихо выругался себе под нос и ускорил шаг ещё больше. В ангаре всё ещё кипела работа, механики собирали инструменты, курсанты сдавали оборудование и поочерёдно подходили к столу, где лежали итоговые листы практической части. Майор быстро просмотрел документы, убедился, что основные записи внесены и забрал папку с отчётами, после чего, не задерживаясь дольше необходимого, направился в административное крыло. Там он оставил бумаги в своём кабинете, быстро пробежавшись глазами по записям за сегодняшний день, и только после этого направился в столовую. К вечеру голова начинала гудеть всё сильнее. Последние дни выдались слишком насыщенными и теперь этот моральный перегруз медленно, но уверенно давал о себе знать. Настроение постепенно опускалось куда-то ниже обычной рабочей отметки и единственным желанием Чимина становилось как можно быстрее закончить день и оказаться в тишине собственной комнаты. В столовой он поужинал быстро, как и в последние несколько дней, за одним столом с ним сидели Тэхён и Юнги. Это как-то само собой вошло в привычку и каждый раз после занятий они почти всегда оказывались рядом, обмениваясь короткими замечаниями о тренировках или просто молча ужинали после длинного рабочего дня. Подполковника Намджуна, к слову, в этот вечер в столовой не было. Чимин отметил это машинально, но мысль всё равно задержалась где-то на краю сознания, что если головные боли действительно стали беспокоить подполковника чаще, чем раньше, возможно, стоило поговорить с ним об этом отдельно. В таких вещах лучше не тянуть слишком долго, особенно когда речь идёт о человеке, на плечах которого держится слишком много. Так и до мигрени недалеко, если конечно... доктор Ким не подберёт ему хорошие обезболивающие.

***

После ужина база постепенно погружалась в тот короткий промежуток вечернего покоя, который появлялся между окончанием дневной суеты и сигналом отбоя. У курсантов было немного свободного времени, и за последние дни у них уже успела сложиться негласная традиция, когда после столовой они небольшими группами расходились к местам для курения, где можно было наконец расслабиться, обсудить прошедший день или просто посмеяться над чем-нибудь глупым, не думая о завтрашних занятиях. Под стальным навесом возле одного из таких мест стояло несколько человек, всё ещё одетых в форму. Солнце постепенно опускалось ниже к линии горизонта, а жёлтая лампа над входом давала мягкий свет, который ложился на бетонную площадку неровным кругом. Дым от сигарет медленно поднимался вверх, растворяясь в прохладном вечернем воздухе и казалось что в этом месте нет ничего, что могло бы нарушить эту недолгую идиллию. Чонгук опёрся плечом о металлическую стойку навеса, удерживая сигарету между пальцами, и лениво выпускал в воздух ровные круглые кольца дыма. Они поднимались одно за другим, плавно расширялись и расплывались в наступающей темноте, прежде чем исчезнуть совсем из поля зрения. Он наблюдал за этим немного рассеянно, таким образом пытаясь упорядочить мысли, которые последние часы никак не желали укладываться в спокойную линию. Чуть в стороне Хосок как раз рассказывал какую-то историю нескольким парням, и делал это с таким азартом, что его руки то и дело взлетали в воздух, подчёркивая каждую новую деталь рассказа. Он то наклонялся вперёд, то выпрямлялся, изображая героев своей же байки, и время от времени разражался громким, заразительным смехом, который тут же подхватывали остальные. Несколько голосов перебивали друг друга, кто-то добавлял свои комментарии, кто-то пытался вставить новую шутку, и под навесом то и дело вспыхивали живые всплески общего веселья. Чонгук слышал всё это где-то на периферии и иногда уголок его губ едва заметно подрагивал от того, что он всё-таки улавливал какие-то смешные моменты рассказа Хосока, но в целом Чон оставался в стороне от происходящего, больше наблюдая за тонкой струйкой дыма, выпущенной из своего рта, чем за людьми вокруг. Мысли упорно возвращались к событиям дня, на первый взгляд к совершенно обычным эпизодам, которые почему-то продолжали всплывать в памяти один за другим. Чонгук как раз выпустил очередное кольцо дыма, всё так же лениво наблюдая, как оно медленно расплывается в воздухе, когда его задумчивость вдруг прервал голос Хосока. — Эй, Чон. Ты чего завис там? Может расскажешь нам какие-то свои истории? — Хосок уже успел оторваться от компании и теперь уверенно направлялся к нему, по пути всё ещё улыбаясь той самой широкой, живой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он остановился рядом и без церемонии хлопнул Чонгука по плечу. — Не спи, у нас тут вообще-то весело. Этим жестом Хосок не пытался оказать какого-то давления или проявить насмешку, ему хотелось по-дружески попытаться вытащить человека из собственных мыслей и втянуть его в общий разговор. Чонгук на секунду задержал взгляд на парне, возвращаясь из какого-то далёкого размышления, после чего тихо усмехнулся и затушил сигарету о край металлической урны. — Да я слушаю вас, — отозвался он, наконец отталкиваясь плечом от стойки навеса. Через пару минут он уже стоял вместе с остальными и разговор постепенно втянул его в общий поток так же легко, как тёплый вечерний воздух втягивал в себя табачный дым. Хосок продолжал что-то рассказывать, парни перебивали друг друга, вставляли свои комментарии, и вскоре Чонгук сам подхватил этот ритм сначала какой-то нелепой шуткой, а затем уже поделился полноценной историей из службы в Пусане, на которую Хосок тут же отреагировал таким громким смехом, что под навесом снова вспыхнула общая волна веселья. Позже курсанты разошлись по казарме, по очереди занимая душевые, и вскоре привычный ритуал подготовки ко сну окончательно расставил всё по местам, когда короткие разговоры между кроватями и усталость брали своё, и эта истома после длинного дня неизбежно тянула измотанные тела вниз. Один за другим парни забирались в свои койки, свет в помещении стал приглушённым, а разговоры постепенно полностью стихали, и казалось, что ещё немного и вся казарма погрузится в сон. Но Чонгук лежал на спине, глядя в потолок, и понимал, что уснуть ему будет сложнее, чем обычно. Он переворачивался на бок, затем снова на спину, проводил пальцами по щеке, где под пластырем всё ещё чувствовалось лёгкое тянущее ощущение, и тихо выдыхал. Что-то внутри всё никак не давало ему успокоиться. Странное, раздражающее чувство постоянно прокручивало в голове одну и ту же мысль, не позволяя окончательно отключиться ото дня. Он пытался убедить себя, что это просто усталость, что после такой насыщенной недели мозг не успевал переключиться на отдых, но правда была куда проще и, возможно, даже глупее. Ему хотелось увидеть Чимина. Эта мысль возникала снова и снова, как назойливый импульс, который в какой-то момент стало совершенно невозможно игнорировать. Чонгук пытался отмахнуться от этого, убеждая себя, что у него нет ни одной разумной причины, чтобы на подобном зацикливаться, но чем больше он пытался не думать, тем отчётливее понимал, что внутри него уже принято решение, и теперь какая-то неведомая сила упорно толкала его на маленькое, а может и не маленькое, но всё-таки преступление. Казарма постепенно стихала, где-то в глубине между коек несколько приглушённых разговоров всё ещё тихо тянулись еле слышимым эхом. Кто-то ворочался, устраиваясь удобнее, но в целом усталость уже брала своё и воздух в помещении становился тяжёлым от спокойного, медленного дыхания людей, готовых вот-вот провалиться в сон. Чонгук лежал неподвижно ещё пару минут, глядя в потолок, после чего тихо выдохнул, окончательно смирившись с тем, что уснуть сегодня быстро всё равно не получится. Он приподнялся, оглядываясь по сторонам, а затем медленно сел и осторожными, почти бесшумными движениями нащупал на спинке кровати свою одежду и быстро натянул штаны, а затем потянулся за чёрной футболкой, которая лежала рядом. Ткань холодно коснулась кожи лица и он машинально провёл ладонью по щеке, проверяя, на месте ли пластырь. Лейтенант на секунду замер, прислушиваясь к тишине вокруг. Вроде бы всё было спокойно. Он на ощупь нашёл на тумбочке пачку сигарет и зажигалку, сжал их в руке и осторожно поднялся с кровати, стараясь не задеть ни металлический каркас койки, ни стоящую рядом тумбу. Сделав один шаг, затем второй, Чонгук уже собирался тихо отойти в сторону прохода между рядами кроватей, когда за спиной послышалось негромкое копошение и раздался тихий, чуть хрипловатый от сонливости голос: — Ты куда это собрался, лейтенант? Хочешь получить выговор за нарушение порядка? Чонгук резко остановился и медленно обернулся на голос. Хосок лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него с таким выражением лица, в котором смешивались любопытство и лёгкая насмешка. В слабом свете ночной лампы его глаза поблёскивали совсем не сонно и было похоже, что он уже некоторое время наблюдал за этими осторожными сборами Чона. На секунду Чонгук задумался, стоит ли вообще что-то объяснять, но почему-то именно в этот момент ему показалось, что Хосок не из тех, кто побежит докладывать дежурному о нарушении. В этом парне было что-то простое, открытое, и за последние дни Чонгук успел уловить, что с ним можно говорить без лишнего напряжения. — Мне нужно выйти на пару минут, — тихо ответил он, слегка качнув рукой с зажатой в ней пачкой сигарет. — Если вдруг кто-то спросит… прикрой меня. Скажи, что я в медчасть отлучился. Лейкопластырь переклеить. Хосок несколько секунд молча смотрел на парня перед собой, взвешивая эту просьбу, а затем тихо усмехнулся. Он ничего дополнительно не спросил, решив, что это не его дело, просто коротко кивнул. Ему нравился этот лейтенант. За последние дни Хосок успел понять о нём ровно столько, сколько было нужно, чтобы составить первое впечатление, и, честно говоря, оно было не плохим. По мнению Хосока, Чонгук был не из тех людей, рядом с которыми стоило бы держать дистанцию. В нём чувствовалась какая-то странная смесь взрослой собранности и мальчишеской прямоты, из-за которой он временами казался большим ребёнком, который действует по наитию, даже не задумываясь о последствиях, и, возможно, именно поэтому у Хосока не возникло ни малейшего желания читать ему лекции о дисциплине. Прикрыть — так прикрыть. Надо ему выйти — значит, надо. Он лишь тихо фыркнул что-то себе под нос, устраиваясь обратно на подушке. — Иди уже, пока тебя действительно никто не заметил.

***

— Обычно я не храню лекарства у себя в комнате, подполковник. Сокджин стоял спиной к двери в тот момент, когда в тишине комнаты раздался тихий щелчок замка. Он как раз заканчивал сдвигать плотные тёмно-серые шторы на окне, аккуратно перекрывая последний просвет между тканью и рамой. Движения его рук были медленными и точными, он сдвигал плотную ткань так, чтобы ни один луч света изнутри не прорезал темноту снаружи и чтобы ни один силуэт случайно не выдал присутствие человека в комнате. Его тонкая фигура даже не дрогнула от звука открывшейся двери, потому что на этой базе существовал только один человек, которому позволялось входить сюда без стука и без объяснений. Эта привилегия принадлежала исключительно подполковнику Киму. Сокджин на мгновение задержал ладонь на складках тяжёлой ткани, окончательно проверяя, действительно ли окно закрыто так, как нужно, после чего медленно развернулся. Без белого халата медицинской формы его силуэт выглядел легче и тоньше, а белая рубашка мягко облегала тело, подчёркивая линию плеч и узкую талию, и на фоне тёмных штор этот молодой доктор казался ещё более бледным и утончённым. Джин не спеша прошёл к столу у глухой стены, взял графин с водой и налил в высокий стакан примерно до половины. Только после этого поднял взгляд на вошедшего. К этому моменту Намджун уже снимал китель, аккуратно повесив его на спинку стула, и этим нехитрым движением, казалось, мужчина выполнял обычный вечерний ритуал, а не вторгался в чужую комнату без приглашения. — Ты знаешь, какое лекарство способно избавить меня от любой хвори. И это не маленькие белые кружочки из пластикового блистера. Но тебе стоило всё-таки взять один для меня. Голова у меня действительно болит в последнее время всё чаще. Намджун остановился в нескольких шагах от него и некоторое время просто смотрел. Его взгляд задержался на том, как пальцы Сокджина медленно коснулись верхних пуговиц рубашки, и ловким движением две верхные выскочили из своих петель. Тонкая ткань слегка разошлась, открывая вид на острую линию ключиц, выступающие косточки которых всегда почему-то притягивали взгляд Намджуна сильнее, чем следовало. Джин лениво опёрся ягодицами о край стола и делал вид, что совершенно не замечает, какое влияние оказывают на стоящего перед ним мужчину эти спокойные, неторопливые движения. — Я и взял, — наконец тихо произнёс Сокджин, хитро улыбаясь. — Можешь забрать его. В заднем кармане моих брюк. Доктор Ким едва заметно усмехнулся. Он игриво отклонился назад, выставляя ладони на гладкую поверхность стола позади себя, и в этой позе было что-то нарочито расслабленное и одновременно бесстыдно вызывающее. Сокджин слишком хорошо знал, какое воздействие оказывают на подполковника подобные мелочи. Не слова даже, а интонации, едва заметные изменения в его голосе или в том, как он произносит его имя. Намджун тоже это знал. И именно поэтому уже через два коротких шага оказался совсем рядом. Он сократил дистанцию так легко, как будто между ними никогда и не существовало никаких границ, а затем остановился вплотную, почти касаясь грудью груди Сокджина. Левой рукой он нырнул в задний карман его брюк и на мгновение сжал пальцами расслабленную мышцу ягодицы, притягивая мужчину ближе настолько, что между их телами не осталось ни сантиметра свободного пространства. — Это становится опасно, Джинни, — произнёс он тихо, едва касаясь губами мочки уха и прошипел буквально вполголоса, обжигая своим дыханием кожу, но в этом шёпоте ощущалось куда больше напряжения, чем в любой строгой служебной команде. — Мы слишком расслабились и начали легко относиться к тому, что делаем. И если кто-то однажды увидит больше, чем должен… очень сомневаюсь, что найдется хоть что-то или кто-то, что будет способно удержать нас на наших позициях. Сокджин слушал его, слегка склонив голову набок. На его губах появилась тень улыбки, в которой всегда сквозило лёгкое безрассудство. — Тогда не приходи ко мне, подполковник, — спокойно ответил он. — Риск — благородное дело. А я не благородная девица. Тебе незачем так рисковать. Слова из пухлых губ Джина прозвучали с некой ноткой беззаботности, но оба прекрасно понимали, что за этим скрывается. Джин никогда никого не просил оставаться рядом. Он не держал и не удерживал, просто позволял людям делать выбор самостоятельно. И именно это делало всё ещё опаснее. Намджун тихо выдохнул. — Замолчи, сумасшедший. Он не стал продолжать говорить что-то ещё, потому что и так давно всё было понятно. Им обоим совершенно незачем оправдываться и спорить, потому что правда была слишком простой: сколько бы раз Намджун ни напоминал себе о риске, сколько бы раз ни убеждал себя держать дистанцию, стоило ему оказаться рядом с этим человеком — и вся привычная, выстроенная годами система контроля начинала трещать по швам. И, что бы он ни говорил вслух, в глубине души и Намджун, и Джин прекрасно понимал одну вещь — он всё равно придёт снова, а Джин всегда будет держать дверь открытой для него. Намджун медленно поднял руку выше и кончиками пальцев коснулся линии его челюсти. Кожа под пальцами была такой тёплой, почти горячей и это простое прикосновение на секунду лишило дыхания обоих. Подполковник уверенно склонил голову и без церемоний впился в губы Сокджина мягким, неторопливым поцелуем, неосознанно проверяя, действительно ли всё это по-прежнему существует между ними. И да, вот оно, то самое лекарство, способное избавить его от любой хвори. Губы Джина всегда были тёплыми и податливыми, и это лишало Намджуна всякого рассудка. Уже через секунду Джин ответил на поцелуй, сильнее подаваясь вперёд, почти всем телом наваливаясь на подполковника так, что их тела окончательно соприкоснулись в районе грудных клеток. Цепкие пальцы левой руки Намджуна всё ещё удерживали мягкую ягодицу у себя во власти, а другой рукой он с нажимом провёл по спине Сокджина, ощущая под тонкой тканью рубашки живое тепло кожи и медленное, ровное дыхание. Джин тихо и удовлетворительно выдохнул ему в губы, и это был именно тот звук, когда было ясно, что он полностью расслаблен. Каждый раз происходило одно и то же. Стоило им только оказаться рядом и всё, что оставалось снаружи этой комнаты, на неопределенный срок переставало существовать. Ни должности, ни осторожность, которую они так старательно сохраняли при других — ничего не имело значения. Только тёплое дыхание, чужие руки и это странное, в какой-то степени болезненно спокойное чувство, которое появлялось где-то под рёбрами жгучим теплом. Их связь длилась уже чуть больше полугода. Сокджин появился на базе примерно полтора года назад, когда на заслуженный отдых наконец ушёл прежний доктор — Хан Джихва, человек почтенного возраста, который проработал здесь не один десяток лет и в последние годы всё чаще говорил о том, что ему пора уступить место кому-то моложе. На его место и перевели Ким Сокджина, человека с безупречными рекомендациями, спокойным характером и той самой манерой держаться безукоризненно и ровно, из-за чего окружающие не сразу понимали, где заканчивается его вежливость и начинается опасная уверенность в себе. Первые месяцы их взаимодействия были совершенно обычными. Намджун видел его на совещаниях, иногда заходил в медпункт по служебным вопросам, иногда просто сталкивался в коридорах административного крыла и всё их общение ограничивалось короткими рабочими фразами, взаимным уважением и положенной дистанцией, которую оба соблюдали без всяких усилий. Пока однажды всё само собой не изменилось. Намджун тогда шёл в медпункт, чтобы забрать какие-то документы и услышал обрывок телефонного разговора, который Джин вёл, стоя у окна. Подполковник не собирался подслушивать, это не в его правилах, он как-то даже не сразу понял, что разговор был личный, но нескольких фраз оказалось достаточно, чтобы сложилась какая никакая картина: речь, как понял подполковник, шла о недавно разорванных отношениях, по всей видимости как раз с тем самым человеком. И как стало точно известно позже от самого Сокджина, те отношения закончились ровно в тот момент, когда он принял перевод сюда. Намджун тогда тихо ушёл, не подав вида, что вообще был рядом, но с того дня он начал смотреть на Сокджина чуть внимательнее. Между ними постепенно появилось какое-то странное ощущение, которое всё никак не удавалось точно распознать. Они всё так же разговаривали в пределах служебных рамок, всё так же держали дистанцию, но каждый раз, оказываясь рядом, ловили себя на том, что разговор почему-то затягивается на пару минут дольше, чем нужно, взгляд становится мягче, а по телу расходиться приятное тепло. Им было просто… спокойно друг с другом. Прошло ещё несколько месяцев до того дня, когда однажды у Намджуна выпал редкий отгул и он рискнул сделать то, что до этого казалось совершенно безумной идеей. Подполковник пригласил Сокджина в бар в городе, чтобы просто отвлечься и выпить пива в приятной компании. Тогда это выглядело как обычная встреча двух взрослых людей и большую часть вечера они говорили о работе, о жизни до базы, о каких-то глупых историях из прошлых лет. Спустя несколько часов пиво сменилось более крепкими напитками, разговоры стали громче, смех свободнее, а вечер постепенно растворился в том приятном состоянии, когда голова уже немного кружится, но мысли почему-то становятся удивительно честными. В итоге оба в оказались в квартире Намджуна и вместо того, чтобы разойтись по разным комнатам и уложить свои разморённые алкоголем тела спать, всё произошло совсем иначе: слишком расслабленное тело Сокджина в какой-то момент оказалось верхом на упругих бёдрах подполковника, и то, что началось как неуклюжая шутка, закончилось тем, что ни один из них уже не пытался остановиться. А потом, когда алкоголь начал постепенно отпускать, они долго сидели на кухне и говорили. Говорили о вещах, которые обычно не произносят вслух, о страхах, о прошлом, о том, что каждый из них привык прятать от окружающего мира. И в какой-то момент обоим стало ясно: они могут доверять друг другу те части себя, которые для остальных людей просто не должны существовать. С тех пор прошло немного больше шести месяцев. Оба прекрасно понимали, что их связь — это опасная игра с огнём и что если кто-то узнает, последствия будут куда серьёзнее, чем просто служебный выговор. Но отказаться от этого они уже не могли. Потому что, как бы ни старались оставаться осторожными, правда была слишком очевидной: они оба были влюблены. И ни у одного из них не нашлось ни сил, ни желания положить этому конец. — Никогда. Слышишь? Никогда не смей говорить этих глупостей. — Намджун с трудом оторвался от покрасневших губ Джина и, склонившись ближе, прошептал ему прямо в ухо, так тихо, что слова эти почти растворились в тёплом дыхании. — Ты же знаешь, что я во что бы то ни стало буду приходить. Если я сразу не смог отказаться от тебя… то уже и не сделаю этого. Нам просто нужно не увлекаться тогда, когда нас могут застигнуть врасплох. В его голосе не было ни капли раздражения или упрёка, только спокойная, упрямая уверенность человека, который давно принял решение и не собирался от него отступать. Сокджин же в свою очередь не спешил что-то отвечать сразу. Он лишь опустил голову на плечо подполковника и медленно обхватил его руками за спину, прижимаясь ближе. В этих объятиях он каждый раз чувствовал такую особенную, тихую, домашнюю близость, которую они оба научились ценить куда сильнее, чем редкие вспышки желания. Джин слишком честно любил эти моменты. Моменты, когда можно было просто стоять рядом, чувствуя тяжёлое тепло чужого тела, слыша ровное дыхание и понимая, что рядом находится человек, которому не нужно ничего объяснять. Несмотря на весь абсурд их ситуации, на риск, на необходимость постоянно оглядываться — рядом с Намджуном доктор Ким чувствовал удивительное спокойствие. Этот человек, со всей своей медвежьей силой и упрямым характером, каким-то образом закрывал его от остального мира. Намджун медленно провёл носом по его щеке, задержавшись на секунду у виска, и тихо выдохнул. Он прекрасно понимал, что если они позволят себе продолжить то, что начали несколько минут назад, остановиться будет уже гораздо сложнее, а обстоятельства вокруг них немного... видоизменились. Раньше за стеной комнаты Джина пустовало помещение и это делало их ночные встречи куда менее рискованными, но с тех пор как в этот блок поселили лейтенанта Кима, доктор внезапно обзавёлся соседом, и теперь буквально за тонкой стеной находились чужие уши. А это, в свою очередь, означало то, что даже шёпот иногда мог стать услышанным. — Я вот думаю… — вдруг негромко произнёс Намджун, чуть отстраняясь, но всё ещё удерживая ладони на талии Джина. — Может, ты оформишь мне больничный? Сокджин приподнял голову и посмотрел на него с лёгким подозрением. — С какой это стати? — Ну… допустим, у меня редкая форма острой служебной усталости, осложнённая хроническим отсутствием доктора Кима в непосредственной близости, — совершенно серьёзно продолжил подполковник, бренно заглядывая доктору в глаза, — Тогда я окажусь в больничном крыле, а ты сможешь регулярно навещать тяжёлого пациента. Уголок губ Джина дрогнул в искренней улыбке. — Да. И буду менять тебе утку, — уже невозмутимо ответил он. — Перестань ныть, подполковник. — Джин легко поцеловал Намджуна в щёку и отстранился, нехотя освобождаясь из объятий и мягко отталкиваясь ладонями от края стола. — Как-нибудь подумаем над этим. Возможно, я попробую взять короткий отпуск… а ты возьмёшь отгул. — Очень заманчивая идея, но не в ближайшее время. На следующей неделе у нас проверка, так что будь готов поставлять мне обезбол большими партиями. Разговор постепенно вернулся в привычное русло. Они ещё какое-то время стояли рядом, обсуждая дела базы. Джин упомянул, что в ближайшие дни проведёт полный медицинский осмотр курсантов, так как вскоре начнутся полёты и нужно будет убедиться, что у всех показатели в норме. Намджун лишь кивнул на это. Всё сейчас происходило так же, как и десятки раз до этого. Тайные визиты, тихие разговоры, осторожность, которая давно стала частью их отношений — в этот вечер всё тоже выглядело совершенно спокойно. По крайней мере здесь. Потому что в другом крыле офицерского блока в этот самый момент уже начинали происходить события, которые своей безрассудностью вполне могли включить режим воздушной тревоги, ведь дисциплину нарушал человек, который ещё даже не догадывался, насколько опасным может оказаться его вечерний порыв.

***

Лейтенант Чон двигался очень тихо, почти бесшумно, стараясь держаться в тени между корпусами. Ночной воздух был прохладнее, чем он ожидал и лёгкий ветер время от времени прилеплял ткань его футболки к спине, но сейчас он не обращал внимания на такие мелочи, потому что вся концентрация была направлена лишь на то, чтобы не попасться никому на глаза. Нельзя было сказать, что лейтенант нервничал, но осторожность в его движениях всё же чувствовалась. Он быстро прошёл по узкой бетонной дорожке между блоками, стараясь обходить слишком освещённые участки, где яркие лампы делали тени короткими и предательски чёткими. Где-то вдали слышался гул генераторов и редкие металлические звуки со стороны технических ангаров, но офицерский сектор в этот час выглядел совершенно безлюдным. Путь от казармы до офицерского блока занял всего несколько минут. Остановившись на мгновение у стены здания, Чонгук огляделся и внимательно прислушался, и только после этого медленно двинулся дальше. Честно говоря, он не имел ни малейшего представления, где именно находится окно комнаты майора Пака. Офицерский блок он видел всего пару раз и то издалека, но даже это не остановило его задуманного. Интуиция подсказывала ему странную, но почему-то очень уверенную вещь: Чимин вряд ли выбрал бы окно, выходящее во внутренний двор, где постоянно кто-то ходит, разговаривает или курит, поэтому Чонгук не стал идти к фасаду здания. Он обогнул корпус и оказался с его задней стороны, где окна выходили прямо на тёмную полосу взлётно-посадочной полосы. Отсюда открывался совсем другой вид: дальние огни аэродрома, редкие сигнальные лампы и широкое ночное небо над пустым бетоном. Лейтенант усмехнулся про себя. Да. Если бы выбирать пришлось ему самому, то он точно выбрал бы именно эту сторону. Но проблема была ещё вот в чём: окон здесь было несколько. Чонгук медленно прошёл вдоль стены, стараясь ступать так, чтобы гравий под ботинками не хрустел слишком громко. Свет в большинстве комнат был уже выключен или приглушён, и лишь кое-где за шторами угадывалось мягкое жёлтое освещение. Парень решил сначала просто прислушаться и почти сразу понял, что не ошибся. Из одного из окон донёсся знакомый, тихий голос, который в вечерней тишине звучал с той самой интонацией, которую Чонгук уже начал узнавать безошибочно. Окно оказалось слегка приоткрытым, но не смотря на это, в ночной тишине слова размывались, но сам голос был совершенно узнаваем. Чонгук на секунду замер. Возможно, удача сегодня действительно была на его стороне, хотя, если подумать, это был очень спорный вопрос, потому что реакция Чимина на подобное безрассудство могла оказаться совершенно противоположной тому, на что надеялся лейтенант. Но Чонгук был человеком, которому безрассудства иногда не занимать. Он тихо подошёл ближе и остановился прямо под окном. Плотные шторы внутри комнаты были сдвинуты почти вплотную, но тонкая щель в месте, где тяжёлая ткань всё же не сходилась до конца, пропускала мягкую полоску света от настенного ночника. Этот свет падал на подоконник и немного на землю у стены, едва обозначая границу между темнотой и комнатой внутри. В этот момент Чонгук вдруг почувствовал странную смесь ощущений. Ему стало одновременно и волнительно, и… неожиданно спокойно. Сердце забилось так сильно, что казалось, кто-то включил внутри грудной клетки отбойный молоток. Удары отдавались в висках, в горле, в ушах, и этот гул в собственной голове почти полностью перекрывал тихий голос майора. Лейтенант стоял всего в шаге от окна, но не мог разобрать ни единого слова из того, что говорил Чимин. Несколько раз он прокручивал в голове возможные варианты того, как бы выманить майора из его тихого укрытия, но каждый из них казался всё более нелепым. Стучать в окно? Абсолютно безумная идея. Позвать его по имени? Ещё хуже. После такого Пак Чимин мог не просто разозлиться — он мог устроить лейтенанту такой разнос, что о спокойной службе на базе можно будет забыть надолго. Поэтому Чонгук решил действовать иначе. Если уж он пришёл сюда без приглашения, значит, придётся проявить немного изобретательности и, не придумав ничего лучше, он решил сыграть на том, что вряд ли оставит майора равнодушным. Лейтенант Чон Чонгук, молодой офицер двадцати пяти лет от роду, решил проверить возможности обоняния майора Пак Чимина. Чонгук, будучи полностью уверенным в правильности и гениальности своей идеи, одним ловким движением вытащил сигарету из пачки, зажатой до этого момента в ладони, и щёлкнул зажигалкой, сразу же прикрывая маленькое пламя от ветра ладонью. Огонёк коротко вспыхнул, отражаясь в его тёмных глазах, после чего кончик сигареты загорелся ровным красным светом. Чонгук глубоко затянулся, заполняя лёгкие горячим, горьким дымом и в груди мгновенно стало теплее, дыхание на секунду замедлилось, а привычный никотиновый привкус разлился по языку и проскользнул в глотку. Красный кончик сигареты в ночной темноте выглядел так завараживающе, как далёкая звезда Бетельгейзе на чёрном полотне неба, горячая, яркая и немного разрушительная. Он сделал пару шагов ближе к окну, туда, где оно было слегка приоткрыто и медленно выдохнул дым. Поток воздуха ударился о холодное стекло, и полупрозрачное облако на мгновение зависло перед окном, прежде чем лениво расползтись в стороны. Часть дыма потянулась вверх, растворяясь в ночной темноте, а часть медленно втягивалась в узкую щель между рамой и створкой. Чонгук наблюдал за этим почти с научным интересом. Он сделал ещё одну затяжку, потом ещё одну, каждый раз повторяя одно и то же движение — выдыхая дым так, чтобы поток уходил прямо в сторону окна. Минуты тянулись медленно и все это время ровным счётом ничего не происходило. Чонгук слегка нахмурился и прислушался. На секунду ему показалось, что голос майора стал тише или, возможно, разговор вообще прекратился, но полной уверенности в этом у него не было, потому что слишком сильно в ушах всё ещё отдавался собственный пульс. Он на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь к тишине за стеклом, а потом тихо выдохнул и решил, что раз уж его тактика оказалась не рабочей, то он просто докурит эту сигарету до конца. В это же время, по другую сторону окна, в тихой комнате, отведённой майору как его постоянное жилище в этой точке мира, Пак Чимин уже почти готовился ко сну. После того как он принял душ и наконец избавился от слоя пота, пыли и въевшегося за день металлического запаха ангара, его тело постепенно начинало расслабляться, хотя усталость всё равно тяжёлым грузом ощущалась в плечах. Он надел лёгкие чёрные спортивные штаны и такую же простую футболку, ткань которой приятно холодила кожу после горячей воды. Вернувшись из душевых, Чимин сразу заметил на столе телефон с пропущенным вызовом. На экране высветилось имя матери, и он, даже не задумываясь, решил перезвонить сразу, не откладывая разговор до завтра, зная, как сильно она скучает и возможно просто хотела услышать его голос, а возможно и убедиться, что с ним всё в порядке. Они разговаривали уже несколько минут и сейчас Чимин стоял у стола, опершись на него бедром, внимательно слушая, как мама рассказывает о каких-то простых домашних вещах, о том, что происходит дома, о соседях, о мелких бытовых заботах, которые Чимину казались сейчас удивительно далёкими. Она упомянула и отца, заметив между прочим, что тот в последнее время выглядит переутомившимся, но, как и всегда, ни за что не признаёт этого и продолжает работать на износ . Чимин тихо дышал, слушая её, и в этот момент неожиданно остро осознал, насколько сильно он скучал по дому. По этим спокойным разговорам, по привычному голосу матери, по самой возможности просто побыть рядом с ней и не думать о службе, не находится в постоянном напряжении, в котором проходили его дни здесь. Именно в этот момент ему вдруг показалось, что в комнате появился странный, едва уловимый запах. Чимин на секунду замолчал, нахмурившись, и повёл носом в воздухе, пытаясь понять, что же именно он почувствовал. Запах был похож на что-то палёное, будто где-то неподалёку тлела бумага или что-то похожее. Он оглянулся по сторонам, всё ещё продолжая слушать голос матери в телефоне, и на автомате бросил взгляд на розетку у стены, затем на настольную лампу, на удлинитель под столом, решив, что возможно где-то начала плавиться проводка, но, не обнаружив ничего подозрительного, снова вернулся к разговору, хотя какое-то странное ощущение внутри никак не хотело отпускать. Казало, что что-то точно не так. Майор мягко завершил разговор с матерью, пообещав ей позвонить через пару дней и положил телефон на стол. В комнате стало тихо и эта тишина вдруг показалась ему слишком плотной. Чимин сделал несколько шагов по комнате и машинально перевёл взгляд к окну. В тот же момент он каким-то странным образом заметил в узком проёме между тканью шторы и стеклом тонкую, едва различимую дымку. Что за чёрт Подойдя ближе, Чимин резким движением дёрнул одну половину шторы в сторону и в следующую секунду просто застыл столбом. С той стороны окна, за тонкой преградой прозрачного стекла, прямо перед ним стоял человек. На него смотрела пара огромных тёмных глаз, настолько чёрных и широко распахнутых, что на мгновение Чимин даже не понял, что именно видит. В слабом свете ночника эти глаза казались какими-то нереальными и первое, что мелькнуло в голове, было настолько абсурдным, что он сам не сразу поверил своей мысли: то ли перед ним человек, то ли какой-то чёртов инопланетянин, решивший заглянуть в окно офицера. Чимин не был уверен, какую именно эмоцию сейчас отражает его собственное лицо — шок, раздражение или полное непонимание происходящего, — потому что лицо напротив выглядело не менее странно. Лейтенант Чон, застывший по ту сторону стекла, казался одновременно и невозмутимым, и до такой степени растерянным, что в этой внезапной тишине Чимину на секунду показалось, будто он слышит не только собственное дыхание, но и неровный ритм чужого сердца. Между пальцами лейтенанта тихо шкварчала догорающая сигарета, а красный огонёк на её кончике то вспыхивал ярче, то снова тускнел в ночной темноте. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга через стекло и только окончательно убедившись, что с той стороны точно не инопланетное существо (хотя...), Чимин наконец выдохнул, чувствуя, как в голове стремительно поднимается волна шока, злости и совершенно искреннего ахера от происходящего. — Какого хрена, лейтенант? Ну что ж… дело сделано и... только теперь, стоя прямо под окном майора Пака и глядя в его глаза через стеклянную преграду, Чонгук с кристальной ясностью осознал одну простую вещь: его поступок был далеко не самым удачным решением за сегодняшний день. Если честно — одним из самых идиотских. В голове на секунду стало абсолютно пусто. Чонгук совершенно не представлял, что должен сейчас сказать в своё оправдание. Что вообще можно сказать человеку, в чьё окно ты только что буквально выдохнул сигаретный дым, чтобы выманить его наружу. Сказать, что заблудился? Не нашёл дорогу от курилки до казармы? Чёрт... Чонгук продолжал смотреть прямо в глаза майору, пытаясь по выражению его лица понять, насколько всё плохо, но лицо Пака сейчас напоминало идеально натянутую маску и это почему-то пугало куда больше, чем если бы он сразу начал кричать. — Эм… товарищ майор. Я… — наконец выдавил он, чувствуя, как слова начинают путаться где-то между горлом и языком. Он всё ещё не отводил взгляда, глупо надеясь прочитать на лице Чимина хотя бы намёк на то, что тот не считает его полным кретином. — Как вы уже знаете… я плохо засыпаю, если не покурю перед тем как лечь. И вот… — Чонгук неловко повёл плечом, чуть приподняв руку с почти догоревшей сигаретой. — Отошёл от курилки и не заметил, как оказался здесь. Простите. Я не хотел вас напугать. Как же жалко это прозвучало... Чонгуку немедленно захотелось приложиться головой о ближайшую бетонную стену. По выражению лица майора можно было сделать только один вывод: если бы из человеческих ноздрей и ушей действительно мог валить дым, то сейчас Чимин уже напоминал бы перегретый паровой котёл. Единственная реакция, которая должна была последовать в подобной ситуации согласно всем возможным уставам и правилам — это наказание. И Чонгук прекрасно это понимал. Чимин резко распахнул окно шире и почти перегнулся через подоконник, стараясь при этом не создавать лишнего шума. Он подался вперёд настолько, чтобы оказаться к лейтенанту максимально близко, но всё ещё оставаться внутри комнаты. Ему нужно было сказать это тихо, но так, чтобы дошло раз и навсегда. — Не хотели напугать, лейтенант? — прошипел он полушёпотом. — Я не пятилетка, которая боится монстров за окном или под кроватью. — Чимин наклонился ещё ближе, и его голос стал холоднее. — А вот вы, видимо, с головой не дружите совершенно. Страх потеряли? — Он смотрел на Чонгука так пристально, казалось вот-вот прожжет в нём дыру. — Вы вообще понимаете, чем чревато подобное нарушение? Окна капитана Мина, между прочим, всего в паре метров дальше. Может, прогуляетесь туда? Уверяю, он с большим удовольствием разъяснит вам несколько пунктов из свода правил. Почти прорычав своё негодование прямо в лицо лейтенанта, Чимин вдруг неожиданно для самого себя осознал одну простую деталь. Он стоит слишком близко к черноглазому лейтенанту. Настолько близко, что между их лицами остаётся всего несколько десятков сантиметров. На секунду он словно завис в этом положении и казалось, что даже время остановилось, потому что всё вокруг точно застыло. И только стрекот сверчков где-то в траве внезапно стал оглушительно громким, возвращая его обратно в реальность. Чимин резко оттолкнулся от подоконника и отступил назад. И только оказавшись полностью внутри своей комнаты, вдруг почувствовал, что ноги стали точно ватными, совершенно отказываясь держать его тело на ровной поверхности. С той стороны окна Чонгук так и остался стоять неподвижно. Кажется, он даже дышать перестал. Это был какой-то абсурд. Полный, нелепый сюр. Что вообще происходит в голове этого парня? Что заставило его притащиться ночью под окно офицерского блока? Этот курсант — один из лучших в своей группе по всем показателям. У него есть потенциал, и, насколько мог судить Чимин, он вполне способен получить аттестацию с отличием. Но так какого чёрта тогда он вытворяет такие вещи? И самое странное — почему сам Чимин по какой-то совершенно необъяснимой причине до сих пор не поступил так, как должен был поступить согласно всем правилам. — Простите, товарищ майор… Виноват. Я понимаю степень своего проступка. — Он выпрямился ещё сильнее, готовясь принять любое решение. — Готов понести соответствующее наказание. Но Чимин даже не успел дослушать его до конца. В этот момент он уловил краем уха тихий звук, почти неразличимый для постороннего человека, но для того, кто жил здесь уже достаточно долго, он был слишком знакомым. Это точно были чьи-то шаги, кто-то определённо двигался по дорожке между блоками, и если сейчас свидетелем происходящего станет третье лицо, то проблемы для этого глупого курсанта будут далеко не шуточными. Реакция Чимина была мгновенной. Он резко распахнул одну половину окна полностью и почти вывалился наружу, перегибаясь через подоконник. Его рука в ту же секунду вцепилась в ткань футболки Чонгука на уровне груди. — Твою мать! — прошипел он. — Залезай бегом, придурок! Чимин дёрнул его на себя с такой силой, что ткань натянулась под пальцами до опасного треска. Чонгук пошатнулся от неожиданности и его тело инстинктивно подалось вперёд вслед за резким рывком, и на секунду он совершенно перестал понимать, что происходит. — Быстро! — ещё тише, но ещё жёстче бросил майор, продолжая тянуть его внутрь. И в этот момент Чонгук окончательно вынырнул из ступора. Сначала медленно, как в замедленной съёмке, а затем резко и полностью осознав происходящее, он схватился руками за оконную раму с обеих сторон. Одним лёгким движением он подтянулся вверх и буквально за секунду проскользнул внутрь. Его ноги даже не успели нормально приземлиться на ровную поверхность и Чонгук просто рухнул на пол комнаты, тяжело выдыхая и всё ещё не до конца понимая, как именно он оказался внутри. Но у Чонгука не было слишком много времени на то, чтобы приходить в себя, отлёживаясь на полу под ногами майора. Хотя, если быть честным, какая-то странная часть его сознания всё же успела отметить и плюсы того положения, в котором он сейчас оказался. Сам факт того, что он находится в комнате Пак Чимина, пусть даже при таких абсурдных обстоятельствах, казался ему чем-то нереальным. Он несколько раз быстро проморгался, пытаясь окончательно вернуть себе ясность мыслей и резко вскочил на ноги, будто ничего особенного только что не произошло. Майор стоял в нескольких шагах от него и в тусклом свете ночника глаза Чимина сейчас казались почти чёрными. В этом мягком, приглушённом освещении Чонгук совершенно отчётливо видел в них искры ярости. От этого взгляда становилось не по себе и он совершенно ясно понимал, что в сложившейся ситуации именно он выглядит тем самым «придурком». Но, как бы там ни было, пути назад уже не существовало, а значит оставалось только принять последствия собственного безрассудства. Чонгук не был уверен, стоит ли сейчас что-то говорить, поэтому осторожно огляделся по сторонам и, заметив где именно находится дверь, мелким шагом начал двигаться в её сторону, стараясь не делать резких движений и не провоцировать ещё большую вспышку раздражения у майора. — Простите, товарищ майор, — тихо произнёс он, остановившись на полпути. — Я не хотел доставить таких неприятностей ни вам, ни себе. — Да что ты? А мне почему-то кажется, что ты вполне осознанно устраиваешь подобные представления. — Он чуть подался вперёд, глядя на Чонгука в упор и всё пытался понять, где именно в этом человеке произошёл сбой здравого смысла. — Ты хоть понимаешь, что если бы я не среагировал на звук шагов, твоя ночная прогулка могла бы закончиться куда менее... романтично. Ты вообще представляешь, чем подобные выходки могут обернуться, если свидетелем станет кто-то третий? Чимин говорил негромко, но каждое слово звучало достаточно ясно, чтобы до Чонгука дошёл смысл сказанного. Достаточно было представить, что вместо него в окно выглянул бы кто-то из старших офицеров, и вся эта история закончилась бы для лейтенанта очень неприятным разговором с командованием. После этих слов в комнате повисла тишина. Чонгуку больше нечего было сказать в своё оправдание, а Чимин, в свою очередь, тоже не видел смысла продолжать разговор. Майор на несколько секунд задумчиво посмотрел в сторону окна, а затем медленно отошёл и коротко произнёс: — Подожди немного. Нужно убедиться, нет ли кого-нибудь на территории. Когда будет чисто — уйдёшь. С этими словами он подошёл к столу и опустился на стоящий рядом стул. Устало выдохнув, Чимин опустил голову, упершись локтями в колени и на мгновение закрыл глаза. В этот момент его вдруг накрыло странное, скребущее чувство, которое он не сразу смог для себя объяснить. Он поймал себя на мысли, что, несмотря на всё безрассудство поступков этого лейтенанта, он совершенно не считает его глупым. Более того, где-то глубоко внутри неожиданно вспыхнуло чувство, которое Чимин меньше всего ожидал испытать — что-то отдалённо похожее на зависть. Да, именно зависть. Ему в какой-то степени нравилось то, каким внутренне свободным казался этот парень. Чимин буквально ощущал этот странный вайб лёгкости, с которой Чонгук существовал в мире и казалось, совершенно не ощущал на себе того груза ограничений, который большинство людей принимает как нечто само собой разумеющееся. Но самое странное было в том, что рядом с этим человеком Чимин сам словно на короткое время освобождался от чего-то тяжёлого внутри себя. Будто присутствие Чонгука каким-то образом заряжало его этой самой свободой, которую он давно перестал позволять себе. Как именно это работает, Чимин не понимал и сам, но ощущение было слишком явным, чтобы его игнорировать. Он тихо усмехнулся и, не поднимая головы, произнёс: — И как только твои родители справлялись с тобой. Уверен, ты не был спокойным ребёнком и доставлял им немало хлопот. Ответ прозвучал почти сразу. — Им не пришлось. — Чимин тут же медленно поднял голову. Чонгук стоял у двери всё так же прямо, а выражение его лица при этих словах оставалось спокойным, без малейшей тени неловкости или попытки смягчить сказанное. — Я рос в детском доме, так что с моим свободолюбивым и… скажем так, гиперактивным нравом в основном боролись воспитатели. На несколько секунд в комнате повисла настолько оглушающая тишина,что Чимин еле сумел сглотнуть, чтобы этого было не слышно. Наверное, он совершенно не был готов услышать подобное откровение. Чёрт — Прости. Я не знал. Не хотел лезть не в своё дело. Сказав это, Чимин снова замолчал. Он и сам не до конца понимал, что именно должен говорить в подобных случаях. Слова, которые обычно приходят людям на ум, когда речь заходит о чужом прошлом, сейчас казались ему либо слишком пустыми, либо слишком навязчивыми. Да и если подумать, всё это действительно его никак не касалось. Он всего лишь бросил неосторожную фразу без какой-либо задней мысли и, наверное, лейтенант мог бы просто проигнорировать её, отмахнуться, перевести разговор на что-нибудь другое. Но он ответил. Ответил и именно поэтому Чимину теперь было неловко, потому что выходит, что он, сам того не желая, нечаянно шагнул туда, куда посторонним людям входить не полагается. Невольно прикоснулся к чему-то слишком личному и теперь не знал, как аккуратно отступить назад, не задев эту тему ещё сильнее. — Всё в порядке. — Голос Чонгука звучал спокойно и он на секунду поднял взгляд, а затем снова опустил его вниз, на тёмный пол у своих ног. — Эта тема для меня давно… прожита. Да и, если честно, вы правы. Я действительно был неспокойным ребёнком и, похоже, в каком-то смысле таким и остался. Есть вещи, которые с возрастом не проходят, как простуда. Вроде бы забываешь о них на время, а потом они всё равно возвращаются. Чонгук стоял уже почти вплотную к двери, слегка опустив голову и уставившись взглядом куда-то себе под ноги. Его плечи были напряжены, но он не ощущал какого-то особенного страха, скорее внутреннюю сумятицу. Он и сам не до конца понимал, что именно должен сейчас чувствовать и что вообще можно сказать в подобной ситуации. За последние двадцать минут его вечер успел превратиться в какой-то совершенно абсурдный калейдоскоп событий, каждое из которых по отдельности уже само по себе выглядело достаточно странным. Мог ли он сам предположить ещё некоторое время назад, что всё сложится именно так, как сложилось сейчас? Скорее нет, чем да. Когда Чонгук принимал решение и подавал рапорт на прохождение курса подготовки для назначения в истребительную эскадрилью, всё в его голове было предельно ясно и просто. Все его желания, все цели, к которым он стремился, ограничивались исключительно этим. Он, как и раньше, хотел летать, хотел однажды оказаться в кабине боевой машины и доказать, что он действительно достоин этого. Он пришёл сюда именно за этим и уж точно никак не предполагал, что встреча с майором Паком однажды так основательно выбьет у него почву из-под ног. На что он сейчас рассчитывает — Чонгук и сам не знает. В его голове не было чёткого плана, не было какой-то продуманной стратегии, объясняющей этот нелепый ночной визит. Была лишь странная, необъяснимая сила, которая как магнитом тянула его к этому человеку. И сколько бы он ни пытался разложить это ощущение на простые и понятные слова, они каждый раз оказывались слишком грубыми и неточными для того, чтобы описать происходящее внутри. Но если всё таки попытаться объяснить это обычным языком, то Чонгук соврёт, если скажет, что речь идёт всего лишь о простой человеческой симпатии. Чёрт бы его побрал, но всё было куда сложнее. Стыдно ли Чонгуку за своё поведение? Несомненно. Он прекрасно понимал, насколько глупо и безрассудно выглядит всё то, что он сделал сегодня ночью. Любой здравомыслящий человек на его месте сгорел бы от стыда. Но, стыдно ли ему за собственные чувства? Ни капли. Он всего лишь живой человек, и даже с учётом того, что к своим двадцати пяти годам он прошёл достаточно сложный жизненный путь, — даже он не застрахован от того, что однажды его настигнут самые простые вещи, такие как интерес к другому человеку. И, если быть честным, для него не имело особого значения, кем именно является объект этого интереса. Бабочкам, которые вдруг поселились где-то глубоко под его рёбрами, совершенно плевать, на кого именно смотрят поплывшие глаза лейтенанта. В такой плотной, осязаемой тишине они простояли ещё несколько минут. Время растянулось, как мягкая резина, потеряло привычную скорость и воздух в комнате стал густым, тяжёлым от невысказанных мыслей. Оба молчали, и кажется, даже не шевелились какое-то время, но это молчание не было пустым. Каждый из них сейчас был занят собственными размышлениями, настолько глубокими, что ни один не решался нарушить эту странную паузу лишним словом. Наконец Чимин медленно поднялся со стула и его движение оказалось единственным звуком в комнате, который нарушил тишину тихим шорохом ткани и лёгким скрипом ножек по полу. Он направился прямо к двери, возле которой стоял Чонгук, уцепившийся мертвой хваткой в дверную ручку, видимо, для лейтенанта та была спасительным буйком посреди бушующего моря. — Отойдите, лейтенант, — негромко сказал Чимин, приблизившись. — Нужно проверить, нет ли кого-нибудь в коридоре. Вам пора возвращаться в казарму. Чонгук тут же выпустил ручку и сделал полшага назад, освобождая майору место у двери. Чимин осторожно повернул замок и приоткрыл дверь всего на пару сантиметров, высовывая в образовавшуюся щель буквально кончик носа и часть лица, внимательно прислушиваясь к каждому звуку за пределами комнаты. В этот самый момент Чонгук, стоящий совсем рядом, почти насильно задержал дыхание. Он вдруг слишком остро осознал, насколько опасно близко сейчас находится к Паку. Настолько близко, что между ними оставалось всего несколько десятков сантиметров, никчемное расстояние, которое легко преодолеть одним неосторожным движением. И именно тогда в его лёгкие ворвался тот самый сладкий, мягкий, тёплый аромат, который Чонгук уже однажды уловил и который почему-то упрямо ассоциировался у него со сладкой ватой. Он был едва заметным, но каким-то до невозможности живым и настолько вкусным, что лейтенанту на секунду показалось, что этот запах буквально касается его кожи. Если бы не остатки здравого смысла и стальная выдержка, выработанная годами, Чонгук, наверное точно наклонился бы ближе и нагло, шумно втянул этот аромат на всю глубину лёгких. Боже. Какой же он всё-таки придурок. Ему тут, по сути, положение спасают, возможно даже карьеру, а у него в животе в это время устроили настоящий карнавал те самые чёртовы бабочки. — Вроде бы всё спокойно. Можете идти, лейтенант. — Чимин на секунду задержал на нём взгляд и добавил уже чуть более сухим тоном: — Надеюсь, у вас больше не появится желания искать приключения на свою… многострадальную пятую точку. Вернитесь в казарму и попробуйте хотя бы остаток ночи провести как нормальный человек. Например поспите. Чонгук коротко кивнул. — Спасибо, товарищ майор. Постараюсь больше не творить глупостей. — Он уже собирался открыть дверь, когда вдруг остановился на полуслове. Пауза длилась всего долю секунды, но внутри него в этот момент пронеслось короткое, в какой-то степени паническое размышление: стоит ли говорить то, что внезапно пришло ему в голову? Логика подсказывала, что нет. Но, с другой стороны… хуже, чем уже есть, наверное не станет. — И… Мне показалось, что вы… обратились ко мне на «ты». — В голосе прозвучала едва уловимая улыбка. — Я понимаю, что это было в порыве не самых хороших эмоций. Но… мне так нравится больше. Сказав это, Чонгук открыл дверь и вышел в коридор, даже не намереваясь дожидаться ответа. Дверь тихо прикрылась за его спиной, а Чимин на несколько секунд просто застыл на месте. Он стоял неподвижно, потому что мозг на мгновение отказался обрабатывать услышанное. Только спустя несколько долгих секунд он внезапно очнулся, резко вспомнив, где находится и что вообще происходит. Он мягко толкнул дверь и чуть резче закрыл её до конца. В комнате снова воцарилась тишина, а в голове тем временем, как назойливые мухи, продолжали кружить последние слова Чонгука о том, что он обещал постараться не делать глупостей. Очевидно, Чимин должен был бы почувствовать облегчение и логично было бы порадоваться тому, что, возможно, лейтенант действительно сделает выводы и в следующий раз неоднократно подумает, прежде чем совершать подобные рискованные и безрассудные поступки, но вместо этого в его голове вдруг возникла совершенно другая мысль, настолько странная, что он даже сам на секунду усомнился в собственной адекватности. Чимин вдруг поймал себя на том, что… не уверен, хочет ли он, чтобы тот действительно перестал. Ведь, если быть честным до конца, то в этих глупых, нелепых и совершенно неуместных выходках было что-то живое, что-то, чего самому Чимину, кажется, давно не хватало. Иногда жизнь человека бывает настолько выстроенной по пунктам, что со стороны она напоминает аккуратно начерченный маршрут на карте: здесь — начало пути, здесь — обязательная остановка, дальше — поворот, после которого всё должно идти строго по плану. И человек идёт по этому маршруту годами, не сворачивая, привыкая к мысли, что так и должно быть, что именно так выглядит порядок, контроль и, самое главное, безопасность. Но разве не бывает так, что в какой-то совершенно обычный день этот маршрут вдруг слегка меняет направление и едва заметно отклоняется в сторону? Порой достаточно одной встречи, одного случайного разговора, одного взгляда, и тогда что-то внутри человека едва заметно начинает сдвигаться, как стрелка компаса, которой кто-то слегка коснулся пальцем. Люди часто называют такие вещи случайностями. Наука — когнитивными искажениями, особенностями человеческого мышления, склонного искать смысл там, где его может и не быть. Человеческий мозг любит связывать события в цепочки, видеть закономерности и знаки, даже если всё это всего лишь хаотичное пересечение обстоятельств. Но парадокс заключается в том, что вера в такие «неслучайные случайности» иногда спасает людей куда сильнее, чем холодная логика. Потому что если человек доверяет миру, — он начинает чаще смотреть по сторонам, легче замечает возможности, которые раньше проходили мимо него, смелее делает шаги туда, где раньше стоял бы на месте. И, что самое главное, тогда в жизни человека становится меньше той вязкой тревоги, которая заставляет цепляться за контроль, как за единственный способ удержать реальность в рамках. Доверяет ли Пак Чимин миру? Скорее нет. Когда-то, возможно, он умел это делать. Когда-то, возможно, верил, что жизнь может складываться не только по строгим правилам для необходимого выживания. Но со временем эта способность стерлась, потому что слишком многое пришлось пережить, что-то потерять, и тогда утратилась та самая способность смотреть на мир с прежней наивной открытостью. Доверяет ли Пак Чимин себе? Тут ответ был ещё более сложным. Скорее всего он разучился. Потому что иногда легче следовать правилам, чем прислушиваться к собственным ощущениям. Правила не меняются под влиянием эмоций. Они не требуют от человека ничего, кроме дисциплины, а вот собственные чувства — требуют. И иногда именно поэтому люди предпочитают загонять их глубже, запечатывая внутри себя так, чтобы даже случайный сквозняк не смог сдвинуть эту крышку. Но тем не менее, иногда происходят встречи, которые странным образом начинают расшатывать этот идеально выстроенный порядок и скорее всего, встреча с лейтенантом Чоном тоже не была случайной. Иначе как объяснить то странное ощущение, которое Чимин всё чаще ловил внутри себя в последнее время? Где-то глубоко под слоем привычной сдержанности и контроля начинает просыпаться что-то давно забытое, живое, упрямое и слишком свободное. Это «что-то» осторожно тянет его за рукав, тихо шепча: а что если можно немного иначе? И одновременно с этим ощущением в груди поднимается холодный, почти физический страх. Потому что страх этот был связан с тем, чего Чимин больше всего на свете не хотел испытывать снова: чувство потери. Потери самого себя, того мира, который он так долго и так тщательно выстраивал вокруг себя. Потери людей или… потерю кого-то конкретного. Чимину проще не подпускать никого слишком близко, чем однажды снова пережить момент, когда привычная реальность рушится и оставляет после себя пустоту. Для него уже давно было одно единственное место, где он позволял себе быть по-настоящему свободным. Небо. Только там, в пространстве между землёй и открытым космосом, где исчезают стены, ожидания и чужие взгляды, он мог позволить себе дышать полной грудью. Там исчезала тяжесть воспоминаний, отступала боль, а мысли становились удивительно ясными. В небе не нужно было притворяться. В небе можно было просто быть. И, возможно, именно поэтому Чимин так отчаянно держался за это чувство, потому что если где-то в этом мире и существовало место, где он всё ещё мог быть счастливым, то оно находилось именно там — высоко над землёй, где шум двигателей смешивается с шумом ветра, а горизонт казался бесконечным. Значит, так и должно оставаться.

***

Когда первые полосы света начали медленно выбираться из-за линии горизонта, база постепенно просыпалась, как по команде какого-то невидимого оператора огромного механизма и всё снова запускалось в работу. Холодный утренний воздух ещё хранил ночную тишину, но уже через несколько минут её начали прорезать привычные звуки гула техники, короткие команды дежурных и тяжёлые шаги людей, которые отлично знали, каким будет их день. Сегодняшнее расписание было известно всем заранее. Курсанты проходили обязательный медицинский осмотр, который предшествовал началу полётов. Уже завтра их ждали вылеты, а значит, каждый должен был подтвердить, что организм готов к нагрузкам. Формальность это или нет — вопрос спорный, потому что каждый из них уже не был новичком, впервые садящимся в кабину. Все они давно летали и летали хорошо, иначе просто не оказались бы здесь, но то, что ждало их дальше, требовало большего. Это был следующий этап подготовки для получение новых допусков, отработка более сложных режимов, обучение тем навыкам, которые отделяют просто хорошего пилота от настоящего боевого лётчика. Новые машины, новые задачи, новые уровни ответственности и, несмотря на все требования, проверки и бесконечные часы теории, в каждом из них жила одна и та же нетерпеливая жажда — как можно скорее подняться в небо. Если честно, летать им сейчас хотелось даже больше, чем раньше. Эту ночь Чимин спал откровенно плохо, точнее, он почти не спал вовсе. Стоило ему закрыть глаза, как мысли снова и снова возвращались к одному и тому же эпизоду, который произошел вчерашним вечером. Чимин несколько раз ловил себя на том, что прокручивает этот момент в голове снова и снова, пытаясь найти в нём какой-то скрытый смысл или хотя бы разумное объяснение, но в итоге решил поверить в то, что сказал ему лейтенант Чон. В итоге под утро усталость всё-таки взяла своё и он провалился в короткий, неглубокий сон, больше похожий на забытье, чем на полноценный отдых, а проснувшись, чувствовал себя так, как и полагается тому, кто всю ночь не спал. Он лишь надеялся, что сегодняшний день пройдёт спокойно, без каких-либо неожиданностей, потому что уже завтра у них всех будет важный день и сейчас куда важнее сосредоточиться на подготовке к полетам, чем разбираться с чьими-то ночными импровизациями. С Чонгуком они пересекались несколько раз за день и каждый раз Чимин старательно делал вид, что всё в полном порядке, что ничего особенного между ними не происходило, что вчерашняя ночь — всего лишь нелепое недоразумение, которое не заслуживает ни обсуждений, ни тем более каких-то особых реакций. И, внешне у него это получалось безупречно, но... где-то внутри всё равно упрямо скребло коготком какое-то странное ощущение, периодически цепляя изнутри рёбра. Сам Чонгук тоже вёл себя на удивление спокойно. Он не пытался привлечь внимание и держался точно так же, как и любой другой курсант на базе. Работал, слушал указания, выполнял всё, что от него требовалось. И всё же Чимин несколько раз ловил его на том, что тот задерживал едва заметные взгляды на майоре, выпадая из реальности на короткие мгновения, но границ он не переходил, не пытался приблизиться, не нарушал личное пространство, не делал ничего такого, за что его можно было бы упрекнуть или сделать замечание. Видимо, всё-таки усмирил свою вчерашнюю фривольность. И, если честно, это было даже к лучшему. В его же интересах сейчас сосредоточиться на обучении. Так и прошёл день, насыщенный чередой проверок, осмотров, инструктажей и бесконечных списков фамилий, которые нужно было сверять, отмечать и передавать дальше. А когда на базе снова стало тихо и в небе начали появляться первые холодные звёзды, никто из них толком не успел осознать то, что они все уже стояли на пороге нового дня.

***

— Слушай, — Чонгук стряхнул пепел с сигареты и покосился на стоящего рядом Тэхёна, — я всё хотел спросить… как ты вообще решился на это? — На что? — Ну, на инструкторство. Это же совсем другой уровень ответственности. Ты не просто за себя отвечаешь, тут буквально чужая жизнь в какой-то степени зависит от твоих решений. — Он на секунду замолчал, затем усмехнулся краем губ. — Хотя, если честно… мне кажется, это всё же круто. Тэхён тихо хмыкнул, чуть сильнее опираясь плечом о прохладный металл ограждения курилки, и на мгновение отвёл взгляд в сторону. Если быть честным, он и сам наверное ещё до конца не осознавал, насколько сильно изменится его жизнь в тот момент, когда он наконец получит аттестацию и официально станет инструктором. Это была не просто новая ступень — это была ощутимая ответственность, требующая предельной собранности, но вместе с тем в ней ощущалось и светлое, радостное чувство, ради которого он когда-то вообще выбрал летать. — Забавно, но до того дня, как я получил это предложение, я об этом даже не думал и сначала растерялся. Но когда всё обдумал… понял, что не хочу отказываться. Если честно, мне это действительно интересно. Не только летать самому, а ещё и передавать знания. Наверное, видеть и понимать, как человек рядом с тобой начинает чувствовать машину, чувствовать небо... в этом есть какой-то особенный кайф. Немного другой, чем просто пилотировать. За тот, пусть и не такой долгий промежуток времени, который совершенно незнакомые друг другу люди вынуждены были проводить бок о бок в довольно тесных условиях базы, между ними всеми постепенно начинало возникать негласное чувство привычки, которое появляется у людей, ежедневно делящих одно пространство, один распорядок дня и, по сути, одну и ту же цель. Они ещё не успели по-настоящему узнать друг друга, не делились личными историями и не заглядывали глубоко в чужие жизни, но уже научились улавливать интонации, понимать настроение по выражению лица и без лишних слов принимать особенности характеров каждого. В их небольшом коллективе не возникало ни напряжения, ни какого-то отстранения, которое обычно сопровождает первые недели совместной работы новый коллектив в любой отрасли. Все ребята оказались на удивление лёгкими в общении, достаточно открытыми и, что самое главное, уважительными друг к другу ровно настолько, насколько того требовала обстановка. Им было комфортно до уровня ненавязчивой дружеской близости, до ощущения рабочей гармонии, которая позволяла спокойно делить пространство казармы, столовой и редкие минуты отдыха. Тэхён в этой компании занимал чуть особенное положение, ведь формально он находился на другом этапе подготовки, двигался по иной траектории обучения и уже смотрел немного дальше, чем большинство курсантов, однако, по возрасту он практически не отличался от них всех. Лейтенант Ким всего на пару лет старше самого Чонгука и потому между ними не возникало той невидимой стены, которая иногда появляется между младшими и старшими по званию. В свободные минуты Тэхён вполне мог заглянуть в курилку, даже несмотря на то, что сам не курил. Иногда он проводил это время с другими старшими офицерами, иногда уходил в сторону с какими-то материалами или конспектами, но нередко просто стоял рядом с ребятами, слушая их разговоры и время от времени вмешиваясь в беседу. Чонгуку, если честно, было комфортно практически со всеми. Он никогда не был особенно избирателен в людях и мог найти общие темы для разговора с кем угодно, по крайней мере до тех пор, пока дело не касалось чего-то по-настоящему личного. В обычном общении он легко находил общий язык с окружающими и редко чувствовал необходимость держать дистанцию. Вот и сейчас их разговор с Тэхёном тёк спокойно и непринуждённо. Чонгук лениво травил свой организм едким дымом сигареты, медленно прожигая лёгкие привычной горечью, а Тэхён стоял рядом, делая вид, что его совершенно не душит облако дыма, которое постепенно расплывалось вокруг Чона, как лёгкий туман в прохладном утреннем воздухе. Чонгук сделал ещё одну неспешную затяжку и с каким-то особым удовольствием задержал дым в лёгких на пару секунд, и только потом медленно выдохнул его в сторону, наблюдая, как тонкая серая струя растворяется где-то над ограждением курилки. Сигарета уже почти догорела до фильтра, но он всё равно не спешил её тушить, скорее по привычке, чем из реальной необходимости. Несколько секунд он молчал, раздумывая о чём-то постороннем, а затем, с привычной ему нарочитой невозмутимостью, которую люди обычно надевают, когда пытаются скрыть свой настоящий интерес, повернул голову к Тэхёну. — Слушай… — начал он как бы между делом. — Ты ведь наверняка уже знаешь, как распределили курсантов по инструкторам? Он произнёс это максимально спокойно, потому что вопрос этот должен был быть продиктован чистым любопытством, а не чёртовым внутренним беспокойством, которое с самого утра не давало ему окончательно расслабиться. Тэхён посмотрел на него более внимательно и уголки его губ едва заметно дрогнули в лёгкой улыбке. — А что, — протянул он с лёгкой насмешкой, — боишься попасть к майору Паку? В голосе Кима не было ни упрёка, ни серьёзности, скорее мягкая дружеская подколка. На базе все прекрасно знали, что Пак Чимин относится к тем инструкторам, с которыми полёты редко проходят спокойно и расслабленно. Он не повышал голос без причины и не устраивал показательных разносных сцен, но его требовательность к курсантам была легендарной. Чонгук на мгновение задержал взгляд где-то перед собой, прежде чем ответить. Если бы лейтенант Ким только знал, что дело было вовсе не в страхе перед майором. В корне наоборот. Чонгук ловил себя на том, что нервничает именно из-за совершенно глупого, в какой-то мере детского опасения, что может не попасть к нему, что распределение окажется иным и тогда ему придётся наблюдать за тем, как Пак поднимается в небо с кем-то другим. От одной только этой мысли где-то под рёбрами неприятно сжималось. Но вслух он, конечно, об этом никому и никогда не скажет. Чонгук лениво затушил окурок о металлический край «пепельницы», сделанной из жестяной банки из-под газировки и пожал плечами, будто этот вопрос совершенно не имел для него никакого значения. — Да не переживаю я. Какая разница, к кому попадёшь. Всё равно придётся показывать, на что способен. Тэхён хмыкнул, покачав головой и на мгновение отвёл взгляд куда-то в сторону взлётной полосы, где утренний свет уже начинал постепенно вытеснять остатки прохладной сероватой дымки. — Понимаю твой интерес, лейтенант. Но, боюсь, я не имею права раньше времени распространяться о таких вещах. Наберись терпения, — Он кивнул в сторону здания штаба. — Через пятнадцать минут будет общий сбор, там всё и объявят. Кто с кем летит, в какой очереди и прочее. Чонгук лишь коротко кивнул в ответ, принимая этот вполне ожидаемый отказ без каких-либо попыток спорить или выуживать информацию дальше. Он достал из пачки ещё одну сигарету и щёлкнул зажигалкой, прикрывая огонёк ладонью. Тонкая струйка дыма вновь поднялась вверх и лениво растворилась в прохладном утреннем воздухе. В этот момент мысли Чонгука уже были далеко не в курилке. Он смотрел куда-то перед собой, но на самом деле прокручивал в голове то, что вне зависимости от того, как именно распределят курсантов, он был уверен в одном — он покажет всё, на что способен, и если даже ему не доведётся сегодня подниматься в небо именно с майором Паком, это ещё ничего не значит. Чонгук всё равно найдёт способ заставить его обратить на себя внимание. Пусть первое впечатление он и успел благополучно испортить, выставив себя в глазах Пака безрассудным идиотом, которому по какой-то причине не хватает элементарного чувства самосохранения и, возможно, майор действительно увидел в нём лишь глупого мальчишку, который не понимает границ. Но Чонгук не собирался оставлять всё именно так. Он сделает всё, чтобы это мнение изменилось. Пусть не сегодня. Пусть не сразу. Но рано или поздно Пак Чимин обязательно увидит, на что он способен и какой он на самом деле. Потому что Чонгук сам этого упрямо хотел, до болезненного напряжения под рёбрами. Он хотел во что бы то ни стало покорить майора и Чон Чонгук был бы не Чон Чонгуком, если бы не добился того, чего сам пожелал. В какой-то момент, где-то позади себя Чон уловил негромкие шаги по гравию, но не успел даже обернуться, как рядом с ними раздался знакомый хрипловатый голос, в котором всегда звучала лёгкая, немного ленивaя насмешка. — Лейтенант Ким… — протянул капитан Мин, остановившись рядом и скользнув внимательным взглядом по обоим офицерам. — Вы ведь в курсе, что пассивное курение чревато весьма неприятными последствиями? — Его взгляд на секунду задержался на сигарете в пальцах Чонгука, после чего вновь вернулся к Тэхёну. — Например, повышенным риском для лёгких, сердечно-сосудистой системы и прочими «радостями». Тэхён тихо усмехнулся, слегка приподняв брови. — Ничего страшного, капитан. Я умею надолго задерживать дыхание. Как амфибия. Так что я и не дышу сейчас вовсе. Думаю, мне это ничем не грозит. — Шикарный навык, — заметил Юнги спустя секунду. — Может очень сильно пригодиться… в самых разных ситуациях. Чонгук с Тэхёном одновременно не удержались от тихого смеха. Обстановка в курилке оставалась удивительно спокойной, все присутствующие чувствовали себя комфортно и расслабленно. Очевидно, что капитан Мин является строгой личностью, под стать своему званию и положению, но где-то на периферии он ощущался, как мягкий, ленивый кот, которого просто не в коем случае нельзя гладить против шерсти и тогда он не будет шипеть. Юнги ещё раз внимательно окинул взглядом двух молодых офицеров. Он на мгновение задержался на Чонгуке, затем медленно переместился на Тэхёна, и там задержался чуть дольше. К слову, лейтенант Ким был высоким, стройным парнем с плавными, но чётко очерченными линиями тела и какой-то даже лёгкой грацией. Это, если честно признаться, не могло не привлекать внимание. Чисто с точки зрения физиологической оценки и эстетического восприятия. Да. Юнги же, напротив, казался более крепким, собранным и в нём чувствовалась физическая сила и спокойная уверенность, даже учитывая тот факт, что капитан был на несколько сантиметров ниже. И всё же, когда взгляд капитана поднялся до уровня глаз лейтенанта Кима, на долю секунды в воздухе будто действительно запахло чем-то слегка подгоревшим. Чонгук стоял рядом, делая короткие, но частые затяжки, и на этот раз благоразумно решил молчать, наблюдая за этой странной паузой со стороны. Тэхён же смотрел на капитана почти не мигая, лишь изредка взмахивая длинными ресницами. Хм. В воздухе витали очень… интересные вайбы. Или Чонгук просто слишком много выкурил сигарет. Юнги, точно почувствовав, что пауза начинает затягиваться, первым слегка отвёл взгляд и вернул себе прежнюю деловую интонацию. — Лейтенант Ким, нам нужно подготовить документацию к сбору. — затем он перевёл взгляд на Чонгука. — А вам, лейтенант Чон, пора направляться в административный корпус. Командование скоро будет. Чонгук тут же затушил сигарету о край металлической пепельницы и выпрямился. — Так точно, капитан. Он коротко кивнул обоим, развернулся и быстрым шагом направился в сторону корпуса, где должен был состояться общий сбор. Юнги и Тэхён же двинулись в противоположную сторону, шагая почти синхронно, и растворяясь в утреннем движении базы, которая уже постепенно оживала перед началом нового дня.

***

Аудитория постепенно наполнялась ровным гулом голосов, наполненых разнообразием эмоций, но они были достаточно приглушёнными, чтобы не расплескать то внутреннее напряжение, которое неизбежно накапливалось в каждом присутствующем. Курсанты занимали свои места, переговариваясь вполголоса, кто-то просто молча смотрел перед собой, прокручивая в голове всё, что знал и умел, ещё раз проверяя собственную готовность. Среди них мелькали фигуры инструкторов, старших офицеров, и их присутствие неизбежно придавало происходящему особый вес. Когда в аудитории появился подполковник Ким, шум мгновенно сошёл на нет, растворившись во всепоглощающей тишине. Намджун остановился у стола и одного его присутствия оказалось достаточно, чтобы окончательно выровнять пространство под себя. Высокий, крепко сложенный мужчина, с широкими плечами, которые отчётливо бугрились видимыми мышцами даже под плотной тканью кителя. Он выглядел... благородно и надёжно. В его фигуре не было ни капли лишнего, всё собрано безупречно и ему под стать. Коротко остриженные волосы тёмного, насыщенного каштанового оттенка были аккуратно уложены, нетронуты ни единой серебристой нитью. Чёткая линия челюсти, уверенный взгляд, спокойная, даже осязаемая сосредоточенность — всё в нём говорило о внутреннем стержне, который невозможно согнуть. И всё же в его образе была одна довольно притягательная деталь, которая неожиданно смягчала общее впечатление: стоило ему едва заметно расслабить лицо и позволить уголкам губ хоть самую малость подняться вверх, как на щеках тут же появлялись аккуратные ямочки, настолько живые и очаровательные, что в этот момент подполковник переставал казаться недосягаемо строгим. В голосе Намджуна не было излишней строгости или показной торжественности, лишь уверенная констатация фактов. Он четко подвёл итоги прошедшего этапа, а медицинские заключения, предоставленные доктором Кимом, подтвердили, что все курсанты находятся в пределах допуска и готовы к следующему шагу. Подтверждение этого факта для каждого из курсантов отделило одно состояние взволнованности от другого. Далее подполковник обозначил порядок вылетов, которые будут выполняться на учебно-боевых двухместных самолётах в стандартной связке — один курсант и один инструктор. В день запланировано по три вылета с чётким распределением задач и постепенным усложнением упражнений. Единственная особенность заключалась в том, что в те вылеты, где в небо поднимался капитан Мин с закреплённым за ним курсантом, в паре с ним также работал второй борт под управлением лейтенанта Кима, на котором находился ещё один курсант. Таким образом, часть задач отрабатывалась в связке двух машин с наблюдением, дублированием и элементами координации, что позволяло дополнительно оценить реакцию и взаимодействие пилотов в воздухе. Намджун так же объявил, кто из молодых офицеров за каким инструктором закреплён, в какой день и в каком порядке будут выполняться первые вылеты. Имена парней звучали одно за другим и большинство слушали подполковника спокойно, без очевидного волнения, но был один, для кого эти секунды растянулись чуть дольше, чем для остальных. Чонгук, как мог сохранял внешнее спокойствие, но внутри всё стянулось в тугую пружину, ожидая единственного момента, и когда, наконец, прозвучало его имя в связке с именем майора Пака — в голове лейтенанта раздался тихий, чистый перезвон, словно кто-то коснулся тонкого стекла и по нему тотчас пошла едва заметная волна. Будут ли их потом менять местами, как именно выстроится дальнейшая программа — всё это не имело значения, потому что первый вылет, самый важный, самый ожидаемый, он проведёт именно с ним и этого Чонгуку было более чем достаточно. Когда вся необходимая информация была доведена до ведома, — напряжение, державшее аудиторию в собранном состоянии, не исчезло, а лишь сменило форму, превратившись в сосредоточенную готовность к действиям. В первую очередь курсанты и инструкторы направились в экипировочную, где получали необходимое снаряжение, после чего группа разделилась естественным образом. Те, кто не стоял в сегодняшнем графике вылетов, отправились в учебный корпус на разборы, дополнительные занятия, работу с документацией и анализ предыдущих тренировок. Для них день не становился менее важным, он просто проходил на земле. Остальные же, чьи фамилии уже прозвучали в списках на вылет, направились к ангарам. Между рядами корпусов двигалась небольшая группа из троих инструкторов и закреплённые за ними курсантов. Шли они в одном направлении, но не вплотную, потому что младшие по званию инстинктивно держали дистанцию в несколько метров, не нарушая негласной границы. — Ну что, парни? Готовы расправить крылышки и показать, на что на самом деле способны? — расплываясь в широкой улыбке, бросил Хосок, шагая чуть вприпрыжку и, кажется, получая искреннее удовольствие от самого факта происходящего. В нём, как и всегда собственно, было слишком много энергии для одного человека. — Минхо, тебе сегодня выпала честь делить кабину с самим капитаном Мином. Не уронишь честь мундира? — Да иди ты, — фыркнул тот, но уголок губ всё равно дёрнулся вверх. — Я спокоен, как удав после сытного обеда. Смотри. — парень вытянул руку ладонью вниз, демонстрируя полное отсутствие дрожи. — Видишь? Полный контроль. — Ага. Это ты просто зелёного чая с мятой перебрал за завтраком и поэтому выглядишь, как коматозник без чувств. — А ты, по всей видимости, храброй воды нахлебался, — лениво вклинился Чонгук, похлопав Хосока по загривку. — Слишком уж тебя разносит. Смотри, как бы с твоих крыльев пух не посыпался ещё до взлёта. Хосок засмеялся, реагируя на удавшуюся шутку младшего лейтенанта, всё так же шагая, не сбавляя темпа, а Чонгук невольно поймал себя на том, что эта лёгкость и заразительная жизнерадостность Хоби, как тот сам просил себя называть, действует успокаивающе. В такой обстановке, где каждый, так или иначе, держит эмоции под контролем, его открытая, живая реакция позволяла дышать ровнее. Они шли ещё несколько минут, перебрасываясь короткими репликами, в которых перемешивались и шутки, и сдержанное волнение, и то самое нетерпение, которое невозможно было полностью скрыть, но стоило им приблизиться к выстроившимся у ангара воздушным машинам, как разговоры сами собой стихли. Металл «птичек» отливал холодным блеском, воздух был пропитан запахом топлива и прогретого железа, от чего в груди у каждого отозвался тот особый трепет, ради которого они все сюда и пришли. И лишь у Чонгука этот трепет был немного иным. Остановившись, он почти сразу выцепил взглядом фигуру майора, который стоял всего в нескольких шагах, и мысль о том, что уже через считанные минуты им предстоит оказаться в тесном пространстве одной кабины, — ударила в сознание с неожиданной силой. Одно ограниченное пространство на двоих, где каждое движение ощущается предельно остро, где чужое дыхание становится частью общего ритма и даже малейшая вибрация голоса становится реакцией, которая может вызывать либо сильный дискомфорт, либо особое чувство единения. И небо — безграничное, распахнутое и живое. Ещё раз. Два человека, заключённые в тесную оболочку машины, поднимутся туда, где границ не существует. И, возможно, именно это сочетание предельной близости и абсолютной свободы заставляло сейчас сердце Чонгука биться быстрее. Он стоял в стороне, но почти сразу понял, что удержаться на расстоянии не выйдет. Взгляд сам нашёл нужную координату, зацепился за неё и потянулся следом, как если бы между двумя точками протянули невидимую нить, и теперь любое движение только сильнее её натягивало. Чимин стоял напротив абсолютно собранный, не проявляя ни тени смятения или раздражения, только предельную концентрацию, и именно это било по лейтенанту сильнее всего, потому что Чонгук в этот момент был полной противоположностью. Внутри него всё двигалось, шевелилось и сбивалось в клубки, перетекало из одного состояния в другое, и в центре этого хаоса стоял один-единственный человек. Чонгук не просто смотрел — он буквально вцепился взглядом в чужие глаза упрямо и жадно, кажется, пытаясь вытащить оттуда хоть что-то, что подтвердило бы, что там, за этой спокойной, холодной поверхностью, есть хоть какой-то слабый отклик. И... Чимин не отводил взгляд. В какой-то момент это перестало быть обычным зрительным контактом. Взгляд майора стал тяжелее и глубже, в нём появилось что-то тягучее, вязкое, отчётливо показывающее то, что он не просто смотрел, а бесконтрольно завис, на мгновение потерял чёткую границу между «надо» и «не стоит». В этой беззвучной, оглушительно плотной паузе, Чонгук вдруг ясно уловил немой вопрос в карамельных глазах. Зачем ты это делаешь? И лейтенант ответил так же молча и так же упрямо.

Потому что не могу иначе.

Глупо. Нерационально. Непозволительно. Но честно. Сердце ударило о рёбра сильнее, чем следовало и в груди вдруг стало так тесно, что даже воздух перестал поступать в лёгкие, а внутреннее ощущение оказалось в какой-то мере болезненным. Как в дурмане вдруг всплыло ещё одно ощущение, цепляя рецепторы едва уловимым, но до дрожи узнаваемым сладким ароматом, совершенно неуместным здесь и сейчас, среди металла, топлива и холодного утреннего воздуха. Те самые облака, в которые хочется провалиться и забыть, где верх, а где низ. Чёртово безумие. Чонгук стиснул челюсть, не позволяя себе ни шагнуть ближе, ни отвернуться, продолжая стоять на месте, но внутри его чертовски вело то вверх, то вбок, куда угодно, лишь бы не оставаться в этом невыносимо ясном состоянии охватывающего сумасшествия. — Лейтенант Чон, — голос Чимина прозвучал ровно и вырвал парня из состояния ступора, — Готовы? — Так точно, майор. — слишком быстро сорвалось из уст Чонгука. Чимин кивнул, принимая ответ, но почему-то всё ещё не отводил взгляд от упрямых глаз черноволосого лейтенанта, и на этот раз в его глазах мелькнуло что-то острое, какая-то необъяснимая эмоция, или скорее даже её тень. Но Чимин внутренне отмахнулся от этого, концентрируясь на задаче. — С этой минуты работаем строго по регламенту, без какой-либо самодеятельности. — Так точно. Чимин выдержал ещё мгновение, не отводя взгляд, таким образом проверяя сам себя, не выйдет ли его короткое помутнение за границы собственноручно возведённых стен. Не вышло. Всё в порядке. Он опустил глаза в бетон под ногами и только тогда невидимая нить между ними ослабла, что позволило Чонгуку в этот момент вдохнуть глубже, но... что толку, если воздух в пределах их общей досягаемости всё равно оставался прежним, густым и вязким, как жидкая карамель. Он даже не заметил, как оказался рядом с самолётом и в какой-то момент разговоры, шаги и чужие голоса вдруг растворились и отошли на второй план, уступая место знакомому ощущению сосредоточенности, которое всегда накрывало его перед вылетом. Чимин оказался ещё ближе так же внезапно и без лишних движений включился в процесс. Чонгук поймал себя на том, что мгновенно подстраивается под ритм и темп, который задавал майор. Его взгляд скользил по деталям, цеплялся за мелочи, что-то мысленно отмечал, проверял, и казалось, что более не было ни суеты, ни сомнений, только привычная, отточенная до автоматизма работа. — Начинаем проверку. Чонгук коротко кивнул и включился в работу окончательно. Дальше всё происходило почти без слов. Они двигались слаженно и со стороны можно было бы подумать, что двое уже не раз работали вместе, хотя это был их первый и единственный вылет к этому времени. Проверка шла по порядку, Чимин задавал направление, Чонгук подхватывал и между ними быстро выстроилось взаимное понимание, не требующее ничего дополнительно. — Связь, — коротко бросил майор. — В норме. — Крепления. — Проверены. Чимин кивнул, но на секунду задержал взгляд на Чонгуке, оценивая не только то, что тот делает, но и как он это делает. Пак был внимательным, но никак не давил на лейтенанта, и Чонгук действовал спокойно в такой обстановке , позволяя увидеть майору ровно то, что хотел показать и то, что, очевидно, майор хотел видеть: предельную собранность, контроль и полную готовность. К концу проверки всё, что могло отвлечь или сойти за нервозность, окончательно отступило и оба были полностью готовы расправить крылья «ангела», сотканного из металла и быть поглощёнными его теснотой, способной дарить свободу . — По местам. Чимин поднялся первым и занял своё место в кабине позади, так как обучаемый пилот должен располагаться в передней части перед инструктором. Чонгук последовал за ним, забираясь внутрь, и в тот же момент пространство резко сузилось до возможного предела, отсекая всё лишнее. Кабина оказалась тесной ровно настолько, чтобы каждое движение имело значение. Здесь просто невозможно было не ощущать присутствие другого человека. Чонгук опустился в кресло, зафиксировался и провёл ладонями по ремням, проверяя крепления, буквально на секунду задерживая дыхание. Голос Чимина прозвучал уже в наушниках и это было так близко, словно вибрации его голоса проходили внутри тела Чона и сквозь него. — Проверка перед запуском. — Есть, — отозвался Чонгук, затягивая ремни. В этот момент всё окончательно стало на свои места. Чонгук ещё на секунду прикрыл глаза и тут же включился в процесс, когда голос Чимина снова зазвучал в наушниках. Щёлкнул переключатель и в эфире на долю секунды возник сухой треск и чужой голос, давая разрешение на взлёт. Чонгук действовал по чётко отработанной схеме, потому уже через мгновение машина под ними ожила, заполняя пространство вибрацией и нарастающим гулом. Этот звук проходил сквозь тело, оседал в грудной клетке, совпадал с ритмом сердца и подстраивал под себя дыхание. Для Чонгука это состояние до дрожи знакомое и родное, становящее всё на свои места. Но, очевидно не сегодня. Потому что сегодня за его спиной Пак Чимин и от этого факта каждое движение и вдох лейтенанта ощущается острее, чем обычно, пронзает вибрацией и проходит через позвоночник, спазмируя мышцы. — Управление, лейтенант. Чонгук мгновенно и ловко перехватывает штурвал. — Принял. Машина сразу подчиняется молодому пилоту, реагирует на малейшее движение, когда Чонгук аккуратно ведёт её вперёд, выводя на рулёжку. Колёса мягко отрываются от стоянки, металл под ними начинает жить, двигаться, и каждая эта вибрация отдаётся в теле и проходит сквозь него, не давая забыть, где он и что делает. Чимин не вмешивается, чувствует и не оказывает давления привычных и положенных обычно корректирующих команд. Почему-то сейчас возникает чувство редкого, но доверия, которое Пак даёт не всем и не сразу. У Чонгука от этого внутри становится ещё горячее, но он уверенно выравнивает машину, задерживая дыхание на долю секунды, прежде чем дать тягу, а время будто сжимается в единственную точку, в которой нет ничего, кроме штурвала и полосы, уходящей вперёд. Гул двигателя усиливается, превращаясь в плотный, осязаемый звук, который заполняет всё пространство и проникает под кожу, в кровь и в кости. Самолёт срывается вперёд, набирая скорость, но Чонгук ведёт его уверенно, чувствуя, как машина становится продолжением его собственного тела. Несколько секунд исчезают из пространства и времени в момент, когда происходит отрыв. Как же он короток и неуловим, но Чонгук чувствует его всем собой. То, как исчезает сопротивление земли, как металл под ними становится легче и как в этот же миг что-то внутри него резко уходит вверх, следом за машиной. А за спиной, в тандеме с лейтенантом, Чимин на мгновение замирает и не отдаёт себе отчёта, что дыхание сбивается и прерывается на короткий, едва ощутимый вдох, когда земля остаётся внизу, а впереди раскрывается чистое и безграничное небо. В этом волшебном мгновении Пак вдруг ощущает не только полёт, а ощущает человека перед собой слишком ясно и близко, но уже в следующую секунду всё возвращается на свои места. Потому что теперь они в воздухе. Мощный толчок в спину настолько осязаем, как будто чьи-то огромные, невидимые руки подхватывают их и уверенно поднимают вверх, оставляя земные заботы далеко внизу, отрезая их от всего, что ещё секунду назад казалось реальным и важным. Каждый раз это ощущается, как какая-то магия, способная дарить то самое чувство абсолютной невесомости, когда ты не просто отрываешься от земли, а перестаёшь ей принадлежать, зависая где-то между небом и тем, что осталось внизу. Облака кажутся плотной ватой, а всё, что осталось на плоскости, превращается в лоскутное одеяло из крошечных фрагментов строений и тонких ниточек рек, переплетающихся между собой в странную, но завораживающую картину. Двое, находящиеся в кабине, как наркоманы, зависимые от адреналина, который разливается по венам и странным образом смешивается с абсолютным спокойствием и восторгом, усиливая друг друга и доводя это ощущение до предела. Для обоих это самый сексуальный танец из всех возможных, в котором самолёт слегка покачивается и ведёт за собой, подчиняя, но не ломая, напоминая о неукротимой стихии воздуха, с которой невозможно бороться, но можно научиться двигаться в одном ритме. Когда эти опьяняющие эмоции от чувства свободы и невесомости находят выход и постепенно усмиряются, уступая место холодной ясности, мгновенная концентрация возвращается к майору. Он лишь на секунду позволяет себе закрыть глаза, закрепляя это состояние внутри, а затем открывает их, уже полностью возвращаясь в процесс, где существует предельный контроль, расчёт и ответственность. Его внимание сразу распределяется на приборы, показатели, набор высоты и стабильность параметров. Он отмечает, что всё находится в пределах нормы, а это не может не вызывать удовлетворения. Пак следит за тем, что делает лейтенант Чон, не вмешиваясь без необходимости и позволяя тому вести машину. Взгляд невольно возвращается к широкой спине перед собой, к линии шеи и к тому, как спокойно и уверенно держит машину Чон. Чимин отмечает точные и собранные движения, предельную уверенность, которую невозможно сыграть или подделать. И какого-то чёрта именно в этот момент, когда всё работает идеально, когда нет ни единой причины отвлекаться, в голове Чимина проскальзывает совершенно неуместная мысль — сейчас он хотел бы увидеть его лицо. Бред. Чёртов бред. Абсолютно ненужный, не имеющий под собой ни одной логичной причины, но от этого не менее настойчивый. Чимин тут же отсекает это, жёстко возвращая себя в рамки, в которых всегда находился и подаётся вперёд, фиксируя один из параметров, корректируя режим и задавая необходимую динамику. — Держим курс. Следите за скоростью, лейтенант Чон и не давайте просадку. Полёт выравнивается быстро, незаметно переходя из острого, звенящего момента набора высоты в устойчивое, контролируемое движение, в котором каждая секунда подчинена чёткому алгоритму, но при этом не теряет того самого внутреннего напряжения, за которое они оба, по сути, и держатся. Чонгук ведёт машину уверенно, без лишней поспешности, точно чувствуя отклик на каждое движение, и самолёт отвечает ему послушно, подстраиваясь под ритм его рук и дыхания. Чимин не вмешивается, но присутствует в каждом его действии, контролируя не столько сам процесс, сколько то, как Чонгук в нём существует, как держит высоту, как выравнивает курс, как реагирует на малейшие изменения, и это наблюдение не давит, не сбивает, а наоборот выстраивает между ними ту самую связку, в которой слова становятся вторичными. Пак даёт короткие указания, направляет ровно настолько, насколько это необходимо, отмечая корректность выполнения. Задаёт небольшие изменения по курсу и следит за тем, как Чонгук их принимает и реализует, и с каждой минутой внутри крепнет понимание того, что лейтенант работает не на уровне «допустимо», а гораздо чище и точнее, чем от него можно было ожидать на этом этапе. Это позволяет Чимину постепенно отпускать внутренний контроль, оставляя только профессиональное наблюдение, в котором уже нет напряжения, а есть интерес. В какой-то момент он задаёт разворот, наблюдая, как Чонгук плавно закладывает машину, как держит угол, не теряя высоту, как возвращает её обратно в линию, и едва заметно кивает сам себе, фиксируя результат, который полностью его устраивает. В кабине становится тише, когда оба входят в то состояние, где всё лишнее отсекается, где остаётся только движение, пространство и точное ощущение того, что они делают одно и то же, находясь в одном ритме. Время в воздухе не растягивается и не сжимается, оно проходит ровно, оставляя после себя удивительное ощущение наполненности. Когда приходит момент возвращения, Чимин озвучивает его спокойно и чётко. Чонгук принимает, снижая высоту, удерживает скорость и выводит машину на глиссаду, собирая концентрацию в одну линию, где нет ничего, кроме полосы впереди и точного расчёта. Самолёт идёт мягко, но воздух перестаёт быть союзником и снова начинает сопротивляться. Момент касания ощущается сквозь всё тело, как упругий отклик, проходящий через шасси, ударяя в позвоночник, а сразу после него происходит замедление и возвращение веса и земли под ними. Несколько секунд оба молчат, догоняя себя и позволяя дыханию выровняться, сердцу сбросить лишний темп, а мыслям занять привычные места. В кабине сохраняется тепло, накопленное за время полёта, и это замкнутое пространство вдруг ощущается, как слишком тесное для двоих, которые только что делили между собой бескрайнее небо. Чимин отпускает напряжение с плеч, коротко вдыхая и, не давая себе времени на размышления, вдруг подаётся вперёд настолько, насколько позволяет расстояние между креслами, протягивая руку и касаясь плеча Чонгука. Он сжимает его пальцами едва ощутимо, но достаточно чётко, чтобы это не могло остаться незамеченным. Чонгука от неожиданности прошибает мелким разрядом тока. Зачем Чимин это сделал — вопрос, который останется без ответа для него, и, что самое странное, майор, похоже, и сам не собирался на него отвечать, потому что в этом прикосновении не было ни необходимости, ни логики, которой он обычно придерживался. Это просто произошло, вырвалось из-под контроля и зависло между ними без объяснений и оправданий. Несколько секунд никто из них не говорил ни слова, и тишина в кабине стала густой, наполненной дыханием, которое у обоих сливалось и постепенно выравнивалось, поднимая и опуская грудные клетки в одном синхронном ритме. Чимин так отчётливо ощущал под пальцами упругость мышц Чона, наполненную теплом, которое исходило даже сквозь плотную ткань формы, что оно отдавалось в ладонь, и Пак уверен, если на долю секунды сжать пальцами сильнее, то вибрация, исходящая от лейтенанта в этот момент пронзила бы майора прямо в кости. Это ощущение оказывается настолько ярким для такого короткого контакта, что Чимин решает не задерживается дольше положенного и не проверять, что будет, если усилить давление. Он всего лишь хотел лейтенанта подбодрить, не предавая этому касанию двусмысленности. Поэтому рука исчезает так же быстро, как и появилась. Но для Чонгука ничего не заканчивается на этом. Он ощутил это прикосновение так глубоко и горячо, что оно оставило после себя не просто тепло, а тянущее чувство, которое расползается под рёбрами и не даёт сделать нормальный вдох. Майор сжал его плечо едва заметно, но этого оказалось достаточно, чтобы в теле Чонгука отозвалось что-то совершенно выбивающее из колеи. Чон Чонгук, как было уже известно, чёртов придурок, и потому, вместо того чтобы прокручивать в голове полёт, оценивать свои действия, пытаться понять, насколько он соответствовал ожиданиям, всё ли сделал правильно, он зацикливается на этом коротком, едва ощутимом касании и на том, как резко оно оборвалось. Настолько резко, что внутри возникало жгучее желание потянуться следом за рукой майора, перехватить её, удержать, вернуть это давление обратно, продлить ещё хотя бы на несколько секунд, потому что он знает, что в этом есть что-то важное, что-то, что он не успел до конца уловить. Скажете, что это абсолютная глупость? Чонгуку без разницы и от этого не легче, будь вы даже сотню раз правы. Чимин первым выходит из короткого оцепенения, внутренне проводя чёткую границу между тем, что только что произошло, и тем, что должно происходить дальше. Пальцы ложатся на крепления, ремни легко поддаются, освобождая тело и возвращая ему привычное ощущение контроля над каждым жестом. Он слегка выпрямляется в кресле, сбрасывая остаточное напряжение в плечах, а голос, когда звучит снова, уже полностью соответствует ситуации, словно никакого сбоя в системе только что не было. Он проговаривает стандартные команды, фиксируя завершение полёта, обозначает дальнейшие действия и позволяет себе сместить фокус и добавить то, что уже не входит в сухой протокол, но неизбежно следует за ним, когда результат очевиден. Лейтенант Чон справился с первым проверочным вылетом более чем уверенно, его показатели в пределах высокого уровня, без критических отклонений, которые обычно выдают неопытность. И Чимин смело говорит ему об этом, о том, что высоко оценивает его сегодняшний результат. Чонгук слушает, не перебивая, и каждое слово майора проникает куда-то глубже, чем просто в сознание, потому что именно этого он и ждал, именно это хотел услышать, как результат своих действий, своего упорного труда. Чон благодарит майора за высокую оценку, за возможность, за тот уровень, который был задан, и на этом всё должно было бы закончиться. Но ничего не заканчивается. Возникает лишь очередная пауза, которая длится дольше, чем положено. Чимин уже собирался закончить разговор окончательно, когда Чонгук вдруг продолжил и в его голосе возникло что-то, что не укладывалось ни в один из известных форматов. Чон говорил о том, что вполне способен справиться с машиной, с небом, что это всё для него понятно, логично, но к его личному несчастью выясняется, что есть вещи и чувства, с которыми он справиться всё таки не может. Чимин на долю секунды замирает, не сразу улавливая, куда ведёт эта мысль, и воспринимает её в рамках того, что лежит на поверхности. Он отвечает спокойно, объясняя молодому офицеру, что подобные состояния вполне нормальны и, даже неизбежны, когда концентрация и адреналин смешиваются в один коктейль ощущений и это действительно может выбивать из привычного равновесия, и что со временем это становится частью работы, перестаёт мешать и превращается в инструмент, а не в слабость. Пак знает о чём говорит. Но, в этот момент Чонгук медленно поворачивается через плечо и когда их взгляды пересекаются, то никчемное расстояние между ними вдруг перестаёт играть какую-либо роль, потому что всё внимание лейтенанта концентрируется в одной точке, в карамельных, миндалевидных глазах. Чон задерживается взглядом дольше, чем имеет право и... проваливается в бездну, даже не пытаясь удержаться за остатки здравомыслия. Слова, которые он произносит дальше, звучат тише, но от этого только плотнее ложатся в пространство между ними, не давая возможности сделать вид, что их можно не услышать. — Те чувства, о которых я сейчас сказал, не имеют никакого отношения к небу, майор. Потому что, возможно, впервые в жизни я чувствую невесомость внутри себя. И причина этому — человек. — Чонгук делает короткую паузу, в которой всё окончательно становится очевидным, и, не отводя глаз, договаривает: — Человек, сидящий всё это время за моей спиной. Сказать, что Чимин — это человек, не испытывающий чувств, невозможно, потому что это было бы откровенной ложью, чтобы в неё поверить. Он чувствует, всегда чувствовал, просто в какой-то момент своей жизни понял, что далеко не каждое чувство стоит того, чтобы позволять ему существовать открыто, разворачиваться в полную силу и тем более пускать корни. Слишком дорого обходится подобная роскошь, слишком много последствий она за собой тянет и, далеко не все из них можно контролировать, а контроль для него давно стал не просто привычкой, а единственной устойчивой опорой. И да, Чимин научился этому не сразу. Год за годом, шаг за шагом, он раскладывал внутри себя всё по отдельным ячейкам, разделял на составляющие, сортировал, отсеивал лишнее, запирал то, что могло ослабить, и оставлял только то, что работало на него, делало устойчивее, жёстче и надёжнее. Самые сильные стороны Пак держал под рукой, как инструменты, которыми можно воспользоваться в нужный момент; самые уязвимые — прятал глубже, изолировал, не позволяя им ни прорваться наружу, ни быть замеченными кем-то ещё. Такие чувства, как привязанность, открытая симпатия, а тем более что-то более глубокое — всё это давно было отнесено в категорию того, что безопаснее не трогать вовсе, чем потом разбираться с последствиями, потому что он не готов ни принимать это, ни тем более отдавать что-то своё в ответ. И это работало. Работало без сбоев до этого момента. Потому что то, что сейчас прозвучало из уст лейтенанта, не должно было звучать никогда и ни при каких обстоятельствах, это не просто выходило за рамки, а безжалостно ломало их к чёртовой матери, перечёркивало всё, что было выстроено и не оставляло ни единой возможности сделать вид, что ничего не произошло. Это невозможно. Это запрещено. Это не имеет права на существование ни в их системе, ни в его жизни, ни в голове. Чимин — человек контроль. Человек, который не допускает подобных вещей. Чонгук за свои слова должен понести последствия, и это даже не обсуждается, потому что есть правила, есть границы, есть чёткое понимание того, что допустимо, а что нет, и подобное признание не просто недопустимо — оно подлежит немедленному пресечению. Пак знает, что должен отреагировать. Обязан. Так почему же, чёрт возьми, уже в который раз его сердце сбивается с ритма, пропуская удары один за другим, и кровь на мгновение перестаёт циркулировать по венам и артериям. Что за бред? Что с ним происходит? Это невозможно объяснить и невозможно уложить в привычные ячейки. Единственное, за что сейчас Чимин цепляется в попытке сохранить здравый смысл — это мысль о том, что всё это следствие перегрузки, перенасыщение кислородом, концентрация адреналина и остаточного напряжения после полёта. Что угодно, только не реальность, потому что реальность не может выглядеть так. Но она выглядит именно так и более того — она смотрит на него своими чёрными омутами. Чонгук молчит, не оправдывается и не отводит взгляд, даже не пытается сгладить сказанное. Кажется, он просто ожидает «приговор», не испытывая при этом ни грамма страха. Его, видимо, не раздирают на части сомнения, напротив, парень весь словно облочен в броню из упрямой, раздражающей прямоты, которая сейчас действует на Пака сильнее любого давления. Боже, какая наглость. Твою мать! Чимин делает глубокий вдох, намереваясь вернуть всё на свои места, собрать себя обратно, вытолкнуть из головы лишнее и стереть только что произошедшее, и, когда голос наконец звучит, Пак не допускает двусмысленностей. — Немедленно покиньте кабину, лейтенант. Но Чонгук не двигается. Он продолжает упрямо смотреть майору в глаза, не давая ни себе, ни ему возможности сделать вид, что ничего из сказанного не существует, и только грудная клетка предательски поднимается и опускается чаще, всё же выдавая его нервозность. У Чимина сейчас глухо пульсирует в висках, точно в такт движениям грудины Чона. — Майор… — Ещё одно слово, лейтенант, — такой голос Чимина отрезвляет жёстко и сразу, возвращает всё на уровень, где нет места ничему, кроме устава, — и я буду вынужден оформить рапорт о нарушении субординации. Вы выбрали крайне глупый способ поставить под угрозу собственную службу. Это звучит так тяжело, потому что в этих словах не прослеживается даже тень эмоций, а только окончательное решение. Чимин выдерживает ещё буквально мгновение и разрывает этот зрительный контакт первым, резко поднимаясь с места. Дальше всё происходит быстро. Они покидают кабину, спускаясь на бетон и сразу же цепляют движение сбоку, потому что следующая группа уже готовится к своему вылету. Юнги с Тэхёном и ещё двое курсантов в лице Хосока и Минхо, стоят у своих машин. Они все тоже отслеживали полёт, потому сразу несколько взглядов поднимаются в их сторону с немым вопросом. Все присутствующие считывают с выражая лиц майора и лейтенанта, что что-то не так. Но с чего вдруг? Что могло произойти за столь короткий промежуток времени, пока двое находились в кабине после приземления? Выражения их лиц слишком отрешённые, до такой степени, что выбиваются из общей картины на фоне того, что сам вылет прошёл чисто и на предельно высоком уровне, и это видели все. Хосок легко сокращает расстояние до младшего лейтенанта, не понимая того, почему двое могли быть такими взбудораженными, и хлопает Чонгука по плечу, заряжая того открытой, живой энергией, которая обычно пробивает любую напряжённость. — Вот это уровень, лейтенант. Ты сейчас показал высший пилотаж. Это было невероятно круто. Но Чонгук будто не здесь. Он не реагирует должным образом на восхищение друга, словно оглох, и только спустя секунду позволяет себе едва заметную улыбку, которая не цепляется ни за кого и ни за что. Чонгук не останавливается и на автопилоте проходит дальше, следуя за Чимином, который уже не оборачивается и не проверяет, идёт ли он следом, будто это и так не подлежит сомнению. Майор и лейтенант направляются к зоне обслуживания, где снимают снаряжение, и всё это происходит в каком-то плотном, натянутом, как стальной трос молчании, потому что оба знают, что любое слово сейчас будет лишним и способным всё только усугубить. Дальше Пак направляется в сторону административного корпуса и Чонгук, сжимая пальцы в кулаки до характерного хруста, так же молча идёт за ним. Каждая мысль, каждое слово, каждый взгляд — всё оседает внутри и начинает звучать слишком громко. Они выполняют всё, что положено после вылета и Чимин изо всех сил держится именно за чёткость действий, за их последовательность, потому что это единственное, что сейчас позволяет ему не сорваться в ту сторону, куда его упорно тянет. Он сознательно не смотрит на Чонгука, избегая даже случайного пересечения взглядов, потому что прекрасно понимает, что стоит ему только зацепиться — и он уже не сможет так же уверенно держать границу. А он обязан. Обязан держать её любой ценой. Внутри всё стягивается тугим узлом до болезненного предела, и это ощущение вдруг оказывается таким узнаваемым, потому что Паку уже проходилось испытывать нечто похожее, когда он позволил себе больше, чем следовало бы, когда решил, что может контролировать не только обстоятельства, но и то, что происходит внутри него самого, и в конечном итоге пришлось заплатить за мнимую уверенность слишком дорого. Это давно закрытая глава, выжженная и вычищенная, разобранная на части и убранная туда, где ей и место. Чимин давно не просто стал осторожнее, а буквально научился воздвигать прочные стены, чтобы никто больше не мог до него добраться ни снаружи, ни изнутри. И это работало. До сегодняшнего дня работало без малейших сбоев. Пак ничего подобного не ожидал ни при каких условиях, не допускал даже мысли о том, что снова окажется в подобной ситуации. И уж точно не с курсантом своей группы, с разницей в возрасте в восемь долбаный лет. Чимин стискивает челюсть, стараясь вернуть себе привычную жёсткость мышления, потому что если разложить произошедшее по фактам, то всё становится предельно ясно: лейтенант Чон позволил себе то, что не имеет права на жизнь в этих стенах, в этой системе и в их положении в целом. И плохо уже то, что, по всей видимости, он не понимает совершенно, что последствия будут куда серьёзнее, чем одно неуместное признание. И дело вовсе не в Чимине или в том, как он отреагировал на признание лейтенанта. Дело в самом лейтенанте, в его будущем душевном состоянии, потому что, как бы это ни звучало, хуже всего в этой ситуации будет именно Чонгуку. Если то, что он озвучил, имеет под собой хоть какую-то реальную почву, если это не случайный выброс эмоций, не следствие адреналина и перегрузки, а что-то более устойчивое, — ему будет больно. Не прямо сейчас, но немного позже. Тогда, когда он столкнётся с тем, что меж ними не может быть и не будет никакого «взаимно», потому что Чимин не даст этому случиться. Не потому что не может, а потому что не хочет. Потому что в его жизни нет и не будет места для подобных историй снова, и это единственное решение, которое не подлежит пересмотру. Именно это и делает ситуацию опасной с точки зрения субординации и последствий для их дальнейшей общей службы. Это опасно для самого Чонгука и его состояния, потому что если он продолжит в том же духе, если не остановится сейчас, пока всё ещё можно обрубить на корню, то всё, что коптится и обретает чёткую форму у него внутри – неизбежно перерастёт во что-то, что уже нельзя будет игнорировать. Значит Чимин обязан действовать не как обычный человек, а исключительно как офицер. Мысль об этом отзывается внутри глухим раздражением, направленным не столько на Чонгука, сколько на сам факт происходящего, на абсурдность ситуации, в которой он оказался без малейшего желания в неё попадать. Боже. Да за что ему это всё? Почему именно сейчас, когда всё стабилизировано, приведено к состоянию, где нет лишних переменных, жизнь снова толкает его туда, где слишком много неконтролируемого риска? С одной стороны это совсем не его проблема, но она ею станет, если лейтенант не придёт в себя и, лучше бы ему сделать это как можно быстрее, потому что у этой истории нет и не может быть исхода, в котором оба останутся невредимыми.

***

К вечеру база постепенно выдыхает, сбрасывая с себя напряжение насыщенного дня. Усталость ложится на плечи тяжело и одновременно приятно. Разговоры ещё не стихают, а кажется, наоборот становятся живее и свободнее, обрастая деталями и смехом, когда каждый пытается донести до другого, как именно прошёл их день. Хосок, как всегда, оказывается в центре этого невидимого круга, разбрасывая слова, эмоции и широкие улыбки, перескакивая с одного на другое. Тэхён тоже не сдерживается и проводит немного времени рядом с курсантами, включаясь в разговор и делясь своими ощущениями. Они разбирают полёты по частям, спорят, смеются, соглашаются и снова спорят, и в этом живом обмене присутствует только чистое удовольствие от того, что они делают и кем являются. И только Чонгук в этом всём не участвует. Он рядом физически, но всё проходит мимо него, не становясь частью его восприятия. Его будто вырвало из общего потока и отбросило куда-то в сторону, где всё звучит приглушённо, как через толщу воды, где чужие эмоции не имеют к нему никакого отношения. Потому что внутри него лишь нарастает такое жёсткое давление, которое он сдерживал и пытался загнать глубже. Оно разрастается, расползается по телу так медленно, но неотвратимо, заполняя собой всё пространство изнутри, не оставляя ни одного свободного участка, где можно было бы спрятаться или хотя бы сделать нормальный вдох. Это уже не просто эмоция или всплеск, а что-то более плотное, устойчивое, что-то, что укоренилось под кожей и теперь пульсирует там, в такт сердцу, не давая ни секунды покоя. Чонгук всё это время держался столько, сколько мог, с того момента, как слова сорвались с языка, а взгляд майора стал почти убийственным. Он пытался вернуть себя в привычное состояние, где есть чёткие границы и понимание, что можно, а что нельзя, но ничего не получалось. Чонгук, как мы помним, придурок, но не идиот. Или... это одно и то же? Он прекрасно понимает, где находится и что может последовать за тем, что он позволил себе сегодня. Он понимает, чем рискует и понимает, что на кону стоит не просто выговор или разговор с командованием. Небо и пилотирование для него — не просто работа или цель. Это его основа, то, что стало частью его самого, тем самым каркасом, на котором держится всё остальное. Он не может и не хочет этого лишиться, но всё равно идёт на поводу внезапно возникших чувств. Лейтенант и сам не рассчитывал на то, что в него вдруг врежется что-то чужеродное, что-то, что не поддаётся ни контролю, ни привычным способам подавления, и теперь это «что-то» ломает его устоявшийся ритм, сбивает настройки, вмешивается туда, куда не должно иметь доступа. И Чонгук не может с этим справиться. Не может вытолкнуть, не может заглушить, не может сделать вид, что этого нет, потому что это уже глубоко внутри него, под самой кожей, течёт медленно, разливаясь подобно тёплым водам тихой реки. Сейчас Чонгуку становится ещё теснее в собственном теле и, если он срочно не расставит всё по местам, его просто разорвёт окончательно. Будь что будет. Если за этим последует отстранение — значит так тому и быть. Он поднимается с места раньше, чем успевает передумать, не вслушиваясь больше в разговоры и не пытаясь объяснить даже самому себе, зачем именно это делает. Просто идёт, чувствуя, как с каждым шагом внутри становится не легче, но яснее от того, что он наконец перестал сопротивляться и позволил этому течению нести себя туда, куда оно ведёт. Хрен с ним, но остановиться он уже не может. Чон быстрым шагом направляется к офицерскому корпусу, не ощущая под ногами землю и не оставляя малейшей возможности передумать и задать себе простой, но такой необходимый вопрос: зачем? Ответа нет, и, кажется, уже не будет, потому что цель, к которой он движется, размыта и не имеет чётких очертаний, но при этом ощущается предельно ясно на уровне тела, на уровне внутреннего давления, которое не отпускает его с самого момента, как он позволил себе перейти черту. Он должен сказать майору ещё хоть что-то. Не для того, чтобы получить ответ, не для того, чтобы услышать то, на что, в глубине души, он всё равно не рассчитывает, а чтобы обозначить границы, вернуть хотя бы иллюзию контроля над ситуацией, которая уже давно вышла из-под него. Чонгук не ждёт взаимности, хотя имеет полное право о ней грезить. Но он прекрасно понимает, насколько всё это неуместно, насколько выбивается из той реальности, в которой они оба существуют. Чон не настолько глуп, чтобы не осознавать последствий с которыми они могут столкнуться, и уж точно не собирается просить о чём-то, что может хоть как-то затронуть самого майора, поставить его в неудобное положение или, хуже того, втянуть в это насильно. Да, Чонгук озвучил то, что поселилось в его теле между рёбрами и фактически, Пак уже причастен к тому, что разрастается подобно розовым кустарникам у Чона внутри, но, эти ощущения останутся только внутри него самого. Должны остаться. Он просто хочет сказать, что это не повлияет на их совместную работу, что он способен держать дистанцию, что всё, что происходит у него внутри, не выйдет за пределы дозволенного и не станет проблемой ни для кого, кроме него самого. Ложь Грубая, прозрачная, долбаная ложь, от которой становится неприятно даже ему самому, потому что он уже доказал обратное. Он пошёл на поводу у чувств с самого начала, позволил им укорениться, разрастись, занять слишком много места, и теперь пытается убедить себя в том, что всё ещё может держать это под контролем. Лгун. Не может. Но все так же упрямо продолжает идти. Офицерский корпус появляется впереди, темнея на фоне уходящего дня. В окнах местами горит тёплый свет, и это создаёт какую-то иллюзию обычной человеческой жизни, что ли. Чонгук замедляется на секунду, потому что тело на долю мгновения пытается притормозить его, давая последний шанс развернуться и уйти, но Чонгук его успешно игнорирует, и когда расстояние до входа сокращается до нескольких шагов, он вдруг слышит голоса. Резко остановившись, будто наткнувшись на невидимую преграду, в секунду уже действует на чистом инстинкте, отступая в тень, где его не видно и можно остаться незамеченным. Сердце бьётся громче, и этот звук отдаётся в висках, мешая сосредоточиться, но он всё равно осторожно смещается, выглядывая из-за угла почти не дыша, чтобы любое лишнее движение не выдало его присутствие. Взгляд улавливает фигуру майора, который стоит в нескольких метрах от входа, напротив него, на первый взгляд, незнакомый мужчина, но при этом его присутствие ощущается весомо, будто он занимает собой больше пространства, чем положено одному человеку. Чонгук не сразу понимает, что именно цепляет его в этой картине, но не отводит взгляд, оставаясь в своём укрытии и вслушиваясь в голоса, которые звучат негромко, но отчётливо. — Мы не ждали вас сегодня, инспектор. Согласно документам, вы должны были прибыть только через два дня. Чимин стоит напротив мужчины с безупречно ровной спиной и расправленными плечами, удерживая привычную офицерскую выправку, словно это не требует от него ни малейшего усилия, хотя на самом деле каждое мышечное волокно сейчас работает на удержание этой внешней неподвижности Пака, на сохранение того самого безучастного взгляда, за которым невозможно прочитать ни одной лишней эмоции. Конечно, Чимин знал, что эта встреча неизбежна, что рано или поздно Ли Джихун окажется здесь, в одной с ним точке пространства, но знать и быть готовым, как оказалось, вещи совершенно разные, и то, что поднимается внутри в первый момент, когда он видит его перед собой, не имеет ничего общего с хладнокровным принятием факта. Это больше похоже на резкий сдвиг тектонической плиты, приходящей в движение, когда земля под ногами на долю секунды теряет устойчивость. Но это длится недолго. Достаточно одного вдоха, чтобы вернуть всё на свои места, чтобы выровнять внутренние линии и снова стать тем, кем он привык быть последние годы. И, оценивая себя сейчас, уже спустя эти первые секунды столкновения, Чимин отчётливо понимает: кроме эффекта неожиданности, он не испытывает ничего. Ни неловкости, ни смущения, ни той сковывающей тяжести, которая когда-то появлялась рядом с этим человеком. Тем более — ничего из того, что раньше казалось чем-то значимым и важным. Всё это осталось где-то там, за пределами настоящего. Ли Джихун, в свою очередь, выглядит так, словно время не имело над ним власти. Его движения спокойны и точны, голос звучит ровно, а осанка остаётся прямой и уверенной, подчёркивая и без того внушительную фигуру, добавляя ему внутренней тяжести. Чимин не собирался разглядывать его, но взгляд всё равно невольно несколько раз цепляется за очертания лица, автоматически фиксируя очевидное: годы не оставили на нём следов, черты остались чёткими, кожа — гладкой, и даже в тусклом свете фонарей это считывается безошибочно. Джихун всегда был привлекателен, без какой-то особой показной яркости, с той самой мужской собранностью, которая не требует дополнительных акцентов, и, по правде говоря, с годами в этом плане ничего не изменилось. Но Чимину до этого нет дела. Это лишь сухая констатация факта, не более. — Командировку оформили раньше, незачем было откладывать неизбежное. Раньше начнём — раньше закончим работу. В нашем деле — время слишком ценный ресурс, майор. Голос Джихуна ложится в пространство между ними спокойно и уверенно, и несколько секунд они просто смотрят друг на друга, не двигаясь, не прерывая этого немого контакта, в котором нет ни открытой конфронтации, ни дружелюбия, только внимательное сканирование, будто каждый из них пытается считать другого, понять, что изменилось, что осталось прежним и где теперь проходят границы. О чём думает каждый из них — остаётся за пределами слов. Чонгук же наблюдает это со стороны, почти не дыша, вжимаясь в своё укрытие, и с каждой секундой всё отчётливее понимает, что сегодня он к майору точно не подойдёт. Он быстро складывает в уме дважды два и догадывается, что по всей видимости это и есть тот самый инспектор с проверкой, а это автоматически означает, что у майора сейчас есть задачи куда важнее, чем разбираться с чужими чувствами, которые и без того не должны были быть озвучены. — Тогда вам стоит разместиться в этом корпусе, инспектор Ли, а завтра приступим к обсуждению и разбору поступившей жалобы. Чимин говорит спокойно, без лишних оттенков, но внутри всё равно ощущается лёгкий сдвиг, едва уловимое нарушение привычного равновесия, которое он тут же гасит, не позволяя ему выйти наружу. Он держится в тех рамках, которые выстраивал годами, не давая прошлому просочиться в настоящее, не позволяя себе ни шага в сторону. — Мы ведь можем оставить формальности, майор? Думаю, наедине нам ни к чему пользоваться званиями. — В словах Джихуна нет давления, нет агрессии, только спокойное предложение, но от этого становится только сложнее, потому что оно тянет за собой то, к чему Чимин давно не возвращался. Он слишком хорошо помнит, как когда-то было иначе, как легко между ними исчезали любые условности, как быстро стирались границы, и именно поэтому сейчас его слова ощущаются странно и чужеродно. — Как ты поживаешь, Чимин? Столько лет мы не виделись лицом к лицу. Ты, кажется, совершенно не изменился. Разве что стал... намного мужественнее. Это звучит слишком лично для рабочей обстановки, слишком мягко для обычного обмена фразами между офицерами, и Чимин на долю секунды теряет опору под ногами. Он не готов к этому тону, не готов к такому повороту, и потому на мгновение замирает, прежде чем заставить себя снова вернуться в привычное состояние, слегка ослабляя внутреннюю жёсткость, но не разрушая её полностью. Возможно, сейчас действительно не стоит упираться в холодную дистанцию, не тогда, когда у них есть общее прошлое, а впереди — совместная работа, требующая хотя бы минимального взаимопонимания. Но это не значит, что границы исчезнут. Чонгуку в этот момент становится не по себе, хотя он сам не до конца понимает, почему. Логика подсказывает, что эти двое вполне могли быть знакомы раньше, могли служить вместе и позволять себе менее формальное общение, и в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Но то, как звучат эти слова, как инспектор смотрит на Чимина, как спокойно оценивает его, отмечая изменения, — всё это почему-то цепляет, оставляя внутри неприятный осадок, который не удаётся сразу объяснить. Но одно Чонгук понимает сразу — этот человек ему уже не нравится и Чонгуку не нужны причины для этого, достаточно внутреннего ощущения. — Увидимся завтра у подполковника Кима. Отдохни с дороги... Джи... Фраза звучит коротко и сдержанно, обрывая всё, что могло бы последовать дальше. Есть только чёткое намерение поставить точку здесь и сейчас, не давая разговору уйти в сторону, в которую Чимин идти не собирается. ...«Джи...» — звучит набатом в голове лейтенанта, пока он вынуждено и стремительно покидает своё укрытие, возвращаясь в казарму, всё таки упуская момент, который, возможно, мог всё изменить.