Weightlessness/Невесомость

Невесомость

Глава 4

Когда очередная прохладная ночь, ещё хранящая на коже остатки темноты и тишины, незаметно сменила свой облик на новый, тёплый, как топлёное молоко день, Чонгук уже перестал считать, какие это по счёту сутки на базе, потому что время здесь давно потеряло для него привычные очертания, смешавшись в один непрерывный поток звуков, движений и ощущений, в котором есть только «сейчас» и ничего больше. Всё, что действительно занимает его в это утро, сосредоточено в отражении перед ним — в слегка запотевшем зеркале душевой, где он стоит, упираясь ладонями в холодный металл раковины, парень внимательно всматривается в своё отражение, пытаясь выловить в лице что-то новое, что-то, что подтвердит тот внутренний сдвиг, который он ощущает. С виду — тот же самый человек. Те же живые, наполненные задором, чуть прищуренные глаза, та же линия губ, склонная к лёгкой, неосознанной улыбке, те же острые, чётко очерченные черты лица, в которых нет ни малейшего намёка на сомнение или слабость. И только одна деталь выбивается из этой привычной картины, добавляя в неё новый, чужеродный штрих — тонкий, едва заметный розоватый шрам на левой щеке, на который, если не знать, куда смотреть, то его можно и не разглядеть, но достаточно явный, чтобы взгляд каждый раз невольно к нему возвращался. Чонгук не морщится от его вида и не пытается скрыть ладонью, спрятать, наоборот, чуть склоняет голову, рассматривая этот небольшой изъян, ведь он стал частью чего-то большего, чем просто случайная травма. Шрамы Чонгука не пугают. Никогда не пугали. В них есть честность, есть некий след, который нельзя стереть или переписать, и, если уж на то пошло, говорят ведь, что они украшают мужчину. Парень тихонько усмехается этой мысли, проводя пальцами вдоль едва ощутимой неровности кожи и не испытывает раздражения или сожаления о случившемся, скорее что-то похожее на тихое принятие и даже странное удовлетворение. Этот маленький шрам для него теперь одно из воспоминаний о месте, о моменте и, что важнее, о человеке, из-за которого он появился. Да, вышло глупо и неосторожно, когда лейтенант завис на фигуре майора, стоявшего в лучах солнца в дверной раме ангара, но он не спешит записывать сей факт в ошибки, потому что есть вещи, куда более опасные, чем порез на коже. И куда более болезненные. Физическая боль для Чона давно перестала быть чем-то значимым, чем-то, что способно выбить почву из-под ног. Куда сильнее Чонгук всегда опасался того, что не видно снаружи, того, что не оставляет явных следов на теле, но при этом разъедает изнутри медленно и упрямо, не давая возможности и шанса игнорировать. Он слишком рано познакомился с подобными чувствами, способными оставлять шрамы и метки глубоко внутри. Ещё до того, как научился толком различать, где заканчивается страх и начинается пустота. Когда маленькому Чону не было и шести, когда холод чужих рук и чужих голосов стал для него привычнее родного тепла, когда дверь за его спиной закрылась слишком тихо, чтобы сразу осознать, что за этим звуком не последует возвращения самых родных людей, которые обещали вернуться. А он, глупый мальчишка, ждал и верил, что мама с папой оставляют его на время, что специальное детское учреждение лишь на время станет его перевалочным пунктом. Малыш Гук~и ждал. Сначала — с верой, потом — с тревогой, потом — с той детской, беззащитной болью, которая не умеет прятаться и выплёскивается наружу слезами, срывающимися внезапно и бесконтрольно. Он плакал много, тихо, украдкой, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал, прячась в узкой, душной коморке, где пахло пылью, тряпками и чем-то застоявшимся, среди вёдер и старых швабр, ведь это было единственное место, где можно было позволить себе быть слабым и не быть увиденным. Но слёзы не могут длиться вечно и в какой-то момент заканчиваются, иссыхают, как вода в пересохшем русле реки, а на их месте остаётся что-то более острое, не дающее забыть боль, но заставляющее реагировать на неё иначе. Та детская боль со временем сгустилась, затвердела, превратившись во внутреннюю шероховатость, которая сначала ранит его самого, а потом учит защищаться, огрызаться, не подпускать никого слишком близко и не верить словам, за которыми не следуют действия. И лишь спустя годы, через ошибки, срывы, через собственную упрямую борьбу с этим внутренним зверем, Чонгук научился не давить его и не загонять в угол, а держать на поводке, чувствовать его дыхание, направлять, использовать его силу так, чтобы она не разрушала, а двигала вперёд. Он перестал быть тем мальчиком, который прячется в тёмной коморке детского дома, и стал тем, кто выходит на открытое пространство, не боясь быть увиденным, не боясь упасть, потому что знает — поднимется. Именно боль и сделала его тем, кем он является сейчас: собранным, целеустремлённым, жёстким там, где это необходимо, и удивительно мягким там, где никто этого не ожидает. Чон выпрямляется, отрывая ладони от холодной поверхности и ещё раз смотрит на своё отражение уже не так пристально, но всё так же внимательно, проверяя на месте ли защитная скорлупа, не треснул ли где-то его панцирь, который он наслаивал годами. Лейтенант снова мысленно возвращается к тому моменту, когда резко и окончательно поддался порыву и озвучил майору Паку свою правду. Сказать с полной уверенностью, что Чонгук сожалеет о том, что тогда сорвалось с его губ, — значит солгать, и прежде всего самому себе, потому что, как бы ни складывались обстоятельства, как бы ни разворачивались последствия, внутри него нет полного, ожидаемого сожаления, нет желания отмотать назад и сделать вид, что ничего не произошло, будто бы он мог бы выбрать молчание вместо той правды. Но вместе с этим в нём живёт другое, более трезвое, более приземлённое понимание того, что всё сказанное уже вышло за пределы его личного и теперь неизбежно может отразиться на его положении здесь на базе, на том пути, ради которого он сюда пришёл и от которого не имеет права так просто отказаться. Чонгук так и не смог вчера подобраться к майору, чтобы как-то уладить или сгладить возможный нехороший и нежелательный исход и, дело вовсе не сводится к страху перед возможным отстранением, хотя и это нельзя полностью вычеркнуть, потому что Чонгук слишком хорошо знает цену каждому шагу, который привёл его сюда, к этапу углублённой подготовки и получению допуска к самостоятельному военному пилотированию, к той самой точке, за которой начинается не просто полёт, а ответственность, вес которой он готов нести. Но всё это — лишь одна сторона, внешняя, понятная и логичная. Куда сложнее то, что происходит внутри, потому что там уже давно всё вышло из-под чёткого контроля и перестало подчиняться прежней системе координат. Проблема в том, что майор Пак каким-то невозможным, абсурдным образом оказался внутри его грудной клетки, без разрешения раздвинул рёбра и сжал в ладони всё, что должно было принадлежать только Чонгуку, удерживая это в плотной, не дающей свободы хватке, из-за которой сбивается дыхание, путаются мысли и размываются границы между тем, что должно быть приоритетом, и тем, что внезапно становится важнее всего остального. И с этим уже невозможно не считаться, невозможно сделать вид, что это временное помутнение или ошибка восприятия. Практически с первой встречи внутренние струны его души издали аккорды волшебной мелодии и с каждым днём эта мелодия становится всё громче, а вибрации её всё ощутимее. И Чонгук не то чтобы не может этому противостоять — он не хочет. Потому что в этом внутреннем притяжении, тянущем его всё глубже, есть нечто живое и настоящее, чтобы добровольно от него отказаться, и он упрямо держится за это ощущение, как за единственную точку, в которой сходятся все его мысли и чувства. Да, он прекрасно понимает, что место и время выбрано мягко говоря не то, тем более, что всё это на грани и чревато последствиями, способными снести к чертям его выстроенный путь, но вместе с этим внутри живёт чёткая уверенность, что он не случайно, а вполне осознанно ловил в майоре что-то ответное, улавливал в его взглядах, в сдержанных реакциях ту самую едва заметную трещинку в идеальной выдержке, которая не возникает на пустом месте. И именно это ощущение лишает лейтенанта привычного здравого смысла, сбивает внутренние ориентиры, заставляя идти туда, куда, возможно, идти не стоит. Чонгук слишком ясно видит, как майор Пак обнёс себя прочными, стальными баррикадами, неприступными стенами, за которыми не остаётся ни единого шанса для лишнего шага, но Чон не из тех, кто останавливается перед подобным только потому, что это выглядит надёжно, и если внутреннее чутьё, натянутое до предела, упрямо твердит, что он не ошибся, тогда он просто не имеет права не попробовать их разрушить.

***

— Как уже было обозначено в уведомлении, — голос инспектора звучал низко, без излишних акцентов, но с некой особенной тональностью, которая не оставляет пространства для вольной интерпретации, — От одного из курсантов предыдущей группы поступил рапорт с жалобой на превышение допустимых нагрузок в процессе подготовки, а также на предвзятое отношение со стороны инструкторского состава. Эти слова из уст инспектора ложились в пространство кабинета тяжёлым пластом, уплотняя воздух и делая его ощутимо гуще. В помещении собрались все, кто так или иначе имеет отношение к процессу обучения, включая старших офицеров, инструкторов, и даже младший состав в лице лейтенанта Кима, потому что подобные разбирательства никогда не ограничиваются узким кругом лиц. Кабинет подполковника в некой мере сейчас теряет свою устойчивость и привычный вид, отчего в плотной тишине любой звук,будь то движение ткани, едва слышный вдох или шорох бумаги — воспринимаются особенно остро. Лейтенант Ким Тэхён стоял среди остальных, сохраняя внешнюю собранность, но внутри него сдвигалась привычная картина происходящего, потому что до этого момента он знал лишь о предстоящей проверке, не имея ни малейшего представления о её реальной причине, и потому озвученная информация сбивает его с толку именно тем, что речь идёт о жалобе от курсанта его группы, о том, о чём за всё время их обучения не прозвучало ни единого намёка на что-то подобное. В памяти автоматически начинают перебираться лица, реакции, отдельные разговоры, но Тэхён не может зацепиться ни за что конкретное, потому что никто не выглядел сломленным, никто не высказывал открытого недовольства, и от этого несоответствия между реальностью и услышанным сейчас внутри становится напряжно. Инспектор продолжает говорить, перелистывая листы рапорта, и сухой, отчётливый шорох бумаги прорезает повисшую тишину, заставляя Тэхёна на долю секунды зацепиться за это движение взглядом, прежде чем он переводит его сначала на майора, а затем на подполковника, безошибочно отмечая, как на лице последнего напрягается линия челюсти и как желваки под кожей двигаются короткими, жёсткими импульсами, выдавая внутреннее напряжение, которое тот не позволяет себе озвучить вслух, но которое ощущается физически. Подполковник Ким смотрит на инспектора прямо и спокойно, не позволяя ни одной лишней эмоции выйти за пределы строго выражения лица, и даже не тратит времени на внутренние колебания относительно того, в какой манере выстраивать дальнейший диалог, потому что оправдываться ему, по сути, не за что — он слишком хорошо знает уровень своих людей, чтобы позволить сомнению даже на секунду пустить корни. При этом он не торопится идти в лобовую с первых же слов, не давит, не обостряет, выбирая тонкую грань, за которой уверенность не превращается сразу в открытую конфронтацию. — Признаться, для меня это стало достаточно неприятным сюрпризом, учитывая, что я полностью уверен в своём офицерском составе, в их квалификации и уровне подготовки. Наш инструкторский корпус на протяжении многих лет показывает одни из лучших результатов, и, полагаю, вам это известно не хуже моего, инспектор Ли, — лёгкая, почти незаметная пауза даёт словам подполковника осесть, прежде чем он продолжает, — Иначе, думаю, ваше присутствие на нашей базе не ограничилось бы единичными визитами и, вероятно, уже повлекло бы за собой определённые последствия. В кабинете по-прежнему держится плотная, натянутая тишина, в которой каждый из присутствующих занимает своё место без лишнего движения или попытки вмешаться в разговор. Никто не перебивает подполковника, не спешит вставить слово или начать оправдываться, потому что в этом просто нет необходимости — все прекрасно понимают, что сейчас говорит тот, кто имеет на это полное право, и любое лишнее слово лишь нарушит выстроенную линию. Намджун не отводит взгляда от инспектора, продолжая держать разговор в заданном русле, и, не меняя тона, добавляет уже более предметно, переходя от оценки к сути: — Тем не менее, раз уж ситуация имеет место быть, скрывать нам, по большому счёту, нечего, тем более, что на данный момент на базе проходит обучение новая группа курсантов, значит весь процесс вы сможете оценить непосредственно, без каких-либо посредников. Сегодня, как раз, запланированы учебные вылеты, так что у вас будет возможность лично наблюдать за ходом подготовки и сделать соответствующие выводы на основании увиденного. Ли Джихун выслушивает подполковника не перебивая, и лишь после короткой паузы отвечает тем же ровным тоном, в котором нет ни давления, ни попытки сгладить углы, а только профессиональная констатация: — Именно для этого я и прибыл, подполковник. Я намерен в полном объёме разобраться в ситуации, отследить все этапы подготовки, дать объективную оценку происходящему и по завершении проверки направить соответствующий рапорт в вышестоящее командование без какой-либо предвзятости или субъективных искажений. Исключительно в рамках тех требований, которые предписаны регламентом. — Он делает едва заметное движение рукой, ставя в этой части разговора точку, и продолжает уже чуть мягче, но всё так же собранно: — У меня нет цели навредить вашему составу или поставить под сомнение вашу работу без веских на то оснований. Напротив, если ваш корпус действительно соответствует заявленному уровню, — лёгкий, едва неуловимый акцент на слове «действительно», — это необходимо подтвердить и исключить любые возможные сомнения, чтобы сохранить ту репутацию, которая была выстроена за эти годы. — на этих словах мужчина позволяет себе короткий, на первый взгляд случайный взгляд в сторону Чимина, задерживая его на долю секунды, а затем так же спокойно возвращает внимание к подполковнику: — Тем более, что спешить мне некуда. Командировка рассчитана на достаточно продолжительный срок. Именно в этот момент Чимин почти физически ощущает, как что-то внутри него сжимается до предела, заставляя с силой сомкнуть челюсть, чтобы не выдать ни единой лишней реакции, потому что, с одной стороны, он уже успел принять сам факт присутствия Ли на базе — принял, разложил, убрал в отдельный, изолированный отсек. Человек из его прошлого, из той части жизни, о которой он предпочёл бы не вспоминать, стоял сейчас в нескольких шагах и это само по себе уже было достаточным искажением привычной реальности, но, как ни странно, не вызвало какой-то реакции, которую можно было бы ожидать. Ни неловкости, ни отголосков прежнего, лишь чёткое понимание того, что этот человек больше не имеет к нему никакого отношения. И в то же время, едва уловимое раздражающее движение где-то глубже, потому что причина появления Джихуна на базе не из тех, которые можно игнорировать или воспринимать как случайность, и вот именно это не даёт полностью отмахнуться от происходящего. Но ещё цепляет другое, не сам факт встречи, а её продолжительность. Осознание того, что присутствие инспектора не ограничится одним-двумя днями, оседает внутри неприятной тяжестью, заставляя на долю секунды сильнее сжать пальцы за спиной, прежде чем Пак вновь возвращает себе ту безупречную внешнюю собранность, за которой не должно просачиваться ничего лишнего. Как бы ни складывались теперь обстоятельства, одно остаётся неизменным: никакого сближения быть не может ни при каких условиях и единственное, что от него требуется — это выдержать дистанцию, сохранить форму и не позволить прошлому, каким бы оно ни было, даже на мгновение повлиять на настоящее. Разговор не обрывается на этом, а плавно перетекает в более предметное обсуждение, где уже без лишних акцентов проговариваются детали того, с чего именно начнётся проверка, каким образом будет выстроен процесс наблюдения, какие подразделения окажутся в приоритете и как именно будет распределено время инспектора на ближайшие дни, чтобы не нарушать общий ритм работы базы, но при этом охватить всё необходимое. Ли слушает, изредка что-то уточняет, задаёт короткие вопросы и, когда пауза в разговоре позволяет ему вновь взять слово, спокойно обозначает дальнейший вектор своих действий, не меняя той же сдержанной нейтральной интонации: — На первом этапе я ограничусь наблюдением. Сегодня и завтра буду работать, скажем так, на дистанции, оценивая общую атмосферу, взаимодействие между курсантами и инструкторским составом, характер коммуникации и распределение нагрузки. Меня интересует не только сам процесс обучения, но и то, как он воспринимается изнутри. Сегодня планирую присутствовать на учебных вылетах, — лёгкий кивок в сторону Намджуна, подтверждающий, что он принимает предложенный ранее формат, — а затем, по мере необходимости, перейду к индивидуальным беседам. В том числе с курсантами текущей группы. — Его взгляд на мгновение скользит по присутствующим, отмечая каждого, затем возвращается к подполковнику, — Помимо этого, мне потребуется информация от медицинского блока. Я хотел бы провести отдельные консультации с медицинским персоналом, и в первую очередь с главным врачом, поскольку оценка физического состояния курсантов и допуск к повышенным нагрузкам являются ключевым фактором в подобных вопросах. Важно исключить вероятность того, что у курсанта, подавшего жалобу, могли быть противопоказания или индивидуальные реакции, которые не были своевременно выявлены. Нужно внимательно изучить его карту. Ли произносит это спокойно, без намёка на обвинение, скорее как необходимую часть общей картины, но именно эта часть разговора заставляет пространство в кабинете вновь ощутимо напрячься, потому что в тот самый момент, когда речь заходит о медицинском блоке и, в частности, о Сокджине, Намджун сжимает челюсти с такой силой, что это почти отдаётся глухим скрипом его зубов, который, впрочем, он тут же заглушает, удерживая лицо в пределах допустимой нейтральности. Всё, что касается Джина, для подполковника всегда выходит за рамки служебной логики, превращаясь во что-то куда более личное, острое, не терпящее даже намёка на сомнение или чужое вмешательство. И каким бы ни был уровень компетентности инспектора, в голове Намджуна уже поднимается волна неприятия, потому что есть границы, которые он не позволит пересекать никому, и если речь заходит о Сокджине, он скорее выстрелит в упор «злодею» из табельного, чем позволит хоть одной струне души Джина издать звук не той тональности. Атмосфера в кабинете подполковника остаётся собранной, без лишнего давления, но и без малейшего намёка на неформальность — здесь нет места ни расслабленности, ни попыткам сгладить углы, только чёткое понимание того, что разговор состоялся, все необходимые акценты расставлены, и каждый из присутствующих уносит с собой тот объём информации, который потребуется в ближайшее время. Намджун, выдержав короткую паузу, завершает встречу спокойным, деловым тоном, в котором уже нет напряжения или скрытого противостояния, только сухая конкретика: — В административном корпусе есть свободный кабинет, который вы можете занять на время вашего пребывания здесь, чтобы работать в удобных для вас условиях, инспектор Ли. Джихун отвечает коротким кивком, принимая предложение и на этом разговор окончательно сходит на нет, переходя в движение стульев, что поскрипывающе отодвигаются, а офицеры поднимаются со своих мест, и вся эта сдержанная структура постепенно смещается к выходу, возвращаясь в привычный ритм базы. В этой общей динамике майор Пак, прежде чем покинуть приделы кабинета, тихо обращается к лейтенанту Киму, слегка повернувшись в его сторону: — Лейтенант Ким, пройдите ко мне в кабинет, нужно уточнить несколько моментов. Тэхён тут же отвечает уверенным кивком, не задавая вопросов, и уже делает шаг в сторону двери, когда в этот отлаженный процесс вмешивается голос инспектора. — Майор Пак. Если вас не затруднит, не могли бы вы провести меня к моему временному кабинету? Не думаю, что это займёт много времени, но хотелось бы сразу уточнить некоторые организационные моменты. На несколько секунд Чимин задерживает на нём взгляд и не спешит с ответом, оценивая не столько саму просьбу, сколько необходимость в ней, но это промедление длится ровно столько, сколько позволяет сохранить видимость полной невозмутимости, не давая никому повода усомниться в его внутреннем равновесии. Затем он спокойно переводит взгляд на Тэхёна: — Идите в кабинет, лейтенант. Я скоро подойду. — И только после этого вновь обращается к Ли с безупречно ровной интонацией, — Разумеется. Я покажу вам кабинет, инспектор.

***

Те несколько десятков метров до кабинета, который на время должен стать рабочим пространством инспектора, они проходят в полном молчании, не перегруженном неловкостью, но и не располагающем к попыткам его нарушить. Чимин идёт с ровной осанкой, не сбавляя шага и не давая себе скатиться в лишние размышления о том, каким образом теперь выстраивать их дальнейшее взаимодействие, потому что отчётливо понимает, что как бы ни пытался это просчитать, избежать диалогов всё равно не получится, а значит, тратить на это силы сейчас — только усложнять себе задачу. Остановившись у нужной двери, он видимым движением указывает на неё, обозначая: — Это ваш кабинет, инспектор. Располагайтесь. Увидимся позже на взлётной зоне. Сегодня запланированы вылеты группы, как уже было упомянуто ранее. Ли негромко прокашливается в кулак, давая себе лишнюю секунду, чтобы подобрать нужную интонацию, и останавливается перед указанной дверью, сохраняя между ними достаточное расстояние для того, чтобы не нарушить ни формальные, ни личные границы. Он ловит момент, когда Чимин уже почти разворачивается, собираясь покинуть пределы этого коридора и обращается к нему с едва уловимой настойчивостью: — Зайдёшь на пару минут? Я не задержу тебя надолго. Ответ следует сразу же, как будто майор заранее знал, что этот вопрос точно прозвучит: — У меня в самом деле нет времени, инспектор. Меня ждёт лейтенант Ким, и нужно идти в снаряжение, готовиться к вылетам. Не добавляет больше ничего, не желая оправдывается или как-то смягчить формулировку, оставляя её в том виде, который не предполагает продолжения; уже делает шаг, чтобы уйти, когда голос Ли звучит снова и, на этот раз чуть более настойчиво: — Мы не виделись почти восемь лет, Чимин. Неужели несколько минут твоего времени стоят так дорого, что ты не можешь их найти? Чимин не намерен был задерживаться даже на лишнюю минуту, потому что, во-первых, чего уж там, действительно не готов сейчас ни к каким разговорам, даже если речь пойдёт исключительно о рабочих моментах, а во-вторых, у него есть вполне конкретная причина — лейтенант Ким, который ждёт его в кабинете и, казалось бы, на этом всё должно закончиться, но, видимо, Ли, так не считает, наблюдая за поведением Пака, и явно улавливает некую напряжённость, которую Чимин так старательно держит под контролем. Возможно, именно это не позволяет Джихуну просто кивнуть и закрыть за собой дверь, потому что, сколько бы времени ни прошло, сколько бы лет ни пролегло между тем, что было, и тем, что есть сейчас, он слишком хорошо понимает: если не попробовать сейчас, дальше такой возможности может уже не быть. Ли в принципе изначально не строил иллюзий, прекрасно осознавая, куда именно едет и с кем ему предстоит столкнуться, и не рассчитывал на тёплый приём, а тем более на выход за рамки строго служебного общения, но, глядя на Чимина сейчас вблизи, не через призму воспоминаний, а в реальности, он всё больше убеждается в том, что не готов ограничиться этим уровнем. Он должен хотя бы попытаться, хоть на долю шага перевести их диалог из чёрствой, отстранённой плоскости в нечто чуть более... человеческое. Чимин на миг буквально задерживается, но успевает прокрутить в голове вполне чёткую мысль, что если сейчас упрётся и продолжит гнуть линию полного отстранения, то это будет расценено Джихуном не как деловая необходимость, а как испуг, как попытка избежать его, скрыться от разговоров, которые, по сути, не должны представлять для него никакой угрозы. А производить подобное впечатление — последнее, чего он хотел бы сейчас, ведь, по сути, опасаться Чимину совершенно нечего. Пак давно прошёл тот рубеж, за которым скрывается неуверенность, сомнения, болезненные реакции на прошлое, и вообще, всё, что когда-то связывало его с этим человеком, давно утратило свою силу, осело на дне памяти, не оставив после себя ничего, что могло бы сейчас повлиять на его решения. Значит, и избегать нечего. Значит, он вполне может позволить себе эти несколько минут, просто чтобы закрыть вопрос, утолить чужой интерес, каким бы он ни был, и вернуться к тому, что действительно имеет значение. Чимин разворачивается и без лишних слов подходит к двери, толкая её уверенным движением, сразу переступая порог светлого, но давно не используемого по назначению кабинета, в котором воздух ощущается застоявшимся, с лёгким запахом пыли и бумаги. Помещение больше напоминает архив: вдоль стен расставлены шкафы с папками, стол покрыт тонким слоем осевшей пыли, и в целом создаётся ощущение пространства, которое существует скорее «на всякий случай», чем для реальной работы. Джихун не стопорится и заходит следом, аккуратно прикрывая за собой дверь. Он на мгновение задерживает взгляд на спине Чимина, наблюдая, как тот проходит вглубь кабинета, подходит к окну и, не торопясь, раздвигает шторы, впуская внутрь больше солнечного света. Ткань тихо шуршит и пространство сразу оживает, становится чуть менее глухим и тусклым. Чимин приоткрывает створку, позволяя тёплому, наполненному летним воздухом потоку проникнуть внутрь, разгоняя застоявшуюся тяжесть, лишь после этого он оборачивается. — Я слушаю вас, инспектор Ли. Что настолько срочного потребовало этих нескольких минут? Джихун, как по щелчку пальцев, выходит из состояния наблюдения, в котором находился всё это время и, сделав пару шагов к столу, невесомо проводит пальцами по его краю, собирая на подушечке указательного тонкий слой пыли. — Я конечно не рассчитывал на жаркий приём, но, возможно, тебе всё таки не стоит держать уж настолько оборонительную позицию? — Джихун поднимает взгляд на Чимина, пытаясь считать его эмоции, — Я не намерен тебе вредить, майор Пак, и не собираюсь «играть» грязно, если ты об этом беспокоишься. Мне хорошо известно, где я нахожусь и с кем имею дело. Ваш корпус действительно один из лучших, и всё, что от меня требуется — это провести проверку в рамках регламента и зафиксировать результат, но, не смотря на истинную причину моего присутствия в этом месте, мы ведь не обязаны делать вид, что не знаем друг друга? Та история давно закончена и нет причин, чтобы ты так нервничал, тем более, свидетелей здесь нет, а твой отец слишком далеко, чтобы это имело хоть какое-то значение сейчас. Джихун говорит всё это, с первого взгляда, без какого-либо давления, лишь констатируя факт, но при этом слова, озвученные им, не оставляют пространства для полного игнорирования, и Чимин, слушая, вдруг чётко понимает, что, как бы он ни пытался отодвинуть прошлое в сторону, сделать вид, что оно не имеет к нему отношения, —полностью стереть его невозможно. Не потому что оно всё ещё что-то значит, а потому что сам факт его существования уже вписан в их общую историю, и Ли сейчас — прямое тому напоминание. Возможно, в одном он всё же прав: игнорировать друг друга нет смысла. Только вот не потому что есть что сохранять, а потому что давно уже нет ничего, что могло бы вернуться или повториться. У Пака и вправду нет причин чего-то бояться. Он выпрямляется, возвращая себе полную внутреннюю устойчивость, в которой нет места лишним эмоциям. Всё же, Пак в первую очередь офицер, имеющий положение и статус, которые не зависят ни от воспоминаний, ни от людей, внезапно появляющихся на его пути. — Вы правы, инспектор, здесь действительно нет ни моего отца, ни кого-либо ещё, — он делает короткую паузу, удерживая взгляд на Джихуне, — но это не значит, что у нас есть что обсуждать в этом плане. На то оно и прошлое, чтобы туда не возвращаться. Ли, в ответ на эти слова, лишь слегка меняет положение, опираясь бедром о край стола, и, сам того не замечая, задерживает взгляд на Чимине, совершенно не имея сейчас власти над собой его отвести. Он цепляется взором за человека, которого знал много лет назад, и чёткое осознание того, что перед ним стоит уже не тот парень, которого он когда-то знал — более мягкий, местами неловкий, с открытым взглядом и той незащищённой искренностью, которая легко читалась в каждом жесте, — сейчас, как стальной рукой бьёт под дых. Ли видит перед собой взрослого, гармонично сложенного мужчину, в котором чётко ощущается внутренняя собранность, сила, и именно это делает его образ завораживающе цельным. Та доля жёсткости, которая исходит от него, удивительным образом не ломает безупречности внешнего лика, а, наоборот, подчёркивает его, по-прежнему оставляя в нём что-то светлое и тёплое. Те же карамельные глаза, в которых сейчас считывается меньше эмоций, но которые всё так же притягивают внимание. Те же филигранные черты, ставшие только чётче и рельефнее. Волосы... на вид всё такие же мягкие, как когда-то, когда у него была возможность касаться их отдельных прядок, гладких, как самый дорогой в мире шёлк... Всё это возникает в подсознании прямо здесь и сейчас, и Ли не хочет за это цепляться, поэтому практически насильно отводит взгляд, не желая задерживаться в этом состоянии дольше необходимого. — Мы можем ничего не обсуждать, Чимин, — произносит он спокойно, возвращая разговор в прежнее русло, — Можем не вспоминать, если ты так хочешь. Но, знаешь, тогда я так и не услышал от тебя… твоё настоящее мнение, твою точку зрения на возникшую ситуацию. Как считаешь, имею ли я право желать услышать от тебя хоть что-то сейчас? Тогда, когда всё вскрылось, согласен, было примерно понятно, чем это закончится и что вариантов не так уж много. Но, они могли и быть. Из любого лабиринта всегда есть два выхода. Но ты… — Джихун на секунду запнулся, сам не до конца доволен выбранным тоном, — ...слишком быстро подчинился воле своего отца, даже не выслушав меня, не дав мне ни единой возможности попробовать сделать хоть что-то ради спасения... нас. Ни одного чёртового ответа ни на один из сотен звонков. Ты не подумал над тем, что нас было двое в тех отношениях и, если у тебя по многим причинам могло не быть возможностей или способов, как сохранить нашу связь хоть в какой-нибудь из возможных форм, то, может у меня они были? Чимин смотрит на инспектора в упор с явным, ничем не прикрытым непониманием и не может уловить, зачем этот разговор вообще был поднят. Зачем сейчас, спустя столько лет, возвращаться к тому, что давно прожито и должно остаться там, в Пусане? — Ты это серьёзно сейчас? — Чимин старается избавить свой голос от резкости, но в нём появляется лёгкий оттенок недоумения. Он делает шаг в сторону, на каком-то физическом уровне отстраняясь от самой темы, — Ты правда думаешь, что в нашем случае могло быть хоть что-то иначе? Ты прав только в том, что мы оба изначально знали, чем всё закончится, если об этом станет известно. О каких вариантах может идти речь? Я не понимаю, зачем тебе сейчас копаться в этом, когда всё давно расставлено по местам и приоритетам. Ты не подумал о том, что если я не ответил ни на один чёртов звонок, то это и был мой выбор и ответ на всё. Ли не двигается и не отводит взгляда, буквально прибитый к полу такой резкостью человека, когда-то бывшего ему близким, а его следующий короткий вопрос звучит тихо, но с нажимом, который попадает ровно туда, куда нужно: — Твой ли? Этого оказывается достаточно. Внутри Чимина что-то мгновенно ощутимо сгущается в плотный ком, как перегретый воздух перед грозой, и он в очередной раз убеждается в том, что рассчитывать на спокойное сосуществование было слишком наивно и глупо. Пак до последнего держался за эту мысль и пытался сохранить дистанцию, но сейчас становится ясно — с этим человеком так просто не получится. — Именно. Это и был мой выбор. Не вынуждай меня сейчас говорить о том, что наша связь была ошибкой или каким-то помутнением, потому что я не хочу этого говорить. Хотя, знаешь, — Чимин осекается, так и не найдя в себе силы заглушить ту бурю, которую на него сейчас обрушил человек, стоящий напротив, — ...я не исключаю и этого. Мы ведь были молоды, до краёв переполнены бушующими гормонами и... случилось то, что случилось. — Чимин смотрит на него, не отводя взгляда, — Но подумай сам, Джи. Если бы то, что между нами было, было чем-то по-настоящему значимым, чем-то… бо́льшим, чем просто момент, импульс, разве всё закончилось бы так? Разве это не стало бы чем-то, что невозможно сломать? Значит, мы оба тогда ошиблись, думая, что это было чем-то бо́льшим, чем просто всплеском. Ли молчит. Он просто смотрит на Пака в ответ, не отводя взгляд. Долго смотрит. В эти тёмные, густые, тягучие карамельные глаза, в которых сейчас так много чужого и так мало того, что когда-то было ему знакомо. Сказать, что ему неприятно слышать всё это — значит не сказать ничего, потому что в этих словах есть не только попытка обесценить то, что между ними было, но и отчаянное, даже в какой-то степени агрессивное отрицание той части самого себя, которую Чимин сейчас с такой лёгкостью пытается вычеркнуть. И это, вопреки всему, даже вызывает у него кривую усмешку. Джихун ведь и не сомневался, ни тогда, ни сейчас, что Пак Чонсу сделает всё, чтобы подавить в сыне любую попытку быть собой, с хирургической точностью залатает любую трещину в идеальной конструкции сына, которую вытачивал годами, если хоть что-то выйдет за рамки его понимания или восприятия. Но где-то глубоко внутри всё же оставалась глупая, упрямая надежда, что Чимин окажется сильнее этого давления хотя бы на йоту. — Ты можешь говорить это кому угодно, особенно своему отцу. Я понимаю, что тогда у тебя не было выбора. — Он делает едва заметный шаг вперёд, не сокращая дистанцию до критичной, но обозначая своё присутствие чуть ощутимее, — Но мне можешь не лгать. Я знаю, каким ты был. Я знаю, какой ты есть, Чимин. Потому что именно я когда-то помог тебе это понять. — Прекрати, — Чимин резко перебивает его. Он делает шаг вперёд, таким образом перехватывая инициативу, и теперь в его голосе отчётливо слышится откровенное раздражение, граничащее со злостью, — Тебе не стоило даже начинать этот разговор. Я уже сказал тебе и повторю ещё раз, чтобы не осталось никаких иллюзий — я именно тот, кого ты сейчас видишь перед собой. — Каждое слово звучит чётко, жёстко, без возможности трактовать иначе. — Оставь это, Джи. Нет ни единой причины сейчас копаться во мне и в том, что было тогда, искать объяснения или оправдания нашим поступкам. Это ничего не изменит. — Чимин снова отступает на полшага, возвращая дистанцию и вместе с ней — контроль, — Не забывай, где мы и кто мы. У меня есть работа и нет ни времени, ни желания продолжать это. Тебе советую заняться тем же. Работой. Ли на несколько секунд опускает взгляд на деревянный пол, давая себе время выровнять внутреннее напряжение, которое сам же и поднял до красной отметки своей внутренней шкалы этим разговором: — Да… ты прав, — он коротко кивает, фиксируя это не столько для Чимина, сколько для себя, — Прости. Не знаю, что на меня нашло. Видимо, переволновался, ведь мы действительно слишком много времени не виделись. Я лишь хочу признаться, что действительно рад тебя видеть, но, да... я здесь именно для того, чтобы работать, так что, увидимся через полчаса на взлётной. С этими словами Джихун отталкивается от края стола и отворачивается, обрывая себе возможность для продолжения разговора, переключаясь на пространство кабинета. Он машинально касается лежащих папок, проводя рукой по поверхности, пытаясь таким образом себя отвлечь и привести мысли в порядок. Чимин, не двигаясь с места, лишь на долю секунды задерживает на нём взгляд, отмечая эти движение, и тут же отворачивается, ощутимо сжимая челюсти, мысленно загоняя обратно в темный подвал памяти всё то, что так не вовремя было поднято на поверхность. Он молча покидает кабинет, оставляя за собой только плотную, до сих пор не рассеявшуюся тяжесть разговора. Физически, майор уже находился за пределами кабинета, в котором на неопределенный срок поселилось его прошлое, и в этот раз не фигурально, а вполне реально. Иногда достаточно одного человека, имени, одного короткого диалога, чтобы идеально выстроенная система дала едва заметную, но ощутимую брешь, и Чимин с неприятной ясностью словил себя на том, что появление Ли Джихуна всё же нарушило внутренний баланс, который годами казался непоколебимым. И дело вовсе не в том, чего так опасался его отец. Не случилось никакой вспышки чувств, слабости перед Джихуном или тем, что их когда-то связывало. Ничего не откликнулось, не отозвалось внутри чем-то тёплым или дышащим. Всё, что было, осталось там, где ему и положено быть. Но это не отменяет другого. То, как легко Джихуну удалось зацепить внутренние опоры, которые Чимин выстраивал годами, превращая их в жёсткий, устойчивый каркас, на который можно было опереться в любой ситуации. Несколько фраз, — и этого оказалось достаточно, чтобы где-то глубже, под слоями выверенной уверенности, что-то зашевелилось и отозвалось неприятным напряжением. Да, наверное, Чимин всё-таки был слишком груб, не подбирая слов в тот момент, когда оказался выбит из равновесия вспыхнувшими эмоциями, так неожиданно вывернутыми наружу не без помощи Ли, ведь на самом деле он не хотел обесценивать то, что было между ними когда-то. Именно поэтому всё, что он сказал, прозвучало так резко и жёстко. Но это, по мнению Пака, вполне естественная реакция, чтобы сразу и без колебаний отрезать всё, что могло бы быть истолковано иначе. Потому что тогда, много лет назад, перед ними действительно стоял выбор, которого, по сути, не существовало, и да, Чимин был напуган, дезориентирован, выбит из привычной реальности, но он не может сказать, что всё тогда было продиктовано исключительно волей его отца или давлением обстоятельств. В этом есть и доля его собственного решения. Пусть и принятого под давлением, пусть и в состоянии, где страх и ответственность сплетаются в тугой узел, но всё же... Если смотреть на это без самообмана, Чимин действительно верит в одну простую истину: если бы то, что было между ними, оказалось чем-то по-настоящему непреодолимым, чем-то, что не поддаётся ни страху, ни давлению, ни обстоятельствам — он не смог бы от этого отказаться. Просто не смог бы, так ведь? В жизни много примеров того, когда люди, независимо от пола, статуса, окружения — идут против всего, что их сдерживает, оставаясь верными себе и своему выбору. Значит, в их случае это было иначе. Значит, это не было тем самым чувством. Это не делает их связь пустой или ненастоящей, просто… это не было тем, что способно выдержать удар. Встреча с Джихуном когда-то действительно многое изменила в Чимине, открыла те стороны, о существовании которых он даже не подозревал, заставила иначе взглянуть на самого себя, на свои желания, на границы, которые до этого казались неизменными. И, возможно, какое-то время они действительно были друг для друга чем-то вроде спасательного круга, временной опорой в процессе познания себя, которое, по сути, никогда не заканчивается и лишь принимает новые формы с каждым новым человеком, появляющимся на пути. Но вместе с познанием пришёл и глухой страх, когда Пак впервые осознал, что его внутренний мир шире, чем он привык думать, и что в этих сокровенных особенностях его личности есть вещи, способные разрушить и карьеру, и положение, и ту чёткую линию жизни, в которой всё было предсказуемо и правильно. Но, даже после разрыва с Ли, страх быть разоблаченным, а значит — уязвимым, — не исчез. Он трансформировался. Стал тише, глубже, но при этом куда более устойчивым, превратившись в чёткое понимание, что есть вещи, которые не стоят той цены, которую за них придётся заплатить. Потому что, какими бы ни были чувства, какими бы настоящими они ни казались в моменте, если их существование неизбежно ведёт к разрушению всего остального — стоит ли за них держаться? Чимин и вправду не пытается сейчас обесценить прежние чувства Джихуна, не ставит под сомнение их искренность, потому что это не его территория и он не вправе измерять их глубину. Но он имеет право не чувствовать того же. И, если быть честным с самим собой до конца, Чимин действительно считает, что тогда дал ему столько, сколько мог. Не больше, но и не меньше. Так есть ли в таком случае у кого-то право осуждать и Чимина за выбор, за реакцию на обстоятельства или обесценивать его собственные чувства, какими бы они ни были? Пак возвращается в административный корпус в состоянии, которое сложно назвать привычным для него. Разговор с Ли занял считанные минуты, но этого оказалось достаточно, чтобы поднять внутри короткий, локальный шторм, который теперь нужно было срочно заглушить, утрамбовать обратно под привычный слой холодной собранности. И только дойдя до коридора, он вспомнил, что в кабинете его ждёт лейтенант Ким. Чимин на секунду останавливается, проводя ладонью по лицу и сворачивает в сторону уборной, решив потратить ещё несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок, прежде чем вернуться к работе. Холодная вода обжигает кожу, когда он несколько раз подряд хлюпает её себе в лицо, позволяя этому простому действию хоть немного остудить разогнанные в разные стороны мысли. Глубокий вдох, медленный выдох — и он поднимает взгляд на своё отражение. Влажной ладонью майор поправляет выбившиеся пряди из не́когда идеально уложенного андерката, задерживаясь на секунду и разглядывая своё отражение, проверяя, достаточно ли этого, чтобы вернуть себе контроль. Вроде бы стало легче. Он возвращается в кабинет, резко распахивая дверь, от чего Тэхён, стоящий у окна, заметно вздрагивает, оборачиваясь. — Майор… В-всё в порядке? — Да, прости, лейтенант, не хотел тебя заставлять ждать. Нам нужно готовиться к вылетам, идти в снаряжение, и, если честно, я уже забыл, зачем позвал тебя. Так что я сейчас возьму кое-какие бумаги и подойду. Можешь быть свободен и выдвигаться без меня. Думаю, капитан Мин уже там с курсантами. — Понял, майор. Как скажете. Тэхён без лишних вопросов принимает распоряжение и уже разворачивается к выходу, когда его останавливает голос: — Подожди, Тэхён. — Чимин сам не замечает, как легко он соскальзывает с формальности, позволяя себе обратиться к лейтенанту по имени, — Ты ведь неплохо общаешься с группой. Скажи, всё в порядке в их кругу? Никто ни на что не жалуется? Может, кто-то ведёт себя… необычно. Тэхён на секунду задумывается, явно прокручивая в голове последние дни. — Эм… Ничего такого я не заметил. Все работают, учат материал. Или… — он чуть прищуривается, — вас интересует кто-то конкретный? Есть повод кого-то в чем-то подозревать? — Нет, нет, — Чимин сразу качает головой, — Я просто хотел убедиться, что всё под контролем. Мы сейчас под пристальным наблюдением, и… не хотелось бы никаких сюрпризов. — Я уверен, майор, что всё в порядке, — спокойно отвечает Тэхён, — Да, парни активные, иногда шумные, но ничего, что выходило бы за рамки. Майор молчит несколько секунд, переваривая услышанное, но это долбанное, неприятное ощущение никуда не уходит, оставаясь где-то под кожей, как тихий сигнал тревоги, который он не может объяснить, но и не может полностью игнорировать. И прежде чем он успевает остановить себя, вопрос срывается сам: — А лейтенант Чон Чонгук… — Пак едва заметно сжимает пальцы, — Он, мне кажется, немного... своевольный. Хотя и результативный. Ничего необычного за ним не заметил? В ту же секунду внутри Пака что-то щёлкает и мысленная затрещина выходит почти физически ощутимой. Пак даже чувствует, как пульсирует его подзатыльник. Что он делает? С какого вообще перепугу он сейчас это спрашивает? Почему именно о нём? Почему вообще позволяет себе выделять среди толпы кого-то конкретного? — Да, он действительно более прямолинейный, — Тэхён отвечает спокойно на поставленный вопрос, не придавая ему особого значения, — Но, опасным или подозрительным я бы его точно не назвал. Скорее наоборот — он довольно закрытый. Интровертный даже. Возможно, в последние дни стал более… задумчивым, но, пожалуй, это единственное, что можно отметить. Чимин кивает, уже почти не слушая, потому что собственные мысли начинают раздражать сильнее, чем любой внешний фактор. — Ладно, лейтенант. Забудь об этом. Увидимся через несколько минут. Иди в снаряжение. — Есть, майор. Тэхён выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь, и как только шаги в коридоре стихают, Чимин резко подаётся вперёд, прикладываясь лбом о деревянную поверхность стола, сжимая веки до белых мушек, пытаясь физически остановить этот поток. Потому что впервые за долгое время он ощущает, как почва под ногами, казавшаяся абсолютно твёрдой, начинает едва заметно, но упрямо проседать.

***

Запланированные учебные вылеты прошли строго по утверждённому графику, очередная тройка курсантов поднялась в небо в сопровождении инструкторов, и уже по первым манёврам было ясно, что подготовка даёт свои результаты. Итоги оказались более чем удовлетворительными, даже несмотря на то, что внутреннее состояние майора за последние часы заметно пошатнулось, это никак не отразилось на его работе — Пак оставался предельно собранным, внимательным к деталям и требовательным, в первую очередь, к самому себе. И всё же настоящее облегчение пришло в тот момент, когда он вновь оказался в небе. Каждый раз это ощущение накрывало с той же силой, с какой когда-то впервые дало понять, что он выбрал для себя правильный путь. Там, на высоте, где под ногами нет ничего, кроме прозрачной бездны, а вокруг лишь бескрайнее пространство, его тело и разум освобождались от всего лишнего, растворяясь в чистом, ничем не замутнённом ощущении движения, скорости и контроля. Это было то состояние, в котором не оставалось ни сомнений, ни лишних мыслей, ни внутреннего шума — только ясность, концентрация и физически ощутимое удовольствие от самого факта существования в этом моменте. Иногда Чимин ловил себя на том, что ни одно из привычных человеческих удовольствий не способно сравниться с этим чувством. Даже близость с другим человеком никогда не давала ему подобной полноты восприятия, и эта мысль давно перестала его смущать. Скорее, он принял её как данность, как ещё одну особенность своей природы. Со временем потребность в телесной близости отступила на второй план, уступая место работе, которая давала ему всё необходимое — пусть и в иной, не совсем привычной форме. В редкие моменты, когда тело всё же напоминало о себе более настойчиво, требуя физической разрядки, тактильных ощущений, он без особых усилий находил способ переключиться, загружая себя задачами, не оставляющими пространства для лишних импульсов. Поездки в город случались нечасто, а даже если возможность провести ночь не в одиночестве появлялась, она требовала времени и вовлечённости, которыми Пак редко располагал. Да и смысла в этом он больше не видел: за внешней лёгкостью подобных связей не стояло того отклика, который, по идее, должен был быть. Чимин давно понял, что в его случае физический всплеск далеко не всегда сопровождался настоящим внутренним откликом. Девушки тянулись к нему, как цветочные бутоны к солнечным лучам, реагируя на силу, уверенность и ту сдержанную притягательность, которую Чимин никогда и не пытался скрывать. По большому счёту, для Пака получить желаемое не составляло проблемы, но за этим не следовало ничего, кроме кратковременного удовлетворения, лишённого глубины и смысла. И в какой-то момент такой расклад порядком надоел. Задумывался ли майор о причинах этого? Безусловно. Но каждый раз сознательно отказывался углубляться в эти размышления, предпочитая оставить всё так, как есть. В его мире было небо, была работа, была чёткая, выстроенная система, в которой ему было комфортно существовать. И, по его собственному убеждению, этого было более чем достаточно. Вернувшись на землю, майор, как и всегда, включился в привычную последовательность действий. Всё происходило чётко, потому что отработано до автоматизма и, на первый взгляд, в этой рутине не было ничего нового, если не считать одного — Ли Джихун и его присутствие. Он держался в стороне, не лез с вопросами без необходимости, наблюдал, фиксировал, делал какие-то пометки и со стороны всё выглядело предельно корректно, профессионально. Чимин это отмечал для себя и сознательно удерживался в тех же границах, не позволяя ни взгляду, ни жесту, ни случайной фразе выйти за пределы рабочего взаимодействия. Контактировать с ним без прямой необходимости он не собирался, но при этом прекрасно понимал, что полностью избежать этого у них обоих не получится, а значит, оставалось воспринимать Джихуна исключительно как инспектора, игнорируя ту часть, которая когда-то связывала их за пределами службы. Оставшийся день прошёл в спокойном ритме, каждый занимался своим участком работы, не выбиваясь из общего потока, а к вечеру подполковник Ким собрал офицеров и инструкторов в одном из рабочих помещений, чтобы подвести итоги дня. Разбор прошёл без лишней напряжённости, даже не смотря на то, что в их привычной системе появился внешний наблюдатель. Каждый высказывался по делу, Ли также озвучил свои первые наблюдения, не делая пока никаких выводов и не обозначая конкретных претензий, ограничившись общей оценкой и тем, на что он планирует обратить внимание в ближайшие дни. Чимин, наверное впервые за день ощутил, как в висках начинает нарастать тупая, неприятная тяжесть. Гул голосов, смешиваясь в одно сплошное звучание, давил на восприятие, и он сдержанно провёл пальцами по переносице, стараясь не выдать этого состояния. Когда собрание подошло к концу, а разговоры начали стихать, все постепенно двинулись к выходу, переключаясь уже на более бытовые вещи. Уставших за день людей ожидал горячий ужин и такой необходимый отдых перед следующим днём. Пак вместе со всеми направился к двери и в какой-то момент поймал на себе взгляд Джихуна. Создавалось ощущение, что тот подбирает момент, чтобы что-то сказать, найти повод задержать майора хотя бы на пару минут. И Чимин считал это сразу по мимике лица и невербальным действиям, внутренне напрягаясь и ожидая, что сейчас последует новая попытка выйти за рамки. Но, к его удивлению, ничего не происходит и на секунду Пак даже словил себя на мысли, что, возможно, он сам слишком накручивает себя, придавая лишний вес тому, что на самом деле уже исчерпано, и Джихун всё таки принял те границы, которые ему обозначили. Не давая себе времени развить эту мысль, Чимин вышел из помещения и, не сворачивая в сторону столовой вместе с остальными, сменил направление в сторону казарменного блока. Он вдруг вспомнил, что нужно проверить журнал дежурств и уточнить ряд организационных моментов по завтрашним вылетам, которые находились именно там, у старшего по казарме офицера. К тому же Чимину необходимо было несколько минут тишины. Знал бы Чимин, чем для него обернётся это, — сто раз бы подумал, прежде чем направиться туда. Но Пак двигался в заданном направлении, не сбавляя шага. Он прошёл эти несколько десятков метров, даже не предполагая, что в этом же здании прямо сейчас происходит то, что снова выбьет его из равновесия. В душевой в это время, наслаждаясь шумом воды и её приятным теплом, стоял Чон Чонгук. Вода ровными потоками стекала по его телу, смывая с кожи пыль, пот и накопившееся за день напряжение. Пар заполнял пространство, оседал на плечах, волосах, делал воздух густым и тяжёлым, но вместе с влагой с него постепенно сходило всё лишнее. Сегодня он не летал, весь день проведя в учебке, разбирая теорию, схемы, расчёты, заучивая материал, который требовал внимания, но не давал выхода тому, что накапливалось внутри, и это было плохо, потому что напряжение никуда не девалось, а только плотнее сжималось где-то под желудком, неприятным и ноющим ощущением. Чонгук злился. И даже не столько на кого-то конкретно, скорее, на самого себя за то, что весь день буквально держал себя за горло, не позволяя сделать ни одного лишнего шага в сторону Пака. Он мог найти тысячу и один повод, мог пересечься, задать вопросы, зацепиться за любую мелочь — и прекрасно это понимал. Но каждый раз останавливался, упрямо, практически насильно, открещиваясь от этой мысли. К вечеру это вылилось в глухое раздражение, от которого уже начинало подташнивать, а когда пришло время идти на ужин, Чон поймал себя на том, что не чувствует ни малейшего голода. Напротив — сама мысль о еде вызвала ещё худшее ощущение в желудке. Ему сейчас нужно было совсем не это. Ему нужно было либо оказаться рядом с Паком, либо остаться одному. Первого он себе не позволил. Поэтому выбрал второе. Сказав дежурному, что чувствует себя неважно, Чонгук спокойно выдержал короткий осмотр и стандартный совет заглянуть в медчасть, если станет хуже. Уверенно отмахнулся, заверив, что ничего серьёзного нет, просто нужно отлежаться и, этого оказалось достаточно, чтобы его оставили в покое. Чонгук сразу понял, как использовать это время. Пока в здании почти никого не было, он направился в душевую раньше обычного, вырывая себе редкую возможность остаться одному. И вот теперь, стоя под потоками воды, он с наслаждением провёл ладонями несколько раз подряд по мокрому лицу, избавляясь от усталости, от самого себя, зачёсывая залитые водой волосы назад, и глубже втягивая влажный воздух. Плечи постепенно отпускало, но внутри всё ещё оставалось напряжение, которое не так просто смыть даже горячей водой. Лейтенант упёрся рукой в стену, наклонил голову вперёд и на несколько секунд закрыл глаза, позволяя струям стекать по шее и спине. Нужно было просто переждать этот день и привести себя в порядок, хотя бы настолько, насколько это вообще возможно. Но Чонгук так же не подозревал, что его мнимую идиллию нарушат, да ещё и не абы кто, а тот, о ком Чонгук не переставал думать ни на минуту уже достаточно продолжительный срок. Но предшествовал тому ещё один невероятно абсурдный случай. В момент, когда тело уже избавилось от тяжести, размокая под тёплыми потоками воды, а мысли кое-как, казалось, утихомирились, Чонгук потянулся к бутылочке с гелем для душа и щедро так налил скользкую субстанцию в ладонь. Вода водой, но душистое средство всё же нужно использовать для полного очищения кожи. Он вспенил ароматный гель, не используя мочалку, и принялся намыливать тело с каким-то даже очевидным остервенением, проходясь ладонями сначала по груди, плечам, затем перешёл на шею, намыливая даже лицо, плотно сомкнув веки. Пена быстро расползалась по коже, становясь всё гуще, плотнее, цепляясь за каждый изгиб тела. Он пропустил черные мокрые прядки волос сквозь пальцы, равномерно распределяя продукт, после чего принялся намыливать и другие части тела, не обходя стороной ягодицы и то, что спереди. Скользкие ладони двигались уверенно, небрежно, оставляя за собой всё больше этого душистого слоя, превращая тело в сплошное покрытое пеной не́что, в котором уже почти не чувствовалась собственная кожа. И всё бы ничего, но стоя вот так, в огромном количестве пены, как воздушное облако, и уже сделав полушаг к струям воды, чтобы смыть с себя этот вкусно пахнущий эликсир, до слуха Чонгука вдруг резко перестал доноситься шум воды. Этот звук просто в один момент исчез, оставив после себя звенящую тишину. Первое, о чём Чонгук подумал, так это о том, что наверное сам машинально зарыл кран и просто не обратил на это внимание, будучи увлечённым и поглащенным приятными ощущениями от намыливания, но когда пальцы легли на холодный металл крана, покрутив его во все стороны, шум воды так и не послышался и не последовало ни капли прозрачной чёртовой жидкости — Чонгук на мгновение словил приступ паники. Сердце неприятно стиснулось, а по спине, несмотря на тепло, пробежала холодная дрожь. Вот же блядство! И что ему теперь по-вашему делать?? Сделав несколько оборотов вокруг своей оси и не придя к какому-то конкретному решению, коих, на самом деле, было не так уж много, лейтенанту ничего не оставалось, как выйти из кабинки и в полной темноте под веками попробовать найти умывальник, чтобы избавить хотя бы глаза от этой густой пены, которая уже постепенно начинала проникать и даже жечь в самых нежных местах на его теле. Пена начала предательски стекать ниже, усиливая дискомфорт, и игнорировать это становилось всё сложнее. Нужно было срочно что-то делать. Выйдя из тесного пространства тёплой душевой, Чонгука тут же обдало потоком прохладного воздуха, и если бы не слой густой пены, покрывающей самые уязвимые места, вполне возможно, мурашки на его коже были бы размером со слона. Контраст температур ощущался особенно резко, заставляя тело невольно напрячься. Чонгук, осторожно ступая, сделал несколько шагов к противоположной стороне стены. Он безошибочно нащупал умывальник, пальцами вцепившись в его холодный край, но, как и бывает по всем известным законам подлости, в этом кране воды так же не оказалось. Ну, вобщем-то, приплыли. Такого пиздеца лейтенант точно не ожидал, когда получил исключительную возможность насладиться тишиной и доставить телу удовольствие с помощью расслабляющего душа. Всё пошло наперекосяк в самый неподходящий момент, и сейчас ему не остаётся ничего другого, кроме как признать очевидное — сам он из этого положения не выберется. Чон стиснул зубы, на секунду зажмуриваясь ещё сильнее и, раздражённо выдохнув, всё-таки повысил голос: — Эй! Тут есть кто-нибудь? В момент, когда попытки лейтенанта кого-то дозваться, из нескольких громких окликов в пустоту, больше стали походить на стенания одинокого синего кита в глубоководьи (как решил сам Чонгук), — майор вошёл в здание казармы и на первый взгляд столкнулся с предельной частоты тишиной. Конечно, Пак был осведомлен, что все находились в это время в столовой, но ему нужен был лишь один конкретный человек в лице дежурного офицера. Пройдя в глубь здания, Чимин, к своему удивлению, не обнаружил того кого искал, решив, что возможно офицер делает осмотр кубрика, но и там никого не оказалось. Но вот чего Пак точно не ожидал, так это того, что из дальней части здания, где были расположены уборные и душевые, он услышит звуки, похожие буквально на отчаянные мольбы. Звук резанул по тишине резко и, не то чтобы голос, доносившийся оттуда, был уж столь нуждающийся. Хотя, в какой-то степени так оно и было. В голосе сквозило раздражение, нетерпение, какая-то безысходность, что ли. По голосу майор не мог разобрать, кому он принадлежит. Вполне возможно, что это был тот, кого он ищет, поэтому, без задней мысли Чимин направился в сторону звука. Его шаги по коридору отдавались тихим эхом, а тот самый голос с каждым метром становился всё отчётливее, обрастая интонациями, обрывками фраз и живыми эмоциями. Чем ближе майор подходил, тем отчётливее было понятно, что происходит что-то странное. Пак уже коснулся ручки двери, когда очередной поток отборного мата, вперемешку с какими-то странными звуками, похожими на шлепки, добрался до его ушных перепонок, заставляя на долю секунды замереть. — Блять! Да чтоб тебя! Сраный ты боже! Когда уже хоть кто нибудь набъёт свой бездонный желудок и вернётся в это чёртово место, охваченное сатаной! Чимин слушал эту непрерывную тираду из слов, больше похожую на бурный ручей сточных вод, и тут же толкнул дверь, уже готовый отвесить пару затрещин орущему подобные речи. — Что здесь прои... — сходит... Чимин застывает на месте, как пришибленный. Воздух резко покидает лёгкие, а взгляд буквально цепенеет. То, что открылось перед его взором — этого майор совершенно никак не ожидал. И... не то, чтобы Пак голых мужиков не видел... И... не то чтобы, майор принял стоящую перед ним фигуру в слое пены, за привидение. В аномальщину он не очень то и верит. Но, грёбаный боже. Даже под слоем воздушной пены, которая, к слову, не все места плотно прикрывает, он четко распознаёт лейтенанта Чона, с которым по какой-то то глупой иронии судьбы он сталкивается вот уже который раз к ряду, и каждый такой случай всё абсурднее и абсурднее. Пак не знает, дело ли это рук высших сил или какая-то может магия, но дать чёткое определение этим случаям Чимин не может. Мысли на долю секунды путаются, спотыкаясь друг о друга. Стоит говорить о том, что молчание затягивается? Чимин, словно его в цепи заковали, не двигается с места, а воздушное, как утреннее облако, существо напротив, стоит, свесив руки по сторонам и даже не питается прикрыться. Пена медленно оседает, скользит по телу, открывая всё больше деталей, и от этого происходящее кажется ещё более нереальным. — Кто здесь? — доноситься уже не так громко до слуха майора. Чонгук в этот момент поднимает руку выше, не слыша даже шороха на свой вопрос и принимает это как издёвку, словно он клоун на цирковой арене. Го́лоса вошедшего он разобрать не смог, видимо, плотная пена забила ушные раковины. Он тычет указательным пальцем поднятой руки в вошедшего, явно не понимая, кто перед ним стоит, но, сейчас его это заботит меньше всего, потому что не́когда мягкий и приятный на ощупь гель для душа, постепенно начинает превращаться словно в серную кислоту, неприятно пощипывая кожу. — Какого ты хрена молчишь? Это не смешно! Сраный гель на моем теле уже как минимум целую вечность и, блять, начинает разъедать мне кожу, пока вы там желудки набивали. Мне срочно нужна вода, а в кранах она какого-то хера внезапно закончилась. Так что хватит пялиться, кто бы ты ни был, а лучше помоги. Святые угодники. Майору Паку сейчас помощь нужна не меньше. Он, тридцатитрёхлетний мужчина, офицер, видавший за свою жизнь всякое — в один момент вдруг растерял всю свою собранность и внутренний контроль, продолжает стоять и молчать, как истукан. Нужно что-то сказать. Нужно помочь лейтенанту с его проблемой. Пак уже и забыл, что изначально хотел орущему отвесить оплеуху. Стоит и смотрит-смотрит-смотрит, не в силах совладать с собой и с в миг отказавшимся функционировать здравым мышлением. Взгляд цепляется за детали помимо воли, задерживаясь на фигуре дольше, чем следовало бы, и от этого становится только хуже. А смотреть, признаться, есть на что. Чимин, мужчина вполне состоявшийся, как личность, давно избавившийся от внутренних метаний и неопределённости, сейчас вдруг начинает сомневаться в собственной адекватности. По каким-то необъяснимым причинам, даже услышав прямую просьбу о помощи от человека, попавшего в щекотливую, откровенно пикантную ситуацию, он не может оторвать от него взгляд. Внутри словно что-то даёт тихий, но ощутимый сбой. Глаза сами цепляются за крепкую фигуру, обводят рельефную линию широких плеч, скользят по рукам, отмечая, как на открытых участках, не прикрытых пеной, вздулись чёткие линии вен от предплечья до самых пальцев, будто тонкие змейки под кожей. Чимин клянётся себе, что не хочет смотреть, но взгляд упрямо движется дальше, скользя по рельефному торсу, где бронзовый оттенок кожи особенно резко контрастирует с белизной пены, которая с каждой секундой теряет плотность и оседая, открывает всё больше и больше деталей. И чёрт бы его побрал, но Пак изо всех сил старается не смотреть ниже пупка. Оно ему надо? Чего он там не видел? У самого точно такое же. Но, видимо, майор действительно теряет контроль, потому что в тот момент, когда взгляд всё же срывается вниз и цепляется за внушительных размеров член, обрамлённый по лобку тёмными, короткими волосками, он с трудом сглатывает, а кадык дёргается в напряжённом спазме. Это пиздец С определённого момента своей жизни Чимин потратил слишком много времени и сил на то, чтобы избавиться от проблем, связанных с той частью себя, которую он предпочёл отвергнуть, забыть, не дать ей права на существование. Не потому что её не было, а потому что её существование тянуло за собой последствия, с которыми он не был готов жить. Проще было вычеркнуть, чем бороться. Но вот вопрос, почему именно этот человек, почему этот лейтенант — у Чимина нет ответа. К собственному беспокойству он лишь вынужден признать, что с появлением этого парня в его жизни, внутри что-то шевельнулось и стали появляться едва уловимые вибрации, глухой, едва слышный зов. Казалось, что где-то глубоко в груди, как в тёмной и сырой пещере, заперт раненый зверь, который снова подаёт голос. Пак не хочет его слышать. Он хочет закрыть уши руками, хочет заглушить этот звук, залить эту пещеру бетоном, чтобы больше никогда не возвращаться к этому чувству. Потому что так проще. Но этот чёртов взбалмошный и своевольный лейтенант внаглую вторгается в его годами выстраеваемую крепость, расшатывая там всё, что Чимин так долго и тщательно укреплял. И это не просто раздражает — это выбивает из привычного равновесия. Нет. Он не может себе этого позволить. Уже одно то, что он стоит и пялится на голого, уязвимого парня, теряя контроль над собой, делает его не меньшим придурком. Пак не имеет права снова поддаться импульсу и поставить под удар всё, что выстраивал годами, ещё и потянуть в эту канаву ни в чём не повинного, молодого, перспективного лейтенанта, чьё будущее может оказаться под угрозой в случае любого маломальски неверного движения в сторону. Чимин вздрагивает, когда до слуха доносится новый звук: — Эй... Ты там живой? Настолько нравится, то что видишь, что речь отняло? Чёрт. Хватит. Чимин и так уже выглядит как полный кретин, не отреагировав на ситуацию так, как должен был. Пока всё окончательно не вышло из-под контроля, он всё же заставляет себя собраться и обозначить своё присутствие. — Что случилось, лейтенант? Почему вы находитесь здесь в то время, как должны быть в столовой? Да ещё и в таком виде? Не слишком ли рано для принятия водных процедур? — Майор Пак? Господи... Чёрт... Я думал, здесь кто-то из ребят. У меня тут... проблемка. Что-то с водой. Она не течёт ни из одного крана, а мне просто... жизненно необходимо смыть с себя пену как можно скорее... Твою мать... Простите. Жжёт уже. Сказать, что Чонгуку стыдно в этот момент — было бы неправдой. Сама ситуация до абсурда нелепая и смешная, если взглянуть со стороны. Кто вообще мог представить, что подобное может произойти? Вся его гневная тирада, вылитая в пустоту душевой, не была адресована никому конкретно. В тот момент, когда дверь открылась, Чонгук и не подумал, что это может быть кто-то из старшего состава, и уж тем более ему не приходило в голову, что именно майор Пак окажется тем, кто застанет его в таком щекотливом положении. Конечно, стоило бы следить за языком и не сыпать матом, но факт оставался фактом: то, что сейчас перед лейтенантом стоял именно майор Пак, а не кто-то другой, совершенно не смущало Чонгука. Первые секунды, когда до него дошло, кто именно перед ним, действительно слегка ошарашило, но лишь на мгновение. Даже будучи в таком виде — этого оказалось недостаточно, чтобы Чонгук растерялся или почувствовал неловкость по-настоящему. Ему нечего было стесняться. Он прекрасно знал, как выглядит, и никогда не испытывал проблем ни с самооценкой, ни с восприятием собственного тела. Единственное, что сейчас действительно раздражало — это необходимость держать глаза закрытыми из-за пены и то, что он был лишён возможности видеть и считывать реакции майора, а это, пожалуй, интересовало его больше всего, и, судя по затянувшейся паузе, реакции Пака могли быть весьма неоднозначными. Что ж… это даже играло Чону на руку, потому что он всегда делал выводы, доверяя своему чутью, а оно редко его подводило. — Ладно, лейтенант. На вопрос о том, что вы здесь делаете в это время — ответите позже. А сейчас нужно хотя бы избавить ваше лицо от мыла. Подождите здесь, я принесу воду из резервного запаса . — Спасибо, майор. — достаточно быстрый и единственно правильный ответ в данный момент по мнению Чонгука. Реально очень сильно жжёт слизистую. Везде. Чимин в этот момент снова невольно задержал взгляд на парне. Всё происходящее выбивалось из привычности его будней, не укладывалось в рамки допустимого, но именно поэтому цеплялось за какие-то невидимые струны внутри него сильнее, чем Пак был готов признать самому себе. Перед ним стоял не просто подчинённый, оказавшийся в неловкой ситуации — перед ним было живое, тёплое тело, сильное и собранное. И дело было не только в том, что лейтенант оказался хорошо сложён физически и откровенно притягателен внешне, но и в его вызывающей смелости, во внутренней свободе, с которой он позволял себе думать и говорить, не боясь прямо озвучивать свои эмоции, втягивая в этот закручивающийся вихрь самого Пака. Это одновременно настораживало, пугало и, в то же самое время невольно притягивало. Чимин осознавал, что должен немедленно отвернуться, что нужно взять себя в руки и прекратить это самоуничижение, но взгляд всё равно упрямо скользил по фигуре, фиксировал детали, пытаясь нагло зацепиться за них и удержать в памяти. И чем дольше это длилось, тем яснее становилось: ни в происходящем сейчас, ни в том, что случилось между ними несколькими днями ранее, не было ни капли отторжения. Совсем наоборот. Внутри у майора была странная, непривычная для него тишина, дающая на всё немое согласие, которое сам он всё же не спешил признавать, но и отрицать уже не мог. Образ стоящего сейчас перед ним обнажённого парня, и те слова, нагло произнесенные тогда в кабине, о лёгкости, невесомости, которую тот почувствовал рядом с ним, — всё это не вызывало абсолютного сопротивления. Это откликалось. Пак невольно стиснул челюсть, пытаясь остановить собственные мысли, заглушить ненужную реакцию, которая уже успела проявиться под слоями кожи, где-то в том месте, куда он давно запретил себе заглядывать. Он слишком хорошо знал, чем всё это может обернуться, если дать слабину. Именно поэтому Пак отвёл взгляд, с усилием вырывая себя из этого состояния, словно отдёргивал руку от огня. Нужно просто принести воду и оказать помощь человеку, попавшему в неприятность. Чонгук остаётся один, утопая в тишине, которая ещё минуту назад казалась спасительной, а теперь будто обволакивает его с другой стороны, более трезвой. Он шумно выдыхает, смахивая с губ остатки пены и нащупывает рядом висящее на крючке полотенце. Несмотря на весь свой задор и внезапный всплеск настроения, он всё же решает, что, пока ждёт майора с водой — лучше не испытывать судьбу лишний раз. Полотенце ложится на бёдра, прикрывая то, что ещё недавно он без всякого смущения демонстрировал. Единственный человек, перед которым он был бы не против стоять так и дальше, уже вышел за водой, а значит, можно и сбавить обороты. Хотя мысли в голове всё равно продолжают крутиться, спотыкаясь одна за другую, и среди них мелькает особенно наглая, что он бы не отказался от того, чтобы майор лично помог ему избавиться от этой чёртовой пены, не ограничиваясь одним только лицом. Представить это оказывается слишком легко, но Чонгук тут же усмехается сам себе, понимая, что за такую просьбу, даже если прикинуться немощным и беспомощным, можно схлопотать по двадцать пятое число. Лейтенант уверен, что кулак Пака вполне способен лишить его зубов, а они ему, как ни крути, ещё пригодятся. Он проводит языком по воспаленным губам с горьким привкусом и поворачивает голову, вслушиваясь в пустоту, пытаясь заранее уловить шаги майора. Думает в моменте о том, что не знает, как на самом деле будет смотреть в глаза майора, когда смоет с себя эту липкую проблему. И не знает, как же всё таки тот будет смотреть на него в ответ. Но, если отбросить всю несуразицу и эти не случайные случайности, они ведь не дети. И если быть честным, Чонгук хочет совсем не этого. Не этих нелепых ситуаций, не случайных встреч на грани абсурда, а нормального разговора, контакта. Хочет понять, что вообще происходит, нащупать хоть какие-то точки соприкосновения, вытащить наружу вопросы, которые крутятся в голове, и получить хотя бы какую-то реакцию. Только вот в этом месте, среди чужих глаз и ушей, это превращается в задачку со звёздочкой, к которой не так просто подобрать решение. Чонгук снова тихо усмехается, чуть сильнее сжимая ткань полотенца на бёдрах. Ничего. Он никуда не торопится. Не сегодня — значит, в другой раз. Он всё равно найдёт способ, момент и время. Обязательно найдёт.

***

К слову, майор в душевую к Чонгуку так и не вернулся. Вместо него с двумя ёмкостями, наполненными чистой водой, в помещение буквально влетел Хосок и по его виду складывалось ощущение, что его сейчас просто разорвёт от переполняющих эмоций. — Ну ты, конечно, отличился, Гук! — уже с порога начал он, едва не расплескав воду, потому что хохотал так, что его точно можно было услышать на другом континенте. — Я, конечно, знал, что ты любишь внимание, но чтоб настолько радикально! В голосе Хоби звенело чистое веселье, без тени злобы. Хосок подкалывал всех по поводу и без, но не обидно, а легко, с какой-то особенной теплотой. Он успевал и ржать, и комментировать, и отпускать самые дурацкие, но все же смешные шуточки, пока Чонгук наконец-то смывал с себя этот проклятый гель. Тёплая вода, пусть и из канистры, казалась в этот момент чем-то священным. Пена сходила медленно, но с каждым движением коже становилось легче дышать. Когда последние следы мыла исчезли, Чонгук даже на секунду прикрыл глаза, проводя ладонью по груди и плечам. Тело словно заново родилось, стало чистое, гладкое, до абсурда чувствительное. — Смотри, не заскрипи, — тут же не удержался Хосок. — Сейчас как фарфор зазвенишь, будем тебя на полку ставить. И, чёрт возьми, в этом была доля правды. Чонгук действительно ощущал себя отполированным до блеска, как фарфоровая статуэтка: кожа скользила под пальцами, ошущаясь чужой, и при движении казалось, что она тихо поскрипывает. Но, разумеется, на этом всё не закончилось. Когда позже они небольшой компанией заняли одну из курилок, стало очевидно, что о произошедшем уже знали почти все. Эмоции Хоби били через край, и он раскидал эту историю по части быстрее, чем ветер разносит пепел с его сигареты. Парни улюлюкали, кто-то откровенно ржал, но всё это было больше похоже на дружеский шум, чем на насмешку. Чонгуку не было обидно ни на секунду. Наоборот, он только лениво отшучивался, подкидывая им новые поводы для смеха. В конце концов Чонгук даже из этой ситуации смог извлечь для себя определённую выгоду. Майор оказался рядом — и этого уже было достаточно. Пусть он не видел его глаз и не мог до конца считать реакцию, факт оставался фактом: никаких последствий не последовало. Значит, Пак не воспринял произошедшее как нечто из ряда вон выходящее. И, пожалуй, на данный момент Чонгуку было достаточно и этого. Он затягивается уже второй сигаретой, чувствуя, как горячий дым заполняет лёгкие, и выдыхает его медленно, выпуская в воздух ровные кольца. Белые, плотные, они поднимаются вверх и растворяются в вечернем небе цвета выгоревшего угля, растворяясь в нём без остатка. Пока в техническом отсеке обслуживающий персонал разбирался с аварией, как оказалось, прорвало один из подводящих трубопроводов к бойлерной системе, из-за чего подачу воды временно перекрыли — никто особо никуда не спешил. Душ сегодня явно откладывался на неопределённое время, и максимум, на что можно было рассчитывать — это ковшики и вёдра. Но Чонгуку было всё равно. Он уже был чист до блеска. Очередное кольцо дыма срывается с его губ, и в этот момент его внимание цепляется за фигуру, движущуюся в сторону административного здания. Инспектор Ли шёл спокойно, без спешки, но было что-то… настораживающее. Этот человек Чонгуку откровенно не нравился. Он щурится, провожая того взглядом. Чон узнал, что этот человек тоже из Пусана и что тот служил под началом Пак Чонсу. Формально — у них было достаточно точек, где их пути могли пересечься, но Чонгук его не помнил. В таких местах, как та часть в Пусане, люди так или иначе сталкиваются на построениях, в учебных классах, на тренировках, да даже просто в столовой. Но в памяти не всплывало ни одного момента, когда они бы могли бы встретиться. Но, на самом деле, причина была до банального простой. Ли Джихун служил в другом подразделении, в аналитико-инспекционном секторе, который почти не пересекался с лётным составом. У них были разные графики, разные задачи, разные зоны доступа. Пока курсанты и пилоты пропадали на полигонах и в воздухе, такие как Ли работали с отчётами, проверками, документацией и были на выездах. Они существовали в одной системе, но в параллельных слоях, которые почти не соприкасались. И всё же… Чонгук медленно стряхивает пепел, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры, пока из того же корпуса не показалась ещё одна фигура. Лейтенант Ким Тэхён двигался плавной поступью, приближаясь к ним, и что-то в его лице — в чуть сведённых бровях, в рассеянном взгляде — выдавало лёгкую озадаченность. — Как дела, парни? — Тэхён с мягкой улыбкой обвёл взглядом собравшихся, скользнул по лицам и, как и следовало ожидать, остановился на Чонгуке. — От блеска твоей кожи аж глаза слепит, лейтенант. Тебя можно вместо фонаря сегодня использовать. Даже в такой темноте умудряешься сверкать. — Он чуть склонил голову, сдерживая смех, — Решил идти ва-банк? Засветиться голым задом перед самим майором… Смелая тактика повысить шансы на успешную аттестацию нестандартными методами. — Да хватит. Это уже не смешно. И между прочим, майор не отпустил ни единой шутки, в отличие от вас, безбожников, — Чонгук продолжал курить, но по его голосу было понятно, что отбиваться от этих подколов он за сегодня уже порядком устал. — Кстати, о майоре, — Тэхён чуть сменил тон, — Вам, конечно, об этом официально сообщат завтра на утреннем сборе, но, думаю, имеет смысл предупредить заранее, особенно тех, у кого по расписанию завтра стоят вылеты. — Ким на секунду выдержал паузу, оглядывая присутствующих. — По последним прогнозам погоды, в течение ночи ожидается серьёзное ухудшение условий, так что все полёты на ближайшие два дня отменяются. Завтра у вас будет теория и всё, что с этим связано, а субботу и воскресенье подполковник Ким решил обозначить как выходные дни, вне стандартного расписания. Более того, тем, у кого есть действительно веские причины, разрешат оформить увольнительные и выехать в город. Несколько человек тут же присвистнули, явно не скрывая радости от такой неожиданной передышки, кто-то довольно усмехнулся, переглядываясь с соседями, но нашлись и те, кто лишь тяжело выдохнул, опуская взгляд — видимо, как раз те, кто рассчитывал на завтрашние вылеты. Чонгуку в этот момент словно озарение снизошло. Он зацепился за внезапно всплывшую мысль и понял, что ему срочно нужно кое-что для себя прояснить. — И каким же способом будет осуществляться выезд в город, лейтенант? — решил сразу уточнить Чонгук, раз уж о такой возможности было озвучено. — Ну, в то время, когда я сам был курсантом, подобные выезды организовывались всего несколько раз и проходили по-разному. В одном случае в город отправлялись трое курсантов в сопровождении двух старших офицеров на служебном транспорте. В другой раз — я и майор выезжали на его личном автомобиле. И было ещё, когда в город ехали двое курсантов вместе с капитаном Мином. Как именно всё будет организовано сейчас — сказать не могу, но предполагаю, что схема останется примерно той же: небольшими группами, в зависимости от того, скольким одновременно разрешат покинуть часть. — Он перевёл взгляд на Чонгука и чуть приподнял бровь. — А что, тебе нужно в город? Ему нужно к майору, а уже куда — значения не имело, но, разумеется, вслух Чонгук этого не скажет. — Да, есть кое-что. Хотел бы… пополнить некоторые стратегические запасы. Ну и, если уж быть честным, до изнеможения хочу нормальный айс американо, а не ту бурду, что у нас здесь выдают за кофе. — Ну, айс американо — это, между прочим, жизненно необходимая вещь, — тут же подхватил Хосок, оживляясь. — Ради такого, конечно, грех не выбить себе выезд в город, я тебя полностью поддерживаю. — Он ткнул в него пальцем, прищурившись с довольной ухмылкой. — И, раз уж ты туда рвёшься, захвати и мне что-нибудь. — Например? — Удиви меня, лейтенант чистюля. Хосок поиграл бровями, как обычно срываясь на громкий, заразительный хохот, от которого у окружающих невольно дергались уголки губ, а Чонгук в ответ лишь молча закатил глаза, не находя в себе ни сил, ни желания продолжать этот обмен колкостями. На ночном небе уже начинали проступать первые бриллиантовые звёзды, рассыпаясь по нему, как драгоценные камни на чёрном полотне, и на этом фоне у Чонгука в голове не прекращался какой-то беспокойный мыслительный процесс, не давая покоя. Он думал о том, что если у него действительно появится шанс выехать с базы, да ещё и вместе с майором, то это не иначе как невероятная удача, и упускать её было бы глупо, а значит — действовать нужно сразу, без промедления, не откладывая на потом. Удержаться и не спросить об этом напрямую у самого Пака у лейтенанта просто не было никаких сил — терпение никогда не было его сильной стороной, и сколько бы раз из-за своей поспешности он ни набивал себе шишки, снова и снова наступая на одни и те же грабли, выводов он, кажется, так и не делал. Сейчас усидеть на месте было попросту невозможно, пятки зудели, подталкивая сорваться и пойти, спросить, узнать, даже если формально решение принимает вовсе не майор, а подполковник. Но, как говорится, если сильно хочется — значит, можно. Не давая себя времени передумать, Чонгук тушит сигарету о стенку жестяной банки и резко подрывается с места. — Пойду пройдусь. Но, кажется, на него никто особо и не отреагировал: разговоры продолжались, кто-то обсуждал отменённые вылеты и погоду, кто-то перескакивал на что-то своё, а самого Чонгука уже и след простыл. Он быстро свернул за угол и сразу решил, что в офицерский блок не пойдёт на поиски майора. Чон видел, как инспектор Ли заходил в административное здание, и вполне возможно, что майор всё ещё там, а значит, можно попытаться зайти под каким-нибудь рабочим предлогом, чтобы в случае чего не загнать ни себя, ни Пака в неловкое положение. Перед входной дверью админблока жёлтый свет фонаря мягко растекался по бетону, делая окружающее пространство чуть менее глухим и тёмным; в окнах спереди света не было, но через стеклянную дверь было видно,что в глубине коридора тянулась узкая полоска тёплого освещения из одного из кабинетов, ясно давая понять, что внутри всё-таки кто-то есть. И если память Чонгука его не подводит, этот кабинет как раз принадлежит Паку. Он тихо заходит внутрь и медленно двигается по тёмному коридору, где тишина окутывает пространство, но, подойдя почти вплотную к двери, Чонгук через образовавшуюся щель различает голоса, один из которых, без сомнений, принадлежит майору, а второй… инспектору. И вместо того чтобы развернуться и уйти, Чонгук остаётся на месте, решая подождать: либо Ли выйдет первым, что было бы идеальным вариантом, либо уже сам майор покинет кабинет, и тогда можно будет перехватить его хотя бы на минуту для короткого разговора. Чонгук прислоняется спиной к прохладной стене, упираясь лопатками и затылком в гладкую поверхность, и когда его собственная одежда перестаёт шуршать, а гул в голове сменяется тихим ничем, он улавливает голос инспектора. Он даже слегка поворачивает голову в сторону приоткрытой двери, прислушиваясь внимательнее. — Мы могли бы съездить вместе в Чхонхэ в субботу. Я не займу много места в твоей машине и обещаю не подпевать радио, — в голосе Ли сквозит нарочитая лёгкость, будто они с Чимином закадычные друзья. Паку буквально с первых нот не нравится то, что он слышит, — Если ты уже решил, что поедешь, возьми попутчика в моём лице. Мне было бы интересно посмотреть город, а тебе, как никому другому, известно, на что там стоит обратить внимание. — Ты правда думаешь, что если я и поеду в город, то с целью прогуливаться? У меня нет на это времени, Ли. Ты выбрал совершенно неподходящее время для подобных идей. Закончится твоя командировка — задержись на пару дней и осмотри всё, что захочешь. Но без моего участия. Из меня такой себе гид, да и собеседник, как ты знаешь, не лучше. Чонгук сильнее прижимается ухом к деревянной поверхности двери. Какого чёрта этому инспектору неймётся? Если этот тип, который ему не понравился с первого взгляда, сейчас влезет в эту поездку, это серьёзно усложнит ему возможность хоть как-то сократить дистанцию с майором. Такой расклад лейтенанта не устраивает. Остаётся только надеяться, что Пак его окончательно отошьёт. — Господи, майор, — в голосе Ли появляется мягкое раздражение, — Ты ведёшь себя как ребёнок. Я всего лишь пытаюсь выстроить с тобой нормальный контакт, немного снизить это постоянное напряжение, в котором ты находишься. Ты же не сможешь вечно игнорировать моё присутствие, делая вид, что меня здесь не существует, будто я приведение. — Зачем тебе это? — Чимин отвечает сразу, без паузы. — Ли, я не нуждаюсь в том, чтобы что-то с тобой выстраивать. Меня полностью устраивает тот формат, в котором мы сейчас взаимодействуем. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю. Мне не нужно ничего, что выходит за рамки служебных отношений. — Прости, но, по-моему, это ты придаёшь моим словам лишний смысл. Я не предлагаю ничего такого, что можно было бы трактовать двусмысленно. Хотя… — он делает короткую паузу, — возможно, мне бы и хотелось предложить большее. — Ты с ума сошёл? О чём ты вообще говоришь? — в голосе Чимина впервые проскальзывает резкость. — Я не хочу знать, чего тебе там хочется и какие цели ты себе придумал. Я давно не тот человек, с которым ты когда-то познакомился. Сейчас я совершенно другой, и ты не имеешь ни малейшего представления о том, каким я стал. Даже не думай о том, что я могу изменить выбранное направление или сдвинуться с того места, на котором стою. У Чимина невольно сводит челюсти от напряжения. Почему этот человек никак не хочет услышать простую вещь — всё, что было когда-то, осталось там, в прошлом. То, что началось десять лет назад и закончилось больше восьми лет назад, было всего лишь совпадением, встречей двух людей в определённый момент, и эта встреча обернулась последствиями, через которые Чимин больше не намерен проходить. Чонгук в это время затаивает дыхание до такой степени, что в груди начинает жечь, но всё равно стоит, не двигается с места. Этот разговор нравится ему всё меньше и меньше, и он не может до конца понять, что именно связывает этих двоих, но ясно понимает одно: один цепляется, второй отталкивает. — Джи, давай начистоту. Расставим все точки над «і» и больше не будем возвращаться к этому. Да, возможно, я сейчас говорю резко, но я не хочу возвращаться к тому, что было. Я слишком много времени и сил потратил на то, чтобы выровнять поверхность под своими ногами, чтобы снова стоять устойчиво и не проваливаться туда, откуда с таким трудом выбрался. Тогда, много лет назад, во мне действительно что-то откликнулось на тебя, и я решил, что, возможно, стоит попробовать, узнать себя чуть лучше, несмотря на страх и понимание того, что всё это... неправильно. Я позволил тебе приблизиться, позволил всему этому случиться. Но я не могу назвать то, что было между нами, великой любовью или чем-то подобным. Я ничего тебе не обещал и ничем не был обязан. — Пак делает короткую паузу, давая себе секунду перевести дыхание, но продолжает тем же ровным, безжалостно честным тоном, — С тех пор, как наши пути разошлись, я принял решение, что мне проще быть одному, чем снова подвергать риску себя и кого-то ещё. Это мой выбор. И я не хочу, чтобы это звучало грубо, но мы с тобой не те люди друг для друга, ради которых хочется переворачивать мир с ног на голову. Даже если ты чувствуешь иначе, я не обязан отвечать взаимностью только потому, что когда-то между нами что-то было и ты помог мне в какой-то степени разобраться в себе. Это не даёт тебе права возвращаться в мою жизнь с теми же ожиданиями. Ли переступает с ноги на ногу, опуская голову вниз и рассматривая носки своих отполированных до блеска ботинок: — Я тебя услышал. И ты прав в одном: ты не обязан отвечать мне взаимностью. Я и не прошу этого, Чимин. Речь вообще не об этом. — Он делает короткую паузу, подбирая слова точнее и возвращая взгляд к Паку, — Я говорю о другом. О том, чтобы ты хотя бы перестал делать вид, что между нами никогда ничего не было. Мы с тобой не чужие люди, как ни крути и, раз уж так вышло, что судьба снова свела нас в одной точке мира, я не вижу смысла делать вид, будто мы случайные прохожие. Я не говорю о том, чтобы возвращать прошлое. Но и врать друг другу — тоже не выход. Мы оба прекрасно понимаем, кто мы есть на самом деле. Мы ведь уже давно не те пацаны, которые не понимали, во что лезут. Сейчас мы можем контролировать себя, свои решения, свои границы. Можем быть осторожнее, умнее, честнее — хотя бы друг с другом. И, возможно, в этот раз всё могло бы быть иначе. Без тех ошибок, без той глупой наивности, из-за которой всё тогда и рухнуло. — небольшая пауза повисает в воздухе, прежде чем он произносит уже совсем тихо, — Скажи мне откровенно… кого ты на самом деле боишься, Чимин? Меня? Или всё-таки себя настоящего? От этого ты никуда не денешься. Можно сколько угодно делать вид, что всё под контролем, что ты давно всё для себя решил… но себя-то ты не обманешь. Ты ведь не от меня бежишь. Чимина словно обдаёт резким, отрезвляющим холодом, пробирающим до самой печени. Он не хочет этого слышать, не хочет отвечать на эти вопросы, не хочет обнажать свою душу, тем более перед Джихуном. Чимин не боится его, не считает врагом или кем-то ещё, он не хочет видеть в лице Ли того, от кого нужно защищаться. Чимин прекрасно осознаёт, что тогда, восемь лет назад, Ли находился в таком же положении, в каком был и сам Пак, и для них обоих та ситуация оказалась критически сложной, вывернувшей их изнутри. Они были откровенны, были близки, позволили себе слишком многое, но иногда в жизнях людей наступает момент, когда каждый делает выбор самостоятельно, определяя своё дальнейшее направление, в котором ему двигаться, и для Пака тогда единственно возможным решением стало избавиться от всего, что связывало его с Ли — не только отпустить человека, но и вычеркнуть всё, что было с ним связано, включая ту сторону самого себя, которая проявилась рядом с ним. И до недавнего времени майору действительно удавалось жить так, как он для себя решил, не выходя за пределы очерченных границ. Другого ему не нужно. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Я давно сделал свой выбор. Я сам определил, где проходят мои границы, и ни ты, ни мой отец, ни кто-либо ещё не имеет больше права решать за меня, как мне жить и кем мне быть. Никто не смеет лезть мне под рёбра и пытаться перестроить меня изнутри, подгоняя под свои представления и навязывать свои правила. Я не боюсь тебя, Ли. Но я и не собираюсь идти тебе навстречу, не собираюсь подстраиваться под твои желания только потому, что когда-то мы вместе к чему-то пришли. Это ничего не меняет. Ли смотрит на него и не может до конца поверить в то, кого видит перед собой: тот хрупкий, смущённый, зажатый парень, которого он когда-то знал, полностью исчез, уступив место человеку, словно выточенному из металла. Но он не верит в эту оболочку. Уверен, что за ней по-прежнему скрывается тот же самый загнанный зверь, напуганный чужими взглядами, давлением, долгом, и именно это удерживает Чимина в тесной, тёмной клетке, не давая ему сделать шаг в сторону. Когда-то Джихун уже находил к нему подход, шаг за шагом раскрывая его, показывая, что можно жить иначе, что рядом есть тот, перед кем не нужно прятаться, с кем можно позволить себе быть настоящим и не получить за это осуждения. Да, Чимин не обязан отвечать ему взаимностью, по крайней мере, не сейчас, но где-то глубоко внутри Джихун убеждён, что имеет право рассчитывать хотя бы на отклик, на шанс, на самого Чимина, потому что их история закончилась не совсем по их воле, а под давлением извне, а значит, этот разрыв был не выбором, а вынужденным отказом. Ли не принимает этого. Они всё ещё молоды, и время у них есть, чтобы исправить ошибки. Он уже однажды допустил одну, рассчитывая на один исход, но получил другой, но это не значит, что он не попробует снова. Джихун уверен, что рано или поздно Чимин всё равно столкнётся с тем, от чего пытается уйти, с тем, что сидит внутри него, и тогда именно он окажется рядом, чтобы снова подтолкнуть, помочь выбраться из этой скорлупы, и в этот раз не отпустить. — Измениться может многое, если ты перестанешь прятаться от собственных желаний, Чимин, а не пытаться отталкивать мои. Будь честен хотя бы перед самим собой, и тогда, возможно, ты увидишь, что мы говорим об одном и том же. — Господи… — Чимин запрокидывает голову к потолку, проводя ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя усталость от этого разговора, который буквально вытягивает из него последние силы. — Да пойми ты наконец: единственное моё желание — чтобы ты как можно скорее закончил свою работу и исчез из моего поля зрения. Ли, мы могли бы просто выполнять свои обязанности и не создавать друг другу проблем, но ты сознательно лезешь туда, куда тебя не просят. Если ты не прекратишь вторгаться в моё личное пространство, поднимать болото со дна, и не оставишь меня в покое, я буду вынужден зафиксировать это как нарушение моих личных границ и превышение твоих полномочий. Тогда всё может закончиться куда хуже, чем в прошлый раз. Но в этот раз — исключительно для тебя. Не перегибай. — Я буду здесь ровно столько, сколько потребуется для выполнения моей работы, чтобы довести её до конца и убедиться, что здесь действительно всё соответствует установленным требованиям. Хочешь ты этого или нет. И, поверь, тебе гораздо выгоднее воспринимать меня как союзника, а не превращать в того, с кем придётся воевать. Чимина пробивает короткий, нервный смешок. — Ты сейчас серьёзно? Ты мне угрожаешь? — Я просто ставлю тебя в известность, что буду рядом. Столько, сколько посчитаю нужным. — В какой момент ты превратился в такую мразь, Джи? — Может, я ею всегда и был, — спокойно отзывается Ли. — Просто ты тогда смотрел на меня иначе. Сердце Чонгука бьётся в груди так яростно, готово вот-вот проломить рёбра; кровь стучит в висках глухими ударами, и он дышит глубоко, но тихо, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не сорваться и не влететь в кабинет и не выбить из этого инспектора всю его самоуверенность одним точным ударом в челюсть. Лейтенант понимает, что сейчас любое его вмешательство ударит прежде всего по Паку, а уже потом по нему самому, и это единственное, что удерживает его на месте. Всё, что Чонгук только что услышал, обрушивается на него, как ушат ледяной воды в лицо, выбивая из равновесия. То, что его догадки относительно майора подтвердились — странным образом только усиливает внутреннее напряжение, потому что теперь он точно знает, что у Пака был мужчина. Но то, кто именно, и то, как этот человек сейчас себя ведёт, нагло переходя все возможные границы, вызывает у Чонгука необъемлимую злость. Да, он и сам не без греха, сам думал о том, как приблизиться, как понять, есть ли у него шанс, но Чон никогда не стал бы давить, ломать, лезть против воли, а этот кретин делает именно это. И от этого кулаки начинают зудеть ещё сильнее. — Пошёл к чёрту, Джихун. Немедленно выйди отсюда, пока я ещё держу себя в руках. — Как скажешь. Только не злись так. Я ведь не требую от тебя ничего невозможного. Я просто хочу дать нам шанс наверстать то, что было упущено, попробовать всё исправить. Тебе нужно всего лишь перестать врать самому себе. — Проваливай! Чонгуку стоило огромных усилий покинуть здание, так и не ворвавшись в кабинет, чтобы одним ударом сбить спесь с этого урода. Он буквально пулей вылетел из административного корпуса в тот момент, когда понял, что ещё секунда — и его могут обнаружить, а вместе с этим рухнет и без того шаткое равновесие. Грудь ходила ходуном, он глубоко втягивал прохладный воздух, насыщенный первыми тяжёлыми нотками петрикора, и быстрым шагом двигался по бетонному покрытию в сторону курилки, не замечая, как по лицу бьют первые крупные капли дождя, холодные и тяжёлые. Запах мокрой земли, такой минеральный и густой, пробивался в ноздри, наполняя лёгкие свежестью, и только когда Чон наконец оказался под навесом, дождь окончательно сорвался и с силой, с шелестящим шумом, обрушился на землю, прибивая пыль, остужая бетон, который на глазах темнел, меняя свой цвет с блеклого серого на почти чёрный. Чонгуку нужно было время. Несколько минут тишины для того, чтобы уложить в голове всё услышанное, переварить и принять тот факт, что он не ошибся в своих ощущениях относительно майора. Чон стал случайным свидетелем чужой личной истории, и те интонации, напряжение между двумя людьми не оставляли его равнодушным и выбивали из колеи. История этих двоих явно была давней, непростой, и в ней было слишком много того, чего Чонгук пока не понимал. Он не знал всей правды, не видел полной картины, но то, как Ли позволял себе говорить с Паком, как вторгался в его личное пространство, вызывало внутри Чонгука глухое раздражение. И, как ни странно, именно это только сильнее подталкивало парня вперёд. Чону хотелось приблизиться к Паку, разобраться, понять, какой Чимин на самом деле, без этой его брони, за которой он прячется. Хотелось протянуть ему руку, но не навязываясь, не ломая, а просто дать понять, что он рядом, если это потребуется. Потому что, как бы майор ни старался делать вид, что всё в порядке, Чонгук чувствовал нутром, что это не так. И если когда-нибудь возникнет момент, в котором ему понадобится поддержка, Чон хочет быть тем, кто не отступит и будет надёжным щитом для него. Но для этого ему нужно услышать это от самого Чимина, увидеть это в его глазах, цвета карамели, понять и почувствовать лично. И Чонгук собирался это сделать.

***

Чимин, прикрывая голову ладонью от тяжёлых, болезненно бьющих капель дождя, быстрым шагом двигался в сторону медблока, хотя уже через несколько секунд стало ясно, что его защиты в виде руки от разбушевавшейся стихии недостаточно. Он промокал насквозь почти мгновенно, будто этот ливень был направлен исключительно на него, чтобы добить окончательно. Голова раскалывалась, словно внутри черепа кто-то с силой натягивал пружины, растягивая их до предела, и каждая мысль отзывалась пульсирующим ударом, а нервы после разговора с Ли разошлись по телу оголёнными проводами, которые то и дело искрили, били током, не давая ни секунды покоя, превращая внутренний тихий ритм в сплошной гул, от которого хотелось избавиться любым способом, хоть чем-то заглушить это давление. Сделав ещё несколько быстрых шагов, он внезапно налетел на что-то твёрдое, уткнувшись лбом в чью-то грудь, и в ту же секунду поток воды над головой исчез, будто его резко перекрыли. Чимин поднял взгляд, моргнув несколько раз от попавших в глаза капель. — Твою мать! Ты меня напугал, Намджун. Подполковник держал зонт над их головами и слегка улыбался. — Идём, проведу тебя до дома, прекрасная девица. Негоже под дождем разгуливать без зонта. Намокнешь и заболеешь. А нам не в коем случае нельзя лишиться главной боевой единицы, когда в нашу берлогу пробрался большой и страшный серый волк. — Может я именно этого и добиваюсь — заболеть и умереть. — Всё на столько плохо? Какие-то проблемы возникли? Тебе стоит сразу мне обо всём доложить, чтобы не было сюрпризов. — Не о чем говорить. Всё в порядке. Я вообще шёл в медблок. Видимо, головные боли передались от тебя воздушно-капельным путем. Голова сейчас просто треснет надвое. — До медблока пока дойдешь — раскиснешь. А свой зонт я тебе не дам. — Намджун похлопывает Пака по плечу, задавая направление и начинает медленно идти. — Идём ко мне. У меня и таблетки есть, и чаем напою. Мы давно не общались. Вот сейчас как раз идеальное время немного отвлечься и поболтать. Двое офицеров под одним зонтом направились в сторону блока старшего офицерского состава. Дождь с неистовой силой бил по ткани, стекал по краям зонта тяжёлыми струями, огибая их, но всё равно добираясь до плеч — у Пака почти сразу промокло левое, потому что одного зонта на двоих было откровенно мало. Оказавшись в комнате Намджуна, Чимин снял китель, развешивая его на спинку стула, оставаясь в одной футболке цвета хаки, липнущей к телу, а Намджун протянул ему блистер с маленькими белыми кружочками и указал на графин с водой, сам отходя к столу с электрическим чайником и щёлкая кнопку. Чимин без лишних слов положил на язык две таблетки и запил их водой. — У тебя всё в порядке? Ты последнее время кажешься чем-то озабоченным. Есть что-то, что я должен знать, майор? Что-то не так с этой проверкой? — Ничего, о чём тебе стоит беспокоиться. Нагрузки много сейчас, вот я и устал сильнее обычного. — Впереди два выходных. Можешь съездить в город. Переночуй там. Я подпишу увольнительный. Ты мне нужен с ясной головой и крепкими нервами, Чимин. Не истощай себя до предела. У Сокджина нету времени восстанавливать всех преждевременно почивших. — И чем же он так занят? Неужто одного подполковника никак не ноги не поставит? Намджун сухо прокашлялся. — Есть вещи, о которых даже тебе лучше не знать. Но, он действительно слишком занят. Сейчас у доктора Кима, помимо основной работы, ещё и подготовка к повышению квалификации, всё навалилось разом. — Как мы сейчас перешли к обсуждению доктора Кима, подполковник? Я у тебя о нем ничего не спрашивал. Вот же чёрт. Намджун действительно, похоже, перегрелся на солнце за день настолько, что даже вечерний дождь не смог его остудить. В последнее время у них с Джином почти не оставалось возможностей побыть наедине: работа у обоих забирала всё время и силы, а ограниченное пространство не давало даже лишнего шага сделать навстречу друг другу. Сегодня как раз, прежде чем столкнуться с Паком, Намджун собирался хотя бы на полчаса зайти к Джину, уткнуться носом в его ключицу, вдохнуть любимый запах, насытиться им, но, видимо, не судьба. Что ж... Намджун всё равно найдёт возможность завтра. И, похоже, именно поэтому все его мысли снова и снова сводятся к нему, вырываясь наружу в самый неподходящий момент. — Я вообще о другом хотел сказать. Я действительно обратил внимание, что в последнее время ты выглядишь... паршиво. Прости, не хочу тебя как-то обидеть. Это лишь моё наблюдение. — Намджун налил в две чашки кипяток почти доверху, заливая одноразовые ароматные пакетики с чаем. — Так вот. — подполковник протягивает один напиток майору, шикая при этом, слегка обжигая подушечки пальцев о горячее стекло, — Мы с тобой давно знакомы и, как мне кажется, находимся именно на том уровне, когда можем себе позволить доверять друг другу чуть больше. И я веду к тому, что, если тебе нужно о чём-то поговорить, даже если это что-то личное, — просто хочу, чтобы ты знал: ты всегда можешь прийти ко мне, чтобы ни было. Если тебе нужно выговориться или какая-то другая помощь — я всегда готов подставить тебе своё дружеское плечо. — Почему ты вдруг решил, что у меня что-то случилось? Я, безусловно, благодарен тебе и я доверяю тебе, Намджун. Но мне не нравится, что ты как будто меня в чём-то подозреваешь. — Ничего подобного. Я лишь хочу сказать, что иногда мы, люди, вынуждены держать себя в определённых рамках ввиду того, что есть вещи, о которых в обществе говорить не принято, или стыдно, страшно — да что угодно, тысячи причин, из-за которых человек может сталкиваться с трудностями, но не иметь возможности попросить помощи или спросить совета. Я не навязываюсь и не пытаюсь что-то выудить, даже не думай так. Лишь хочу, чтобы ты имел в виду: я не только твой командир, не только начальник, но и твой друг. Не забывай об этом. — И я это ценю, Намджун. Могу сказать тебе то же самое. Что бы ни случилось — помни о том, что у тебя есть я. И… если ты захочешь чем-то поделиться, чем бы это ни было — я унесу это с собой в могилу. — Я знаю. В любом другом случае — я лично тебя закопаю. Чимин наконец смог расслабить плечи и разразился коротким, но живым хохотом, в котором было больше облегчения, чем веселья. Он не до конца понимал, что именно натолкнуло Намджуна на подобные слова и что именно подтолкнуло к подобным размышлениям, в какой момент Пак прокололся настолько, что его внутреннее напряжение стало очевидным, но сейчас не было ни сил, ни желания это разбирать. Как бы там ни было, Пак благодарен другу за то, что это было сказано вслух, за напоминание о том, что помимо званий, обязанностей и общей службы между ними есть что-то ещё, пусть не самое близкое, но достаточно крепкое, чтобы в этом можно было различить искренность. — Так что? Поделишься секретиком, подполковник? В наших чашках, конечно, не выдержанный бренди, но и чай тоже сойдёт для откровений. — Да уж… От нескольких глотков чего-нибудь более крепкого я бы точно не отказался. И, нет. Секретки предпочитаю хранить исключительно во внутреннем кармане своей формы. Только дай на дай. Ты мне — я тебе. Каков хитрец. Чимин лишь улыбнулся, посёрбывая горячий ароматный напиток, обжигая губы. — Тебе тоже нужен выходной, Джун. Мы обязательно при первой же возможности должны организовать себе совместный отпуск и поехать к морю. Соберём компанию и ужрёмся, как свиньи. Доктора Кима по-любому придётся брать с собой. Чтобы было кому откачивать нас и капельницы исцеляющие ставить. Намджун кивает, соглашаясь. Да, было бы действительно неплохо отдохнуть в хорошей компании, вырваться хотя бы на несколько дней из этого бесконечного круга обязанностей и контроля, сбросить с плеч напряжение, которое незаметно, но неуклонно накапливается. Хотя для подполковника самый привлекательный вариант отдыха — это отправиться куда-нибудь на необитаемый остров с Сокджином и больше никогда оттуда не вернуться, исчезнуть, раствориться в тишине, где не будет ни единой живой души кроме них двоих, где не будет необходимости постоянно держать себя в рамках. Но, и несколько дней в компании друзей не такой уж плохой вариант, если выбирать из того, что возможно. Они провели вместе ещё не менее получаса, пока чай не был выпит до последней капли, а разговор так и не вышел за пределы привычного, только пара замечаний о работе, обрывки философских мыслей о том, как стремительно утекает время, как оно не даёт шанса остановиться и осмотреться, как однажды ты просто словишь себя на том, что из молодого офицера незаметно превратишься в уставшего, бубнящего что-то под нос, ворчливого деда. Чимин, возможно, и не против был бы продолжить разглагольствовать на подобные темы, позволить разговору углубиться, да вот измотанное тело упрямо тянуло его вниз, отказываясь держать спину ровно и уже буквально сигналя о том, что предел близко. Чимин устал. И единственное, чего ему сейчас хотелось — это тишины и сна. Пройтись пару минут по территории базы, дать ночному воздуху выдуть из головы всё лишнее, вытащить наружу и рассеять эти мысли, которые переплетались между собой, словно ядовитые змеи, сворачиваясь в клубок всё туже. Как только голова коснулась подушки, реальность оборвалась почти мгновенно. Кажется, не прошло и нескольких минут, как майор провалился в царство Морфея, не успев зацепиться ни за одну осознанную мысль. Лишь где-то на уровне подсознания продолжало крутиться одно и то же: как не погрязнуть в собственных зыбучих песках, как удержаться, не оступиться, не свернуть в сторону, где всё начнёт рушиться. Потому что, несмотря на, казалось бы, выстроенную до идеала линию поведения, один единственный образ одного конкретного человека всё равно пробрался под тонкий слой эпидермиса, отпечатываясь на обратной стороне век. Он нагло цеплялся за сознание, и Чимину это категорически не нравилось.

***

Утро пятницы ничем не отличалось от утра четверга, среды или вторника, с одним лишь отличием — майор Пак Чимин так и не выспался, толком не отдохнул, и это ощущалось в каждом его движении и вдохе. Усталость накатывала волнами, тело работало на износе, а сознание продолжало прокручивать одни и те же фрагменты, не давая остановиться и заземлиться. Где-то на подкорке всё время мельтишили последние дни, как обрывки из кинофильма: лейтенант Чон в темноте ночи за окном его комнаты, их первый совместный вылет и чувство свободы, разделённое одно на двоих; груда бумаг, разборы, рутина; лейтенант Чон с зажатой меж губ дымящей ядовитой палочкой; приезд Ли, разговор с Ли; лейтенант Чон с кровавой дорожкой на щеке; разговор с Ли; обнажённый лейтенант Чон в душевых, пена на его теле; Джихун; лейтенант Чон; работа, разборы; лейтенант Чон… Всё это смешивалось в общую массу, накладывалось друг на друга слоями, превращаясь в сумасшедший калейдоскоп сменяющихся лиц и эпизодов, в которых Пак утопал, как в густой трясине, без возможности зацепиться за что-то прочное, способное вытянуть его на поверхность. Чимин ловит себя на мысли, что, возможно, он просто слишком загоняется и что на самом деле всё куда проще, чем может показаться на первый взгляд, но тогда почему его грудная клетка с каждым днём сжимается всё ощутимее, как если бы его заключили в тиски из колючей проволоки до кровавых отметин на коже, не давая нормально выдохнуть. Сейчас ему нужно идти в учебный корпус на разбор, где уже после завтрака собралась вся группа курсантов, и Чимин прекрасно понимает, что Ли обязательно будет там, потому что это часть его поставленной задачи. Пак останавливается перед зеркалом, внимательно всматриваясь в собственное отражение, встречая там слегка уставшие глаза и едва заметную тень под ними, и на секунду задерживает на себе взгляд. Ну уж нет. Он не позволит никому и ничему нарушить привычное течение жизни, не даст этому внутреннему шуму взять верх. Всё же, несмотря на недосып, он остаётся доволен тем, как выглядит, и всё, что ему сейчас нужно — вернуть плечам привычную твёрдость и собранность. Майор вместе с капитаном Мином и Тэхёном провели несколько разборов, и всё шло так же ровно, как и всегда. Инспектор занял место в заднем ряду и молча наблюдал, не вмешиваясь. Их взгляды с Паком пересекались не раз за этот промежуток времени, но к этому моменту Чимин уже успел достаточно взять себя в руки и углубиться в работу, отодвинув всё лишнее на второй план. Единственное, что время от времени сбивало концентрацию чуть сильнее, — это чуть более, чем обычно, активный лейтенант Чон. Казалось, что он всё никак не находил себе места, постоянно ёрзал на стуле, то закрывал блокнот, то вновь открывал его, и Чимин неоднократно фиксировал, что тот просто не сводит с него глаз. В какой-то момент их взгляды пересеклись и зацепились намертво, точно клешнями, удерживая друг друга в этом состоянии на протяжении нескольких долгих секунд, в которых время замедлилось и растянулось, позволяя почувствовать этот контакт слишком остро. Чимин никак не мог избавиться от странного ощущения, что Чонгук немо задаёт ему вопрос, безмолвно тянет за собой, затягивает в глубину своих огромных, эбеновых глаз, и, возможно, это безмолвие могло бы длиться бесконечно, если бы Пак первым не отвёл взгляд, вырываясь из плена и не вернулся к реальности. Когда время перевалило за обед, утренний мелкий дождь, который до этого лишь лениво моросил и прилипал к стёклам окон прозрачными бисеринками, в один момент сорвался и стал лить буквально как из ведра, с глухим шумом обрушиваясь на крышу и стекло, затапливая пространство за окнами и теперь соединяя мелкие бисеринки в ручейки, превращая те в стремительные струи, что мгновенно сбегали вниз. Пришло время обеда, и именно сейчас Чимин отчётливо почувствовал внезапный голод, будто он не ел минимум неделю. Стоило ему лишь мельком подумать о чём-то съедобном, как желудок тут же оживал, ощутимо сжимался, отзываясь чуть ли не болезненным спазмом и буквально взывая о помощи. Аудитория быстро пустела, выпуская из своего плена курсантов и офицеров, которые, не теряя времени, направлялись в сторону столовой, и Чимин спешил следовать их примеру, не собираясь задерживаться ни на минуту. Он уже развернулся к двери, намереваясь выйти одним из последних, но сделать этого не смог, от того, что путь ему преградили. Прямо перед ним выросла скала по имени Джихун, преграждая проход, и пусть это не выглядело откровенно угрожающе, но и спокойствием от этой ситуации не веяло. Лёгкое, но ощутимое напряжение тут же коснулось плеч Пака, заставляя внутренне собраться. — Должен признать, исходя уже из нескольких дней наблюдения, уровень у вас действительно высокий. И у тебя, и у остальных инструкторов. То, как вы подаёте материал, как ведёте теорию… это не просто сухая подача, а высококвалифицированная работа с аудиторией. Видно, что парни не зажимаются, впитывают материал без напряжения, а это отличный показатель. Очень похвально. Чимин смотрит на Ли без тени смущения или благодарности: — Так всегда было и так всегда будет. На другой исход можете не рассчитывать, инспектор. — Пообедаем? — Инспектор Ли. Вы забыли дорогу в стол... Майор даже не успевает договорить, как его тут же нагло перебивают, не давая закончить фразу и перехватывая инициативу: — Не здесь. Завтра в Чхонхэ. Не отказывайся. Чимина пробивает колкой дрожью от копчика и вдоль всего позвоночника, как электрический разряд, от той волны раздражения, что поднимается внутри и подобно цунами прокатывается нейроволнами по всему телу. Пака сдерживает лишь понимание того, что сейчас точно не время и не место срываться и позволять себе перейти с формальной формы общения на ту, которую он считает единственно возможной в отношении Ли. По-хорошему с ним, похоже, не получится, значит, остаётся только выстроить вокруг себя прочный каркас, чтобы минимизировать любые риски и не позволить хоть как-то повлиять на работу и общее состояние, потому что если личные эмоции возьмут верх, это может слишком дорого обойтись. Ли прожигает майора хищным взглядом, выжидая ответ. Черты его лица моментально заостряются, а тонкие губы трогает едва заметная, неприятная улыбка. Чимин уже готов сорваться на грубость, как вдруг его взгляд замирает, встречаясь с чёрными омутами в тусклом освещении коридора. Буквально в метре за спиной Джихуна, как застывшая статуя, неподвижно стоит лейтенант Чон. Он не издаёт ни единого звука, и только по тому, как высоко поднимается и опускается его грудная клетка, можно понять, что он глубоко дышит. Чон смотрит пристально в глаза майора, от чего у Пака невольно шевелятся волоски на теле, вставая дыбом. Непонятно, что именно удерживает его в этом зрительном контакте, но Чимин вдруг отчётливо ощущает лёгкое, пусть и неуместное, но облегчение. Чёрт. Это безумие, но единственная мысль вдруг вспыхивает импульсом и он её озвучивает: — Лейтенант Чон. — Пак не отрывает взгляда от глаз лейтенанта, потому что именно в них сейчас сосредоточено всё его внимание, вытесняя остальной мир за пределы восприятия. Всё остальное просто растворяется где-то на периферии, теряя чёткость и смысл. — Сразу после того, как пообедаете, можете идти к подполковнику. Он подпишет вам на завтра увольнительный, как вы и просили. В город выезжаем рано утром. О точном времени позже сообщу. Джихун тут же поворачивает голову назад, не сходя с места и сталкивается с тем же молчаливым взглядом курсанта. Чон недвижим, точно приклеен к полу. Кажется, даже не моргает. Лишь спустя несколько секунд Чонгук приходит в себя и немного расслабляет плечи. — Так точно, майор. — как будто могло быть иначе. — Идите обедать, лейтенант. Чимин говорит это и продолжает смотреть на Чона, не в силах сразу отвести взгляд. Единственное, о чём он сейчас думает — чтобы Чонгук не додумал лишнего и просто сделал то, что ему велено. Конечно, Чимин осознаёт, что ситуация для молодого офицера точно выглядит до нелепого странной, ведь Пак на самом деле не имеет ни малейшего понятия, планировал ли вообще этот лейтенант выезд в город, или, возможно, хотел остаться на базе, отоспаться или заняться чем-то своим, но в одно мгновение майор решил всё за них обоих. А это значит, что завтра он без вариантов выезжает в город, да ещё и не один, а с попутчиком, чей образ уже какое-то время не даёт ему покоя. Молодец, майор. Заварил кашу, теперь расхлёбывай. Чонгуку же потребовалось несколько секунд, чтобы отмереть и исчезнуть с поля зрения Пака, так и не проронив больше ни слова. — Освободите проход, инспектор. Время обеда не резиновое. — тут же чеканит Пак, теряя из виду фигуру лейтенанта. — Отличный спектакль, Чимин. Твоей находчивости можно только позавидовать. Не думал, что ты настолько брезгуешь моей компанией, что прибегнешь к подобным ходам, втягивая в это третьих лиц, лишь бы сохранить дистанцию. — Вы, наверное, плохо расслышали, инспектор Ли. Я выезжаю в город с курсантами. А это значит лишь то, что посадочные места в моей машине строго ограничены. Вы вполне в состоянии воспользоваться своим личным авто, если так сильно желаете посетить местные забегаловки или… отобедать на базе. Как по мне, здесь вполне достойное меню. — Хорошей поездки, майор. — прожигая взглядом бывшего возлюбленного, инспектор отступает на полшага от дверного проёма, давая ему пройти. Больше он ничего не говорит, потому что уверен: Чимину нужно лишь время, чтобы гнев сменился на милость, а до тех пор он будет просто наблюдать. Ли упрямо отказывается верить в то, что Пак смог полностью отречься от себя настоящего и выжечь их общую историю дотла, оставив после неё лишь горький пепел. Слишком хорошо им было тогда вместе, на его взгляд, чтобы это исчезло без следа. И если Чимин решил сделать вид, что прошлого не существовало — Ли не позволит себе так просто поставить точку, когда спустя столько лет у него появился шанс снова оказаться рядом. После того, как они расстались и все попытки дозвониться или дописаться до Чимина так и остались без ответа, Ли сначала действительно попытался смириться, позволил этой истории закончиться, а самому Чимину — раствориться где-то вне его досягаемости, решив, что если тот так упорно игнорирует, значит, это конец, который нужно принять. Служба Джихуна тоже шла своим чередом, дни сменяли друг друга, но не было ни одного, в котором Ли не вспоминал бы о нём. Сначала это была жуткая тоска, которая буквально въелась под кожу, смешалась с кровью и стала её частью, отравляя изнутри. Но в какой-то момент жить в таком состоянии стало невозможно, и Ли просто прекратил попытки достучаться, переключился на работу, время от времени позволяя себе редкие, ни к чему не обязывающие связи, в которых не было смысла или привязанностей, потому что каждый раз это был не Чимин. Именно тогда он и понял, что сколько бы времени ни прошло, нужда в одном единственном человеке никуда не исчезает. Джихун не видел рядом с собой никого, кроме него. Он знал, где находится Пак, знал, как тот живёт, как движется по службе, и при желании мог найти десятки поводов пересечься, оказаться рядом, но, оказавшись однажды снова под командованием полковника Пака, предпочёл не усложнять положение ни себе, ни ему, прекрасно понимая, какую силу имеет влияние Чонсу и какие рамки тот способен выстроить, к каким методам прибегнуть, чтобы лишить Ли всего. Шансов оказаться на расстоянии вытянутой руки от Чимина, никак при этом себя не скомпрометировав, было немного. Но они никогда не были равны нулю. Ли достаточно долго размышлял над тем, каким образом и при каком раскладе ему может представиться возможность вновь оказаться рядом, чтобы ни у кого не возникло ни единого вопроса, и тем более — подозрения в том, что он имеет к этому хоть какое-то отношение. Случай действительно представился. И способы его достижения уже не имеют никакого значения. Джихун там, где и жаждал быть всё это время. И речь не идёт о конкретном месте. Речь о человеке, который десять лет назад забрал у него часть сердца и не счёл нужным вернуть. — Приятного аппетита, инспектор. Чимин покидает аудиторию, оставляя за собой последнее слово. Его цель, как и несколько минут назад — нормальный, сытный обед. А о том, что и как делать дальше, он подумает завтра, когда будет подписывать у подполковника и свой увольнительный.