Рефлекс на ненависть.

      Третий класс старшей школы «Парадиз» начался с тошнотворного запаха сакуры. Деревья в этом году цвели с каким-то непонятным, особым рвением, осыпая мелкими лепестками школьный двор и учеников, которым после приходилось долго отряхивать форму, прежде чем зайти в здание. Но Эрена Йегера бесила вовсе не весна. Его бесил Жан Кирштейн, который застыл у главных ворот в лучах утреннего солнца и, хочешь ты того или нет, с любого ракурса мозолил глаза.       Жан выглядел именно так, как и подобало его статусу «сладкого мальчика» Парадиза: идеально выглаженная форма (костюм его был, к слову, отличительного цвета тауп и сшит на заказ), небрежно перекинутая через плечо сумка и эта его характерная самоуверенная ухмылка, от которой девушки сходили с ума, а у Эрена сводило челюсти.       Кирштейн что-то увлеченно вещал группе первогодок, как обычно располагая к себе будущих поклонниц. Учебный год еще толком не начался, а кулаки в карманах уже сжимались сами собой, как выработанный рефлекс. Йегер не всегда мог объяснить причину гнева в сторону одноклассника, но был уверен: этот напыщенный павлин не тот, за кого себя выдает. Может, в этом и заключалась причина? Эрен был слишком чувствителен к фальши. Шатен лишь покачал головой и усмехнулся своим мыслям: разумеется, нет, Жан просто придурок. Как бы то ни было, в этом году Эрен решил, что не будет поддаваться на провокации. Он стал старше, следовательно, мудрее и хотел закончить школу спокойно.       Парень ускорил шаг, стараясь слиться с толпой и быстро проскочить мимо Жана, да так, чтобы тот не успел даже в голове сформулировать свою «остроумную» шутку, что в простонародье называется «высером». Эрен даже натянул вежливую улыбку паре знакомых первогодок, коротко поздоровавшись.       «Теперь ты мудрый, Эрен. Не трать на него нервы. Наверное, он тоже немного повзрослел и не станет доставать», — крутилось в голове, как мантра. Но стоило поравняться с Жаном, как над школьным двором раздался вкрадчивый голос с уничижительной ноткой:       — Йегер! А где же твоя нянька?       «Сразу заметил», — Эрен даже слегка покраснел от досады. Подобные шутки в сторону Микасы не были редкостью. Эго свободолюбивого подростка всегда болезненно на них реагировало. В последние годы он намеренно огрызался на гиперопеку и чрезмерную заботу подруги, чтобы до той наконец дошло: прекрати, хватит, я не ребенок. До Микасы всё равно не дошло.       Эрен замер, чувствуя, как обещание «быть мудрее» начинает медленно растворяться под пристальным взглядом в спину. Жан отделился от группы девушек, наспех бросив им: «Простите, дамы!», и сделал пару быстрых шагов навстречу, не вынимая рук из карманов своих безупречных брюк, ведь так он выглядел круче.       — Неужели Аккерман наконец поняла, что присматривать за тобой — это неблагодарная и бессмысленная работа? — Кирштейн окинул Эрена оценивающим взглядом, с каждой секундой чувствуя себя всё увереннее, ведь Йегер был одет по-простому и даже не удосужился натянуть пиджак (он начинал сомневаться, купил ли тот вообще достойный костюм). Ухмылка Жана стала еще шире. — Выглядишь... как всегда, тошно. Может, дорогу до кабинета показать? А то вдруг заблудишься без присмотра. А, точно! — он театрально щелкнул пальцами, изображая задумчивость. — Мне стоит нацепить красный шарф, чтобы ты чувствовал себя комфортно, не так ли? Подаришь и мне его? Только в этот раз что-то покачественнее, без катышков, если можно.       По сути, Жан озвучил всё, что его волновало. Если бы Эрен сейчас сохранял холодную голову, то он бы понял: Жан до безумия завидует тому безлимитному вниманию, которое Йегер, идиот, совершенно не ценил и не заслуживал. Его бесил этот изношенный красный шарф, который брюнетка берегла как зеницу ока, и он даже заметил на нём мелкие катышки. Его в целом бесила эта несправедливость. И где, черт возьми, была сама Микаса?! Ведь Кирштейн в первую очередь хотел увидеть именно её, он скучал!       Группа первогодок, еще минуту назад весело хихикавшая над шутками Жана, затихла, переводя любопытные взгляды с одного третьегодки на другого. Воздух между парнями будто наэлектризовался, и Эрен почувствовал, как по позвонкам пробежал знакомый жар адреналина. К чёрту эту мудрость. Жан невменяем, и с ним нужно разговаривать на его лошадином языке.       Подросток круто развернулся и задрал подбородок, чтобы смотреть оппоненту прямо в глаза. Ему всегда была ненавистна эта разница в росте — не потому, что она била по самооценке, а потому, что нездоровый нарциссизм Жана превращал её в инструмент доминирования и лишнее подтверждение превосходства даже в таких мелочах. Он ведь потом действительно это впитывал и урчал, как довольный кот.       — Почему тебя так сильно волнует моя компания? Разумеется, у меня есть те, кто меня любит и поддерживает. Завидно? — выпалил он с холодной яростью.       Чуткая интуиция Эрена редко подводила, и он готов был поклясться, что заметил секундную перемену: Жан поморщился, будто от физической боли, а после нахмурился уже в защите. Первогодки не могли знать подоплеки хитросплетенного вопроса, лишь предполагая, что у отличника Кирштейна по какой-то причине нет близких друзей, возможно, учитывая эту перепалку, из-за провокационного характера. А Йегер, знавший о той трагедии пятилетней давности, не испытывал угрызений совести. Жан сам нарвался. Сам виноват.       Кирштейн сделал шаг ближе. Потом ещё один, нарушая границы личного пространства, ведь следующие слова были предназначены только для них двоих. Он чуть ли не прижался лбом ко лбу Эрена и сказал:       — А Юки обожает гостить у меня по вечерам. Завидно?       Ровный, почти будничный тон взбесил Йегера сильнее крика, потому что в таком голосе обычно никогда не возникает сомнений — эта лошадиная морда, скорее всего, не врала.       Юки была миниатюрной девушкой с пушистыми блондинистыми локонами и глазами цвета редкого турмалина параиба, как однажды сказал ей Эрен. Она училась неплохо, хотя в силу своего возраста предпочитала компанию подружек скучным книгам. Её отличала искренность эмоций, мгновенно отражающаяся в мимике: то, как она хмурилась от смущения или морщила носик от отвращения, и... и!..       И Эрен, всегда чувствительный к фальши, влюбился в Юки. Лет пять назад. Об этом знали все. Кроме самой Юки.       А ещё все знали, что Жан… Этот высокий, широкоплечий красавчик Жан, отличник и по совместительству староста класса, хоть и не имел близких друзей, но пользовался бешеной популярностью у девушек. И он всегда использовал это как подтверждение своей мужской состоятельности, взрослости, ну или крутости. Другими словами — секс был в избытке, и любой типичный подросток на его месте, пусть и не напрямую, обязательно стал бы намекать на это и хвастаться.       Кирштейн всегда делал это косвенно, но настолько очевидно, что сейчас у Эрена заскрипели зубы от ревности. Вдруг между ними что-то было? Вдруг Юки любит его? Вдруг они уже встречаются?       Поток мыслей был настолько огромен и невыносим, что лучшим решением казалось поскорее врезать по самодовольной ухмылке, возникшей на лице Жана при первых же признаках растерянности Йегера. Как же хреново, впрочем, тот контролировал своё лицо, когда был чем-то доволен.       Удар был быстрым и точным. Прямо в нос. На белоснежную рубашку Кирштейна тут же брызнула кровь.       — Эй! Она же не отстирается! — вскрикнул тот, инстинктивно хватаясь за лицо. Жан морщился, переживая больше за сохранность дорогой одежды, чем за повторно сломанный хрящ, хотя боль была тупой и пульсирующей, которую игнорировать было невозможно.       Не успели первогодки и другие ученики рвануть к ним, чтобы разнять парней и погасить нарастающий со скоростью света конфликт, как Жан, забыв о рубашке, бросился на шатена в ответ.

***

      Драка закончилась так же стремительно, как и началась — не из-за того, что кто-то одержал верх, а из-за леденящего голоса, который хоть и звучал негромко в толпе, но хватал прямо за душу.       — Животные. В кабинет директора. Оба.       Завуч Леви стоял над ними, скрестив руки на груди. Его взгляд обещал им обоим долгую и мучительную смерть через генеральную уборку всего стадиона, а может, и всего первого этажа школы — кто знает.       Рукав рубашки и одна из штанин Эрена были разорваны в клочья. Левая щека опухла и багровела, нижняя губа была разбита. Жалкий вид дополняли мелкие ссадины. Именно в таком состоянии Йегер после посещения медпункта отправился в кабинет директора.       Спустя пару минут вошел и Жан, который выглядел не лучше, а может, даже хуже. На его некогда идеально ровном носу теперь красовалась маленькая горбинка. Про любимый костюм лучше было вообще не вспоминать — Жан обязательно припомнит это Йегеру позже, может, за школой как-нибудь, где этот коротышка Леви уже мешать не станет. Он всегда удивлялся, как после драк с Эреном его лицо оставалось целым, но сегодня Кирштейн явно сглазил свою удачу и был настолько истощен, что даже разозлиться как следует не мог.       Они сидели в мягких креслах (директора пока, слава богу, не было), представляя собой печальное и убогое, как выразился Аккерман, зрелище. У Жана из носа торчал окровавленный тампон, а Эрен прижимал к скуле холодную банку газировки из школьного автомата, которую ему посоветовала купить медсестра.       — Доволен, придурок? — прошепелявил Жан, не поворачивая головы. — Из-за твоей истерики нас попрут из совета, а я потеряю пост старосты... Про Юки я вообще молчу. Думаешь, ей понравится парень, который кидается на людей в первый же день? Мне бы на твоем месте было очень стыдно...       Эрен сжал банку так сильно, что алюминий жалобно хрустнул, норовя вот-вот сдаться под горячей ладонью.       — Закрой пасть, Кирштейн. Или я добавлю под второй глаз для симметрии.       Перепалка длилась еще пару минут, пока Леви не вернулся вместе с Эрвином. Подростки затихли. Директор Смит, всегда сдержанный и рациональный, внимательно разглядывал следы побоев, ограничиваясь пока только словесным приветствием. Ученики, испытывавшие к нему глубокие уважительные чувства, сейчас краснели от стыда. Они и раньше бывали здесь, но в таком заляпанном и разорванном виде — впервые. Со стороны ситуация выглядела комично и в то же время гармонично, учитывая, что на календаре было первое апреля.       Как говорится, как встретишь учебный год, так его и проведешь.       Эрвин Смит хранил молчание ровно столько, сколько требовалось, чтобы уровень стыда в комнате стал практически осязаемым и парни начали сходить с ума.       — Дирек...       — Молчи, — приказал Эрену заместитель директора Леви Аккерман. Он сидел на диване и уже успел налить себе чай. Одной из отличительных черт этого человека была его манера чаепития — он всегда странно держал чашку, обхватывая её сверху, хотя с виду это казалось крайне неудобным.       — П... приятного чаепития, господин заместитель, — неловко проговорил Жан. Даже в такой ситуации отличник считал нужным показать манеры и свою «правильность», какими бы жалкими они ни казались при его нынешнем виде.       Спустя еще полминуты тишины лицо директора наконец сменило выражение с задумчивого на уставшее, и это было еще хуже. Жан нервничал и плохо скрывал это, кусая измученную губу и слизывая капельки крови, выступавшие из свежей ранки. Эрен же был просто рад, что их не исключили. Любое наказание было лучше позорного вылета в последний год старшей школы.       — Первое апреля, — наконец произнес Эрвин, сложив пальцы в замок. — День смеха. Но мне почему-то совсем не смешно. Староста класса, по совместительству лучший ученик школы, и будущий выпускник устраивают побоище у ворот на глазах у напуганных первогодок.       Жан попытался возразить, но лишь нелепо пискнул из-за ватного тампона в носу. Эрен же еще ниже опустил голову, изучая дыру на своих брюках.       — В прошлом году я принял решение рассадить вас в параллельные классы, чтобы личные разногласия не мешали учебе, — начал он спокойным, флегматичным голосом, что внутренне немного успокаивало парней. — Этот год выпускной, и вы, верно, подумали, что по этой причине драка сойдет вам с рук?       — Директор Сми...       — Молчать, — в этот раз Леви заткнул Жана, который, казалось, был готов разрыдаться.       Директор встал и подошел к окну, заложив руки за спину. Он задумчиво наблюдал за цветением сакуры. Леви бесстрастно продолжал пить свой горячий напиток, хотя его вечно недовольное лицо было не назвать по-настоящему спокойным — это даже казалось неправильным с точки зрения логики.       — Вы доказали мне, что беспокоиться стоит не только об успеваемости. Вы выглядите, прямо говоря, ужасно. Я не позволю вам в таком виде сидеть на уроках, поэтому сегодня вы заберете книги и отправитесь домой, — он выдержал паузу и добавил: — И с этого дня вы будете сидеть вместе, за одной партой. Весь год.       Приказ директора был более чем понятен. Он пришел к простой мысли: эти парни физически не смогут драться постоянно. Рано или поздно наступит перерыв, и велика вероятность, что они заведут разговор о чем-то простом, отдалённом, найдут схожие интересы или какую-нибудь мелочь, способную помочь им сблизиться или хотя бы придерживаться нейтральных отношений.       Не стоит даже объяснять, как синхронно и молча негодовали ученики. Их мимика была настолько выразительна, что любой дурак догадался бы, как сильно они хотят привести хоть какой-то аргумент против этой идеи. Они были готовы пообещать учиться на отличные оценки, вести себя прилежно, помогать с дежурством — всё что угодно, лишь бы не просиживать уроки бок о бок. Но открывать рот после двух замечаний Леви Аккермана и такого своеобразного помилования со стороны директора было слишком рискованно и неблагодарно.       Они кивнули, еще раз попросили прощения за свое неприемлемое и безрассудное поведение и поплелись в библиотеку, попутно молясь, чтобы Леви забыл о наказании со стадионом и первым этажом.

***

      — Это пиздец, — было единственное, как Жан прокомментировал эту ситуацию у ворот школы.       — Это тебе пиздец, — пообещал ему в ответ Эрен и двинулся в противоположную сторону, где был его дом.