Там, где молчат молитвы

«Мне доводилось слышать десятки, сотни голосов, взывающих к Богу. Они кричали, молили о спасении душ их грешных. Зов был так силён, что способен был надломить даже самую прочную веру в искреннюю любовь Создателя к его несмышлённым детям. Люди переставали верить, что на то была Его воля. Боялись, плакали и больше не верили, что кто-то их слышит. Они не могли и не хотели осознать : тысячи душ умирали в муках без лечения. Однажды эта зараза добралась и до нашего городишки, и порой мне казалось, что эта земля стала забыта Богом. В моей голове была по меньшей мере сотня вопросов. А шепотков сомнений и подавно больше.» В плотном покрове ночи пламя свечи дёрнулось – тени на пожелтевших, пахнувших старостью страницах книжонки затанцевали. Ю Джунхёк слабо нахмурился, слегка отодвигая от себя ряды неровного почерка, который отчего-то цеплял за нечто живое внутри. Автор дрожащих слов изливал свою изжатую душу где-то далеко от покоя, обещанного их Отцом. Архив церкви Великой Святой хранил много всего. Книжные ряды тянулись по всему просторному помещению, расстояние было столь малым, что порой священнику приходилось буквально протискиваться меж скрипучих деревянных стеллажей. Здесь была собрана воля людей, а не Господа. Боль, отчаяние, запечатанные в бумагу вопли о крупицах милости – всё здесь жило, дышало муками прошлого, из которого родилось настоящее. Едва ли лучшее. Джунхёк захлопнул книгу и несколько минут просто сидел в дряхлом кресле, глядя в одну точку. Вокруг, на пыльных деревянных полках, звали сотни мёртвых голосов тех, чьей миссией когда-то было слушать рёв безысходности. Застывшие во времени, слова доносили эхом былого свои истории. Он понимал, о чём писал его давний предшественник. Он тоже слышал эти муки, только иные. Нынешние, пламенные. Утром он будет внимать им, ещё дышащим жизнью, пока его мысли будут возвращаться к тем, что уже ни один смертный услышать вживую не сможет. Интересно, кто из них кричит громче? Джунхёк устало вздохнул, поднимаясь с кресла под натужный скрип, и, прихватив с собой свечу, покинул архив, поднявшись вверх по лестнице. Путь к кельям лежал через тёмный коридор. Скрип половиц. Свеча погасла — он не заметил, погруженный в тьму своих мыслей, потому шёл наощупь, потому что знал каждый угол. Он зашёл в свою комнатушку и почти свалился на кровать, провисшую под его весом. Пахло сыростью и сладковатым ароматом благовоний – запах, который едко въелся в стены. Он не спал. Не сомкнул глаз до рассвета. Ему казалось, что из каждого уголка ему шептали живые и мёртвые наперебой. А утро началось не со света — с сырости. Она просачивалась сквозь стены, сквозь одеяло, сквозь кожу. Джунхёк лежал неподвижно, глядя в потолок, и ждал, когда тело перестанет напоминать о том, что оно существует. Не дождался. С тяжестью под сердцем он поднялся. Рутинно умылся ледяной водой, оделся. Всё как всегда. Всё как всегда уже годы, тянувшиеся словно самый долгий кошмар. Исповеди тянулись одна за другой. Он сбился со счёта после пятой. Люди входили, садились напротив, говорили. Грехи были разными : у кого-то – гнев, у кого-то – похоть, у кого-то – просто усталость от жизни, которую они почему-то считали грехом. Женщина, чей муж пил. Она говорила тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте Джунхёк слышал крик, который она носила в себе. – Я молюсь, Отец. Каждый день. А он всё равно пьёт. Может, Бог меня не слышит? – Слышит, – ответил Джунхёк. Слово вылетело само. Он даже не понял, верит ли в него. – Тогда почему? Он промолчал. Потому что ответа не знал. Внутри что-то дало маленькую трещину. Женщина ушла. На её место пришёл подросток — мялся, теребил край куртки, не поднимал глаз. – Я украл, Отец. – Что? – В лавке. У мясника. Деньги. Немного. Я хотел... не знаю, что я хотел. Джунхёк смотрел на него сквозь решётку. Мальчишка дрожал. – Ты пришёл. Значит, совесть есть. – И что мне делать? – Верни. Или отработай. И больше не бери чужого. Подросток кивнул и выскочил, будто боялся, что Джунхёк передумает и накричит. Или, того хуже, потащит его прямиком в лавку. Джунхёк не накричал. Он вообще уже забыл, когда кричал в последний раз. Наконец, зазвучал новый голос. – Простите, Отец, что отвлекаю... – голос был мужской, немолодой, с хрипотцой. – Я ненадолго. Джунхёк кивнул, хотя через решётку этого не увидеть. Он всегда кивал. Привычка. Нос его слегка сморщился – снаружи потянуло застоялым запахом горького дешёвого табака, оставлявшим тяжесть на корне языка. – Говори, сын мой. Пауза. Такие паузы он тоже знал – когда человек собирается с духом, чтобы вытащить наружу то, что гниёт внутри. – Грех у меня... – мужчина запнулся. – Не тяжёлый. Не убийство, не блуд. Липкий. Как смола. – Какой же? – Зависть, Отец. Джунхёк молчал. Ждал. – Сосед у меня. Кан... ну, который помер на днях. У него лавка лучше шла. Не намного, но лучше. Жена моложе была. Сын не пьёт, малец даже в столицу уехал. Дочь такая хорошая, не оставляла его никогда, – голос дрогнул. – Я молюсь за него. Правда, молюсь. А внутри - чёрным-черно. Хотелось так, чтоб у него тоже... А оно вон как всё перевернулось. Джунхёк смотрел сквозь решётку в темноту. Перед глазами всё ещё стояли строки из ночной книги. Шёпот сознания оживлял те мёртвые слова, накладывая на реальность. Чумы более не было, но грызущее отчаяние будто замерло в городе и осело плотной плёнкой. – Умер он, – тихо сказал прихожанин. – И я... я не знаю, что чувствовать. Облегчение? Стыд? Я пришёл к Тебе, Господи, а сам думаю : может, это я наслал? Может, мои мысли... – Остановись. Слово вырвалось само. Жёстче, чем Джунхёк хотел. Он выдохнул через нос, закрывая глаза всего на секунду, чувствуя, как небольшое головокружение уносило стройный порядок слов, которые ему следовало бы произнести. – Ты не наслал. Твои мысли — не проклятие. Это просто... мысли. – Но они же грешные! – Грешные, – согласился Джунхёк. – Но ты пришёл. Значит, осознаёшь. Он помолчал. Где-то за стенами капала вода. Та же, что ночью в архиве казалась жадным до безнадёги эхом промозглой осени. – Зависть - это не когда у соседа хорошо, – продолжил он. – Зависть - это когда ты желаешь ему плохого, потому что у него хорошо. Ты желал? – Я... не знаю. Наверное, нет. Я просто хотел, чтоб у меня было не хуже. – Видишь? Это не зависть. Прихожанин всхлипнул. Коротко, по-мужски, сдавленно. Крепкому старику не престало рыдать. – Что мне делать, Отец? Джунхёк смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, сложенные в замок. Руки, которые столько раз крестили, столько раз благословляли, столько раз вытирали пустоту с лиц. – Проси прощения, – сказал он. – Не у Бога даже. У себя. У соседа - хоть мысленно. И живи дальше. Это всё, что мы можем. Вновь пауза. Молчание теперь отзывалось чем-то более лёгким. – Спасибо, Отец. Легче стало. – Иди с миром. Послышался шорох одежды, потом шаги и скрип двери. Тишина затопила всё. Джунхёк остался один. Прихожанину легче стало. Но что насчёт его собственной тяжести в груди, залегшей мёртвый грузом? Он откинул голову назад, упёрся затылком в деревянную стенку исповедальни. Открыл глаза, бесцельно рассматривая мелкие трещинки в резном дереве. Когда в последний раз ему самому было легче? Тишина. Только капала вода. И где-то на краю сознания – тот взгляд под трескучим клёном. Пустой, но не пугающий. Тёплый в своей холодности. Блеснувший столь миражным красным. "Интересно," – отстранённо мелькнула мысль, – "А он когда-нибудь исповедуется? Или ему не в чем?" Он сидел в исповедальне ещё несколько минут после ухода прихожанина. Потом вышел. Церковь была пуста. Только старуха в углу перебирала чётки, губы шевелились беззвучно. Джунхёк смотрел на неё и по неволе интересовался. Она тоже кричит? Или уже привыкла? Он покачал головой и прошёл к алтарю, механически поправляя свечи. Взгляд упал на распятие. – Ты слышал его? – вопрошал тихо. – Или только я? Ответа не было. Но чего стоило ожидать от деревяшки? Джунхёк вздохнул едва ли заметно, выходя на улицу. Серое, заволоченное тучами небо приветливо обещало излить всю мирскую боль на грязные улочки ближе к вечеру. Его окликнули. - Отец! Женский голосок всегда звучал умиротворенно и светло. Сан А в глазах Джунхёка была идеальным примером того, какой должна быть Сестра. И, если быть честным, она была сродне глотку свежего воздуха, который порой превращался в персональный триггер. – Что такое? – Дети интересуются, когда Вы наведаетесь к ним, – улыбнулась Сан А, вставая рядом и вглядываясь в пустую улицу за воротцами церкви. Они видели совершенно разную картину. Джунхёк вздохнул. – Приду. Прямо сейчас и приду. – Замечательно! – кивнула она и повернулась, чтобы зайти в церковь. Видимо, появились какие-то дела, а разговор был завуалированной просьбой о помощи. Вдруг, что-то внутри дёрнулось, заставив Джунхёка открыть рот снова. – Сестра. Ю Сан А остановилась. – Да, Отец Ю? – Почему Вы здесь? Женщина замерла. Не обернулась сразу — пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы Джунхёк понял: вопрос застал врасплох. Но он знал, что ему ответят, несмотря на столь внезапный, расплывчатый вопрос. В конце концов, Сан А всегда лучше читала между строк, чем он. Она медленно повернулась. Улыбка всё ещё была на месте, но теперь Джунхёк видел, что она держится на чём-то. На столь горькой смеси усталости и искренней вере. – Знаете, Отец, жизнь порой заводит нас туда, где мы никогда не планировали оказаться. Однако... здесь моё место, – сказала она. – Я в это верю. Идите к детям. Они ждут. А церковь в надёжных руках. Джунхёк кивнул. Трещинка внутри задрожала, становясь на секунду больше. – Спасибо, сестра. – Не за что. Она ушла с лёгкой, умиротворённой улыбкой, играющей на губах. А он пошёл к приюту, совсем недалеко от сырой церкви. Хоть дорога и была короткой, но мысли успели снова разбежаться. О детях, которых так потрепала судьба, но которые всё равно веселились. О старухе с чётками. О женщине, чей муж пил. О старике, который завидовал умершему соседу. И о том, кто пару дней назад смотрел из-под клёна, дышав пустотой.