Альфи

      Агата стала тихой.       Не той тишиной, когда всё хорошо — другой. Альфи знал разницу. Научился за шесть лет. Но что именно изменилось — не понимал.        Она смотрела на него иначе. Он чувствовал это затылком, когда шёл по коридору. Оборачиваться не стал.       На чердаке в тот вечер Анна не говорила. Сидела, смотрела в тёмное окно — в тот вечер ничего не показывали. Плечо под его рукой было жёстким, не оттаивало.       Потом она повернулась к нему. Посмотрела — долго, в упор, как тогда в подвале, когда первый раз сказала главное.       Он выдержал взгляд.       Она не сказала ничего. Просто взяла его за руку и потянула вниз, с чердака, в подвал.       Она целовала его так, как не целовала раньше — крепче, дольше, руки на его лице, пальцы в волосах. Он почувствовал, как она дрожит — едва заметно, но дрожит. Он не отстранился. Держал её, пока она не отпустила сама.       Потом они лежали тихо. Дышали. Лампочка гудела в углу.       Альфи смотрел в потолок. Потом повернул голову — она смотрела на него. Не говорила ничего. Просто смотрела. Глаза — быстрые, как тогда в столовой. Только сейчас не злые. Испуганные.       Он открыл рот.       И увидел её.       Агата стояла в дверях. Не кричала. Не двигалась. Просто смотрела — на него, на Анну, на то, как они лежат. Лицо спокойное. Глаза — оценивающие, холодные, как будто она что-то проверила и получила ответ, который давно подозревала.       Потом дверь закрылась. Щёлкнул замок.       В коридоре послышался голос Агаты — тихий, почти ласковый:       — Ты всё правильно сделала. Иди спать.       Шаги — две пары — удалились в разные стороны.       Альфи смотрел в темноту. Кто-то был там, за её спиной. Кто-то, кто видел. Кто-то, кто привёл.       Он так и не узнал.       Они оделись и просидели до утра, прижавшись друг к другу. Не плакали. Просто ждали.       Агата пришла утром. Одна.       Лицо серое, под глазами тени — видно, что не спала. Руки спокойны, слишком спокойны. Голос ровный, без интонации.       — Доигрались, — сказала она.       Она привязала Альфи к батарее. Крепко, чтобы не дернулся. Веревки впились в запястья, он сразу перестал чувствовать пальцы. Анну зафиксировала на старой кровати в углу — примотала руки к пружинам, ноги к ножкам. Рот заткнула кляпом.       — Вот так, — сказала она, глядя на Альфи. Голос чужой, не её. — Вот так такие, как ты, делают с женщинами. Я думала... я думала, ты другая. Я верила.       Достала железный прут. Ржавый, с тёмными пятнами на металле.       — Ты просто притворялся. Ты мужчина. Ты всегда был мужчиной. И ты это сделал. С ней. Своим существованием. Своим притворством. Это ты во всём виноват.       Агата шагнула к кровати. Медленно, методично подняла подол её платья. Перехватила прут.       — Ты уже это сделал с ней, — голос спокойный, будто объясняет ребёнку. — Я просто показываю, как это выглядит со стороны.       Альфи смотрел, хотя всё внутри было сковано ужасом. Он не позволил себе отвернуться.       Через секунду Анна закричала — один раз, заглушённый тканью, и замолчала.       Он рванулся. Веревки впились в запястья, он не чувствовал пальцев — только боль в руках и одну мысль: надо, надо, надо. Она не выдержит. Она сломается. Она умрёт.       Альфи смотрел на неё. Она стиснула зубы. Смотрела на него — только на него, как будто его лицо было единственным за что можно держаться.        Она не просила остановить. Она прощалась.       Потом её грудь перестала подниматься.       Агата не сразу поняла, что случилось.       Она стояла над телом, тяжело дыша, и смотрела. Анна не двигалась. Глаза открыты, смотрят в потолок. Не дышит.       — Вставай, — сказала Агата. — Не притворяйся.       Тишина.       Агата наклонилась ближе. Потрогала шею.        Лицо у нее дернулось — первый раз за утро.       И тогда тело Анны начало меняться.       Сначала Альфи подумал, что ему кажется. Что это слезы или темнота или усталость. Но Анна — таяла. Пальцы расплывались, становились прозрачными, осыпались чем-то, похожим на пепел, но пепел не падал вниз — уходил в воздух, в никуда.       Агата закричала. Отшатнулась, схватилась за предплечье. Часть руки до локтя растворялась вместе с девочкой.       Анна продолжала исчезать — кисть, локоть, плечо, дальше.       Агата не смотрела на свою руку. Она смотрела на Анну.       — Нет, — закричала она. — Нет, ты не уйдешь.       Она рванула вперед, туда, где секунду назад было тело Анны, и пролетела сквозь пустоту. Сквозь кровать. Сквозь стену.       Анна исчезала. Ее тело уже почти растаяло. Только ржавый прут висел в воздухе — жутко, ни на чем не держась. Только запах — озона и еще чего-то, чего он никогда раньше не чувствовал.       И тогда внутри что-то...       Мир схлопнулся.       Альфи провалился.       Не в темноту — в свет. Бесконечный, слепящий, без верха и низа, без стен и тела. Он не стоял и не падал. Он просто был — и этого было слишком много.       Они тоже были.       Он не мог на них смотреть. Не потому что слепило — зрения не было. Просто они не вмещались. Не в пространство — пространства тоже не было. Они не вмещались в само понятие того, что может существовать.       Они двигались. Не так, как движутся тела. Внутрь себя. Сквозь себя. Каждое было сразу многим — слои, копии, версии, накрытые одна на другую, и все настоящие, все одновременно. Альфи не мог считать их. Не мог понять, одно это или два, или что-то, для чего нет числа.       От них что-то отрывалось. Постоянно. Маленькое, бесконечно маленькое — и падало в пустоту. Каждый такой осколок становился чем-то. Альфи не знал чем. Просто чувствовал: становился.       Они расходились.       Он не понял — куда. Не понял — почему. Только почувствовал это как потерю такого масштаба, что слово "потеря" рассыпалось, не успев сложиться. Что-то огромное, древнее, уставшее — тянулось в разные стороны и не могло остановиться.       Он хотел отвернуться. Закрыть глаза. Но глаз не было. Он был весь — только это.       Потом один из осколков начал расти.       Приближался. Заполнял. Заслонял всё — свет, существ, само ощущение пространства. Альфи не мог отшатнуться. Осколок падал на него, как падает планета на песчинку.       И мир сложился обратно.       …оборвалось.       Из стены, словно это была всего лишь иллюзия, появилась Агата. Взгляд пустой, на лице никакого выражения. Она шла к тому, что осталось от Анны.       И тогда он рванул.       Не подумал. Не решил. Просто рванул — туда, к ней. Туда, где воздух еще хранил ее запах.       Веревки должны были держать. Он дернул — и почувствовал, как запястья становятся другими. Не тоньше — пустее. Веревки не лопнули. Просто прошли сквозь. Он смотрел на свои руки секунду, не понимая. Потом побежал.       Просто упал на колени рядом с Анной — с тем, что от нее оставалось, с этим дрожащим маревом, с этим пеплом, который еще не развеялся — и схватил. Прижал к себе. Замкнул руками так, будто мог удержать, вдавить обратно в тело, заставить не уходить.       Анна была легкой. Легче, чем ничего. И одновременно тяжелой. Пепел, висевший в воздухе, вихрями разлетелся по комнате.       Он вскочил и побежал.       Висевший в воздухе прут с грохотом рухнул на пол за его спиной.       Агата неловкими движениями, словно разучившись ходить, пыталась встать между ним и выходом.       Еще не понимая, что делает, он побежал к окну.       На окне была решётка. Он видел её — и почему-то знал, что она не помешает. Он вдавился в прутья, тело потекло, становясь почти жидким, протискивая его наружу. Почему-то он запомнил, как последней втянулась одежда, когда тело возвращалось в нормальное состояние.       Улица ударила светом — тусклым, утренним, но после подвала ослепительным. Люди. Не много — двое, трое, пятеро. Стояли, смотрели. Женщина с сумкой замерла, открыв рот. Мужчина в спецовке выронил сигарету.       Альфи побежал. Испуганно оглянулся. Агата вылетела из подвала следом. Но под взглядами прохожих споткнулась, замерла. Лицо дернулось — впервые за утро что-то живое. Испуг. Растерянность. Она оглянулась на людей, потом на него — и метнулась назад, в темноту.       Альфи уже бежал. Прижимал Анну к груди, чувствовал, как она тает, уходит сквозь пальцы, но не отпускал. В ушах стучала кровь.       Он думал, что спас ее.       Он не помнил, как выбрался. Помнил асфальт под ногами, забор, который пришлось перелезать, чужие лица, которые оборачивались. Девочка бежит. Девочка что-то прижимает к груди. Никто не остановил.       Город кончился раньше, чем силы. Дома стали ниже, реже, потом исчезли совсем. Пустырь, заброшенный детский городок, высокая трава. Он упал и лежал, глядя в небо. Дышал. Просто дышал.       Сколько прошло времени — он не знал.       Смотрел на руки — пустые, в пыли, ссадина на запястье от верёвки. Ладони в земле. Ничего между пальцами.       Вскочил. Огляделся — трава, ржавые качели, серое небо. Побежал назад, не зная зачем, просто потому что не мог стоять. Трава хлестала по ногам, он спотыкался, падал, вставал. Кричал её имя — или думал что кричит, может только открывал рот, не было воздуха.       Остановился.       Нигде. Её нигде не было.       Лёг в траву лицом вниз. Земля была холодная, твёрдая, пахла сыростью и прелью. Он лежал и не двигался.       Никто не смотрел.       Он не сразу это почувствовал — что затылок не напряжён, что плечи не держат форму, что руки лежат как попало. Некому было смотреть. Некому было говорить про руки.       Он перевернулся на спину. Смотрел в серое небо.       Слёзы пришли не сразу. Сначала просто щипало. Потом он моргнул — и всё. Он не останавливал. Некому было смотреть на то, как он плачет. Они текли в траву, в землю, в никуда — и это было можно.       Анны не было. Он нёс её, держал, не отпускал — и всё равно потерял.        Он лежал и не знал, сколько прошло времени.       Руки лежали в траве — пальцы раскрыты, ладони вверх. Он смотрел на них. Не складывал.       «Альфи».       Он замер.       Голос внутри — не в ушах, в груди. Там, где только что была пустота.       Он не сразу поверил. Лежал, не дышал, ждал — может показалось, может это последний отзвук, может он сам придумал потому что не мог иначе.       «Альфи, ты меня слышишь?»       Он сел. Резко, трава в руках, земля под ладонями.       Слёзы не останавливались — он не заметил, что они всё ещё идут. Просто сидел, смотрел в никуда, дышал.       — Слышу, — сказал он вслух. Голос вышел хриплым, сломанным, совсем не таким, каким учили говорить. — Слышу тебя.       Она ничего не сказала больше. Просто была там — внутри, без взгляда, без требований.       Ей было плевать, как сложены его руки.       Он лег обратно в траву. Смотрел в небо. Плакал — уже не от того что потерял, а от того что нашёл, и от того что это одно и то же, и от того что больше незачем держаться.       ***       Альфи стоял перед полицейским участком. Ноги принесли его сюда сами. Смотрел на тусклую лампу над крыльцом. Где-то глубоко внутри всплыл голос — мамин, давний, из другой жизни: "Если потеряешься, иди к полицейскому. Они помогут". Он не знал, поможет ли. Но идти больше было некуда.       Кто-то тронул за плечо. Он дернулся, обернулся. Женщина в форме, молодая, с усталыми глазами, смотрела на него. С жалостью? С привычкой?       — Заходи, — сказала она. — Не стой. Все будет хорошо.       Он не поверил. Но вошел.       Полицейский участок пах потом, дешёвым кофе и ещё чем-то кислым — то ли от стен, то ли от людей, которые сидят здесь слишком долго. Лампы под потолком горели не все, одна мигала, жужжала, как та, в подвале.       Альфи посадили на стуле у стены. Платье — то самое, темно-синее — порвалось у ворота. Грязь на подоле засохла коркой. Макияж потёк — он чувствовал, как щиплет кожу под глазами, как тянет там, где тональник засох и растрескался. Он не вытирал. Руки лежали на коленях — одна на другой, ровно. Само вышло.       — Имя? — спросила женщина за столом. Форма, усталые глаза, кружка с остывшим чаем.       Альфи открыл рот. Голос вышел хриплым, чужим. Он откашлялся, потянулся к тому, чему учили — выше, мягче, с придыханием.       — Альфи. — Пауза. — Я девочка. Меня зовут Альфи.       Женщина кивнула, не подняв глаз. Пальцы забегали по клавиатуре.       — Сколько лет?       — Шестнадцать.       — Где родители?       — Погибли. — Он сглотнул. — Бегемот. Шесть лет назад.       Пауза. Женщина подняла глаза. Посмотрела на него — на платье, на макияж, на руки. Задержалась. Он не убрал их. Не поправил.       — Откуда ты?       — Из приюта. — Голос дрогнул — он почувствовал это, как чувствуют трещину в стекле, пальцем. — Там нельзя было оставаться. Воспитательница. Она...       Женщина отодвинула клавиатуру. Взяла ручку, блокнот. Посмотрела на него — не с жалостью, просто внимательно.       — Рассказывай.       И он рассказал.       Сначала голос слушался — высокий, ровный, правильный. Про миску с трещиной, про жижу, которая текла по пальцам. Про щипки при всех, про подзатыльники, про то, как однажды ногой — так что голова мотнулась и он не сразу понял, что упал.       Женщина писала. Альфи смотрел на её руку.       Где-то на середине голос начал съезжать. Он слышал это — как слышат, когда нота уходит вниз. Тянул обратно. Получалось не всегда.       Про Анну.       Он остановился. Женщина не торопила. За окном кто-то прошёл по коридору, дверь хлопнула где-то далеко.       Про то, как Агата застала их. Про верёвки. Про батарею, к которой его привязали, и про то, как сразу перестали чувствоваться пальцы. Про Анну, примотанную к кровати. Про кляп.       Про прут.        Женщина не написала ничего. Просто держала ручку над бумагой. Альфи смотрел на её пальцы — как они не двигаются.       — Она кричала, — он пытался говорить, но слова терялись за всхлипами. Голос был уже не правильный, не высокий, не мягкий. — Один раз. Потом перестала.        Он замолчал. Попробовал вдохнуть — и не смог нормально. Слёзы не останавливались. Он не вытирал. Руки остались на коленях — одна на другой, ровно, как учили, — пока всё остальное разваливалось.       Женщина опустила ручку на стол. Помолчала. Потом встала.       — Посиди здесь. Я скоро.       Она вышла. Дверь закрылась — не хлопнула, просто закрылась, тихо.       Альфи сидел. Слёзы не останавливались — он уже не пытался. Смотрел на стол, на блокнот, на ручку, которую она оставила. На то, что она записала. Буквы с его стороны были вверх ногами, он не мог прочитать.       Он только что сказал это вслух. Всё это. Словами.       Раньше это было просто внутри, всегда. А теперь лежало где-то между ним и этим столом, и он не знал, как его забрать обратно.       Он считал. Раз, два, три — привычка, старая, ещё из приюта. Дошёл до семнадцати. Восемнадцать, девятнадцать —       Дверь открылась.       Женщина вернулась не одна. С ней был мужчина в форме — старший, с нашивками. Оба смотрели на него. Женщина — с жалостью. Мужчина — с чем-то другим. С усталостью? С раздражением? Альфи не мог прочитать.       Он вытер лицо тыльной стороной ладони. Макияж размазался ещё больше — он почувствовал это по тому, как кожа потянулась.       — Пойдем, — сказала женщина. — Тебе нужно поспать.       Она взяла его за руку — осторожно, будто боялась спугнуть — и повела по коридору. В маленькую комнату с койкой, столом и зарешеченным окном.       — Отдыхай. Утром поговорим.       Дверь закрылась. Щёлкнул замок.       Альфи сел на койку. Смотрел на решётку. Тонкая, старая, ржавая — тоньше, чем в приюте. Он знал, что может просочиться. Но ноги не слушались. Руки не слушались. Он был слишком пустым — не усталым, а именно пустым, как будто всё, что он нёс внутри, теперь лежало в чужом блокноте, и взамен не осталось ничего.       Он лёг. Закрыл глаза. В ушах стоял её крик — один, заглушённый тканью. И тишина после.       Он не заметил, как уснул.       «Альфи».       Голос внутри. Не в ушах — в груди. Толчок, удар, холод.       «Альфи, проснись».       Он открыл глаза. Темнота. Та же комната. Та же койка. Решётка на окне чернела на фоне серого неба — рассвет? Или ещё ночь?       Он вздрогнул. Оглянулся, пытаясь найти Анну. И сразу вспомнил. Слёзы снова навернулись — он не успел их удержать.       «Тихо». — Голос Анны напряжённый, злой. — «Слушай».       Он замер. Прислушался.       Голоса в коридоре. Три. Женский — та, что записывала. Мужской, который пришел позже. И третий.       Он узнал его сразу.       — ...мы всё проверили, — говорил мужчина. Голос официальный, чуть извиняющийся. — Никаких следов. Ни крови, ни следов насилия. Девочек опросили — говорят, всё было нормально.       — Я понимаю, — сказала Агата. Ровно, почти ласково. — Вы сделали всё правильно. Работа такая.       — Заявление мы обязаны были отработать. Приносим извинения за беспокойство.       — Что вы, что вы. Девочка сбежала, мы обыскались. Подростки, знаете ли. Возраст такой, фантазии...       Пауза.       — Можно мне увидеть её? — Голос Агаты стал мягче. — Просто убедиться, что всё в порядке. Я волнуюсь.       Альфи смотрел на дверь. Пальцы сжались на коленях сами — одна рука на другой, ровно. Он не замечал.       Она нашла их. Она пришла сюда.        — Она спит. Мы дали ей отдохнуть.       — Я тихо. Просто загляну.       Шаги. Ближе.       Ручка двери дернулась.       — Заперто, — сказала женщина. — Я сейчас...       Альфи вскочил. Метнулся к окну. Решётка — тонкая, старая, ржавая. Он прижался лицом к прутьям, почувствовал холод металла на щеке. Потянулся к той пустоте внутри, которую ещё не умел называть. Тело потекло, протискиваясь сквозь прутья — он уже знал, что одежда пойдёт последней, и тянул её за собой осознанно. Труднее всего было собраться обратно уже снаружи, когда тело уже было по ту сторону, а ткань уже нет.       С той стороны — улица. Рассвет. Холодный воздух ударил в лицо.       Он побежал.       В ушах стучала кровь. За спиной кричали — может, женщина, может, Агата. Он не оборачивался.       «Анна». — Мысленно, на бегу. — «Мы уйдём. Она не поймает».       Тишина.       «Анна?»       Ничего. Только пустота внутри — холодная, липкая, как тогда, в подвале, когда она замолчала в первый раз.       Она была там. Он знал. Но она пряталась глубоко, туда, где он не мог достать.       ***       Он остановился в подворотне. Прислонился к стене, сел на корточки.       Потянулся к своей силе. Он был ей благодарен — она схватила Анну, удержала, заперла внутри.       — Анна, — сказал он тихо.       Тепло в груди. Она слышала.       — Я могу найти тебе тело. — Он знал, что может. Сила сама говорила ему об этом. И он знал цену.        —  Ты сможешь выйти.       Тепло исчезло.       Не угасло — именно исчезло, мгновенно, как будто она услышала что-то невыносимое и бросилась прочь от этого, вглубь, туда, где он не мог достать. Он остался один в холодной подворотне и молчал, и ждал, и не звал больше — чувствовал, что не надо.       Она вернулась сама. Не скоро. Тихо, без слов.       Он не повторил предложения. Встал, отряхнул платье. Пошел.        ***       Первые недели он почти не спал.       Не потому что не мог — просто каждый раз, когда проваливался, она становилась тише. Он просыпался и первые секунды не чувствовал ничего — только холод и темноту — и лежал, не дыша, пока тепло в груди не возвращалось. Потом снова засыпал. Потом снова просыпался. Под утро переставал пробовать.       Город кормил плохо. Мусорные баки за ресторанами, недоеденное на скамейках, один раз — целый пакет с бутербродами, который кто-то забыл на остановке. Он ел и не думал об этом.        Анна почти не говорила. Иногда — короткое «осторожно» или «не туда». Когда он попадал в толпу или когда кто-то смотрел слишком долго — она уходила вглубь, и тепло в груди становилось далёким, едва различимым. Он научился не торопить. Она возвращалась сама, когда становилось тихо.       Потом стало холодать.       Он понял это не сразу — сначала просто руки перестали слушаться к утру, потом начал просыпаться от дрожи. Платье не грело. Колготки расползлись на левом колене ещё на второй день после побега.       Дом он выбрал случайно — окно на первом этаже, не заперто, внутри темно и тихо. Хозяев не было. Он прошёлся по комнатам, не зажигая света, нашёл шкаф. Куртка — тёмная, без опознавательных знаков, чуть великовата. Платье — серое, плотное, почти без украшений. Теплые колготки. Шарф. Сапоги у двери — на размер меньше, но он взял. Косметика, самый минимум, что можно унести.       Он не оправдывался перед собой. Переоделся на месте.       «Куртка тёплая?» — спросила Анна. Первое, что сказала за несколько часов.       — Да, — сказал он вслух.       Она замолчала снова. Но тепло в груди стало чуть ближе.       ***       Они бродили. Город менялся — улицы, районы, однажды другой город, он не запомнил название. Становилось холоднее. Куртку он потерял где-то на третьей неделе — то ли когда бежал, то ли просто забыл где оставил. Не вернулся за ней.       Однажды вечером он увидел огонь под мостом и пошёл туда. Просто потому что было холодно.       Через день местные уже не смотрели.       Под мостом было темно и сыро. Когда начался снегопад, снег стал залетать снаружи, но таял на асфальте, смешивался с грязью. Вдоль стен жались палатки — рваный брезент, картонки, старые одеяла. В центре, в железной бочке, горел огонь — единственное тепло на десятки метров вокруг.       Альфи сидел на корточках у бочки. Платье — зимнее, чужое, уже грязное — грело плохо. Толстые колготки сползали, он подтягивал их, не думая. Сапоги жали, пальцы ног уже онемели.       Тело само держало позу. Спина прямая, плечи опущены, руки сложены на коленях — одна на другой, ровно. Он даже не замечал этого. Просто так сидел, когда ждал.       Мальчик лет двенадцати подошел к бочке, сунул в руки Альфи что-то теплое, завернутое в газету. Пирожок? Картошка? Он не разглядел.       — Ешь, — буркнул мальчик и отошел к своей палатке.       «Ешь», — сказала Анна внутри. Голос тихий, усталый.       — Знаю, — ответил он вслух.       Альфи развернул газету. Картошка, печеная, прямо в мундире. Горячая. Он откусил, обжегся, но не остановился.       «Медленнее», — сказала Анна.       — Вкусно, — ответил он. И добавил, не думая: — Ты как?       Тишина. Потом:       «Нормально».       — Врешь, — сказал он чуть громче, чем следовало.       Она врала. Он чувствовал.       Мимо проходили люди — бездомные, оборванные, злые. Косились, но привычно. Местная сумасшедшая девочка, которая разговаривает сама с собой. Таких здесь хватало.       Они сидели так долго. Альфи жевал картошку, грел руки у огня, смотрел на снег, который падал снаружи и таял, не долетая до земли.       Потом послышался звук мотора.       Машина — старая, ржавая, но на ходу — въехала под мост, остановилась в отдалении. Дверцы открылись. Вышли двое: мужчина и женщина. Оба в куртках, в теплых ботинках — чужие здесь, не из этих.       Женщина оглядела палатки, ткнула пальцем. Альфи проследил взгляд — девочка, лет четырнадцати, сидела у своей палатки, чинила что-то.       Мужчина кивнул, пошел к ней.       — Эй! — крикнула девочка, когда ее схватили за шкирку. — Пусти! Ты кто?!       Мужчина молча тащил к машине. Девочка упиралась, била кулаками по руке — бесполезно.       Из палатки выскочила женщина — грязная, худая, с безумными глазами. Мать. Повисла на мужчине, закричала:       — Не тронь!       Мужчина отмахнулся. Сильно. Женщина упала, ударилась головой об асфальт, затихла.       «Что они собираются с ней сделать?» — Голос Анны внутри дрогнул.       Альфи не успел ответить. Его накрыло без предупреждения.       Не мысли — образы. Чужие, рваные, горячие — хлынули в голову. Матрас. Верёвка на запястьях — та, что врезается, если дёрнуться. Он лежит, словно распятый. Кто-то стоит перед ним. Агата. Нет. Та женщина у машины. В ее руке старый, ржавый прут.  И его лицо — не его. Анна? Да, ее. Но еще лицо той девочки, которую тащат к машине. Испуганное. Непонимающее.        Он не мог понять, где что начинается и кончается. Просто стоял и чувствовал — её телом, её памятью, которая была ещё не памятью, а чем-то живым и незажившим.       «Нет. Нет. Нет. Не надо. Не хочу». — Изнутри — не слова,  не крик, вопль. Ужас, который бьёт в стены и не находит выхода. Она кричала, захлебывалась, уходила вглубь, туда, где он не мог ее достать.       «Сделай что-нибудь». — Последнее, что он услышал. — «Сделай».       И тишина.       Ноги уже несли его вперёд.       Врезался в мужчину всем телом, с разбега, пытаясь сбить. Мужчина качнулся, но устоял. Оттолкнул Альфи грубо, как щенка.       — А это еще кто? — усмехнулся он.       Женщина у машины достала пистолет.       Альфи замер. Смотрел на черное дуло, на ее палец на спусковом крючке, на глаза — пустые, равнодушные.       Страх.       Тот самый, из подвала. Липкий, животный, от которого немеют ноги.       А потом что-то перещелкнуло.       Он бросился вперед.       Женщина от неожиданности нажала на спуск. Грохот выстрела ударил по ушам, заметался под мостом. Но Альфи не остановился. Пуля прошла сквозь него — сквозь грудь, сквозь всё — и впилась в стену за спиной. Он мельком заметил: платье не порвалось. Пуля прошла сквозь ткань так же, как сквозь тело — как сквозь воду. Мельком он даже успел этому удивиться.       Он врезался в женщину. Коснулся — и что-то сработало само, не то, что обычно. Она вскрикнула от касания. Удар отбросил её в темноту — слишком далеко для его веса, слишком легко для её. Глухой звук падения. Потом тишина.       Мужчина отпустил девочку. Руки поднял вверх.       — Все, — сказал быстро. — Все, понял. Никаких претензий. Мы уходим.       Альфи стоял. Смотрел на него. Молчал.       Мужчина попятился, не сводя с него глаз. Дошел до темноты, где упала женщина. Наклонился, поднял ее — она хромала, но шла сама. Загрузил в машину. Сел за руль.       Мотор взревел. Машина развернулась и уехала.       Альфи стоял. Смотрел на свои руки. Они дрожали.       Вокруг, из палаток, из-за бочек, вылезали люди. Смотрели на него. Кто с ужасом. Кто с надеждой. Кто просто — не понимая.       Девочка сидела на земле, прижавшись к матери. Та держала её крепко, не отпускала, раскачивалась. Девочка смотрела на Альфи поверх её плеча.       Он отвернулся. Пошёл обратно к бочке. Поднял картошку с земли — грязную, остывшую. Сел на корточки, протянул руки к огню.       «Анна?»       Тишина. Она была там. Но не отвечала.       Он смотрел на огонь. На девочку, которая всё ещё смотрела на него. На мать, которая была здесь — живая, тёплая, держала.       Его мать тоже так держала. Давно, в другой жизни.        «Анна?»       Тишина.       Он подождал. Потом заговорил вслух — тихо, в огонь.       — Знаешь, я думал. Вот представь. Кто-то мог войти в тот подвал. Просто мимо шёл. Случайно. Увидел свет в окне — и вошёл. Остановил её.       Огонь трещал. Снег залетал снаружи и таял, не долетая.       Он посмотрел на девочку. Та всё ещё смотрела на него поверх маминого плеча. Мать держала крепко, не отпускала.       — Как меня сегодня занесло, — сказал он тихо. — Случайно почти.       Пауза.       — Она сидит с мамой.       «Да», — сказала Анна. Только это. Без тепла, без усмешки.       Он смотрел на огонь, пока не перестал его видеть. Потом встал, отряхнул платье.