Белая хризантема

Осень 1920 года. Провинция Кёнгидо, Корея. Грузовик трясло так, что Чон Чонгук был уверен: его желудок сейчас выпрыгнет через горло наружу. Было темно, хоть глаз выколи. Воняло бензином, прелой соломой и ещё чем-то кислым — то ли потом, то ли страхом. Чонгук сидел, вжавшись в угол кузова, и считал про себя. Когда считаешь, становится не так страшно. Мама так говорила. Хальмони* так говорила. Но маму забрали японцы год назад, а хальмони умерла прошлой зимой, потому что нечем было топить печь. — ...Восемнадцать, девятнадцать, двадцать... — Заткнись, — раздалось из темноты. Чонгук вздрогнул и перестал шевелить губами. Грузовик подпрыгнул на ухабе, и чья-то нога врезалась Чонгуку в бок. Он пискнул, но промолчал. Здесь все молчали. Только двигатель ревел да где-то снаружи, в кабине, кашлял японский водитель. — Эй, мелюзга, — снова тот же голос, чуть тише. — Ты как сюда попал? Чонгук вгляделся в темноту. Рядом с ним сидел парень. Лет пятнадцать, наверное. В темноте блестели глаза — злые, усталые. — Записки носил, — прошептал Чонгук. — Торговцам. Корейским. Парень хмыкнул. — Повезло тебе, курицын сын. Других вон за проволоку отправляют, а тебя сюда, в ёнсан* приют. — Это не приют, — подал голос кто-то справа. — Это сюдзи*. Чонгук не знал японского, но слово это слышал. Исправительное учреждение. Тюрьма для детей. — Кончай базар, — рявкнул парень, который сидел ближе всех к кабине. У него был низкий голос и широкие плечи даже в этой темноте. — Спать хотите? Японцы услышат — всем не поздоровится. Все замолчали. Чонгук снова начал считать. Но в темноте, справа от него, кто-то тихонько всхлипнул. Чонгук повернул голову и разглядел силуэт. Парень, примерно его возраста, сидел, обхватив колени руками, и мелко дрожал. — Ты чего? — шепнул Чонгук. — Боюсь, — так же тихо ответил тот. — Я в темноте боюсь. В приюте всегда лампадка горела. А тут... — В каком приюте? — В церковном. Меня Пак Чимин зовут. Только теперь, наверное, по-японски как-то... Он снова всхлипнул. — Не бойся, — Чонгук сам не знал, зачем это говорит. Просто хотелось, чтобы рядом кто-то перестал дрожать. — Я Чонгук. Мы вместе будем. Чимин поднял голову. Даже в темноте было видно, какие у него большие глаза. — Правда? — Правда. Сверху, с третьего яруса, кто-то завозился. — Вы, мелюзга, спать давайте, — раздался сонный голос. — Напридумывают себе чертей, а потом всю ночь возятся. Чимин прижался к Чонгуку, как котёнок. Чонгук не отодвинулся. Их выгрузили через час. Ворота были деревянные, старые, с японским флагом на столбе. Флаг висел тряпкой — ветра не было. В свете керосиновых ламп Чонгук увидел двухэтажное здание из серого камня, облупившуюся краску, заколоченные окна на втором этаже. — Выходи! Быстро! — заорал японец с винтовкой. Дети посыпались из кузова, как горох. Чонгук чуть не упал, но его подхватил тот самый парень со злыми глазами. — Ноги береги, — буркнул он. — Бегать ещё придётся. — Отставить разговоры! — японец ткнул в их сторону винтовкой. — Строиться! Их построили в две шеренги. Чонгук оказался в первой — ростом не вышел, пришлось встать с краю. Рядом с ним втиснулся Чимин, всё ещё дрожащий и бледный. Он то и дело оглядывался на парня со злыми глазами, который их подхватил. — Тот дядька страшный, — прошептал Чимин, кивая на ворота, откуда должен был выйти надзиратель. — Не дядька, а надзиратель, — поправил кто-то сзади. Чимин ещё сильнее побледнел. Чонгук насчитал тридцать человек. Восемнадцать парней, остальные девчонки. Девчонки выглядели ещё хуже парней — затравленные, молчаливые. Одна, лет тринадцати, мелко дрожала, хотя ночь была тёплая. Ворота скрипнули, и во двор вышел он. Надзиратель. Лет пятидесяти, лысеющий, с толстой шеей и маленькими злыми глазами. В руке — дубинка. Не простая, а с металлическим прутом внутри — такие Чонгук видел у полицейских на рынке, когда те разгоняли торговцев. Чимин вцепился в рукав Чонгука так, что пальцы побелели. — Меня зовут Като-сан, — сказал он по-японски. Рядом стоял переводчик — тощий кореец в очках, который заискивающе улыбался. — Вы теперь мои дети. Здесь ваши отцы и матери — я и император. Забудьте свои имена, забудьте свой язык. Здесь вы говорите только по-японски. Понятно? Переводчик перевёл. Дети молчали. Като подошёл к первой шеренге. Остановился напротив высокого парня с широкими плечами. — Имя? — Ким Намджун, — твёрдо сказал парень. Переводчик побледнел и зашептал: «Назови японское имя, дурак!» Като улыбнулся. Улыбка была хуже дубинки. — Ты смелый? — спросил он по-корейски, с ужасным акцентом. — Я люблю смелых. И ударил. Дубинка вошла Намджуну под дых. Тот согнулся, но не упал. Като ударил ещё раз — по спине. Намджун рухнул на колени, хватая ртом воздух. Чимин зажмурился и спрятал лицо в плечо Чонгука. По щекам у него текли слёзы. — Не смотри, — прошептал Чонгук, хотя у самого сердце ушло в пятки. — Теперь ты будешь говорить мне, что ты японец, — сказал Като. Намджун поднял голову. В глазах у него стояли слёзы, но он молчал. Като замахнулся снова. — Его зовут Кимура Такеши! — выкрикнул кто-то из заднего ряда. Като обернулся. Из темноты вышел парень — тот самый, со злыми глазами, что говорил с Чонгуком в грузовике. — Его зовут Кимура Такеши, господин надзиратель, — повторил парень по-японски, чисто, без акцента. — Он просто испугался. Он будет послушным. Като прищурился. — Ты говоришь по-японски? — Так точно. Мой отец работал на заводе в Осаке. Меня зовут Минами Харуки. Като хмыкнул, опустил дубинку. — Умный, да? — он ткнул пальцем в грудь парня. — Умные долго не живут. Запомни это. И пошёл дальше вдоль строя. Чонгук смотрел на парня, который только что спас Намджуна. Тот стоял с каменным лицом, но Чонгук видел, как дрожат его пальцы. Мин Юнги, — запомнил он. — Тот, кто врёт японцам в глаза. Чимин наконец открыл глаза и посмотрел на Юнги. В его взгляде было что-то новое — не только страх, но и восхищение. — Он смелый, — прошептал Чимин. — Или сумасшедший, — ответил Чонгук. Като тем временем дошёл до конца строя. Там стоял парень — красивый, старше остальных, с грустными глазами. Он смотрел прямо перед собой, не опуская взгляда. — А ты чего вылупился? — Като остановился перед ним. — Никак нет, господин надзиратель, — спокойно ответил парень. — Я смотрю вперёд, как положено. Переводчик быстро перевёл. Като несколько секунд буравил его взглядом, потом хмыкнул и пошёл дальше. Парень выдохнул. Чонгук заметил, как у него дрогнули уголки губ — то ли от облегчения, то ли от злости. Ким Сокджин, — запомнил Чонгук. — Тот, кто разговаривает с японцами, как с равными. Их заселили в большую комнату на первом этаже. Нары в три яруса, соломенные матрасы, одно одеяло на двоих. Воняло плесенью и чем-то сладковатым — то ли гнилью, то ли старой кровью. Чимин всё время жался к Юнги. Сам не зная почему. Может, потому что Юнги спас Намджуна. Может, потому что у Юнги был такой вид, будто его ничего не страшит. А Чимину очень хотелось, чтобы рядом был кто-то бесстрашный. Юнги не прогонял его. Только косился иногда, но молчал. — Эй, мелкий, отлипни, — сказал он наконец, когда Чимин в очередной раз чуть не наступил ему на ноги. — Извини, — Чимин отскочил, как ошпаренный. — Я не хотел. Я просто... — Ладно, — Юнги махнул рукой. — Только под ногами не путайся. Чимин просиял. Для него это было почти благословение. Старшие ребята, те, что были тут месяц или два, сразу начали расталкивать новеньких, занимая лучшие места. Намджун, который к тому времени отошёл от ударов, попытался вмешаться, но получил локтем в нос. — Сиди, герой, — прошипел парень с нашивкой старшего по комнате. — Здесь свои законы. Хочешь жить — слушайся старших. Понял, сосунок? — А ты кто такой, чтобы мне указывать? — Намджун вытер кровь с губы. — Я тут за главного. Чо Мёнсок меня звать. Только запомни: для япошек я Ито. Забыл, как тебя Като крестил? Кимура ты теперь, понял? Намджун сжал кулаки, но Юнги положил руку ему на плечо. — Не сейчас, — тихо сказал он. Они забрались на верхние нары — Намджун, Юнги, а за ними, как хвостик, пристроился Чимин. Он сел с краю, поближе к Юнги, и нахохлился, как воробей. — А можно я здесь? — спросил он тихо. — Сиди уже, — буркнул Юнги. Рядом устроился тот самый красивый парень, Ким Сокджин. Он оглядел нары, поморщился, но сел. — Ким Сокджин, — представился он шёпотом. — Меня за рис забрали. Отец не смог налог заплатить, я вместо риса пошёл. — За ри-ис? — не поверил Намджун. — Ты гонишь? — Ага, гоню, — горько усмехнулся Сокджин. — Японцам плевать, за что забирать. Им рабочие руки нужны. Или вот это. Он кивнул в сторону девочек, которых селили в соседней комнате. Сквозь неплотно прикрытую дверь было видно, как они жмутся друг к другу, как самая маленькая, лет десяти, плачет в подушку. — А ты чего молчишь? — вдруг спросил Намджун, глядя куда-то вниз. Все посмотрели туда. На нижних нарах, в углу, сидел парень. Чонгук заметил его ещё в грузовике — тот сидел тихо, не проронив ни слова. Сейчас он так же молча сидел, поджав ноги, и смотрел в стену. — Эй, — позвал Юнги. — Ты глухой? Парень медленно повернул голову. У него были странные глаза — глубокие, тёмные, в которых, казалось, пряталась какая-то тайна. Он посмотрел на Юнги, потом перевёл взгляд на остальных. — Ким Тэхен, — сказал он тихо. — Меня за голос забрали. — За что? — не понял Чонгук. — За голос, — повторил Тэхен. — Я в церкви пел. На клиросе*. Корейские песни. Старые. Он помолчал, потом добавил: — Японец один услышал. Сказал, что это бунт. Что нельзя петь на корейском. Забрали прямо из церкви. Батюшку убили. В комнате стало тихо. — Суки, — выдохнул Намджун. — А ты чего такой спокойный? — спросил Сокджин, глядя на Тэхена. — У тебя батюшку убили, а ты сидишь, как камень. Тэхен посмотрел на него долгим взглядом. — А что мне делать? Кричать? Плакать? Японцы любят, когда корейцы плачут. Им это нравится. Я не буду им радость доставлять. Юнги хмыкнул и одобрительно кивнул. — Правильно, — сказал он. — Не показывай им ничего. Чимин смотрел на Тэхена с уважением и лёгким страхом. Ему казалось, что этот парень знает что-то, чего не знают другие. — А ты... — начал Чимин, но не договорил. — Что? — Тэхен посмотрел на него. — Ты не боишься? Тэхен покачал головой. — Бояться нечего. Самое страшное уже случилось. Всё остальное — просто жизнь. — Слышь, Чо Мёнсок! — крикнул Юнги вниз. — А чего окна заколочены? Снизу донеслось: — Чтобы не вылезли, дырявая башка. — А почему на втором этаже тоже заколочены? Тишина. Потом Чо Мёнсок подошёл к их нарам. Лицо у него было странное — не злое, а какое-то... испуганное. — Там раньше девчонок держали, — тихо сказал он. — Ещё до нас. В те годы, когда этот дом только построили. Лет двадцать назад. — И что? — спросил Сокджин. — А то, — Чо Мёнсок понизил голос до шёпота. — Говорят, одну там убили. Заперли и забыли. Она три дня без еды, без воды... А когда открыли, она уже мёртвая была. Но глаза открытые. И смотрела. — Кто говорит? — усмехнулся Юнги. — Все говорят. И ещё говорят, что она до сих пор там. Ходит. Ночью. В белом. С нижних нар донеслось: — Мёнсок, заткнись, придурок! Напугаешь мелких, они ссаться под себя будут, нам тут вонять? Кто-то засмеялся, но смех был нервный. — Байки, — сказал Намджун. — Старые байки, чтоб новеньких пугать. — Думай как хочешь, — Чо Мёнсок отошёл. — Но я бы на вашем месте по ночам не высовывался. Чонгук, который лежал на втором ярусе, поджал ноги к груди. Ему было холодно, хотя в комнате было душно. — Спи, мелюзга, — раздалось сбоку. Он повернул голову. Рядом, на том же ярусе, лежал парень с добрыми, но уставшими глазами. На вид лет четырнадцать. — Чон Хосок, — представился он. — Меня за кражу. А ты? — Чонгук. Записки носил. — Красивое имя, — улыбнулся Хосок. — Не бойся. Мы теперь одна семья. Слышь, Намджун, мы теперь семья, да? Намджун не ответил. Он лежал на спине и смотрел в потолок, где плясали тени от коптилки. — Ты не слушай этого Мёнсока, — продолжил Хосок, обращаясь уже к Чонгуку. — Он любит страшилки рассказывать. Я тут уже третью ночь, и ничего такого не слышал. Только ветер в трубах воет. — Правда? — Чонгук почувствовал, как отпускает страх. — Ага. Спи спокойно. Где-то в коридоре заскрипели половицы. Като обходил владения. — Спать давайте, — скомандовал Намджун. Чимин уже засыпал, прижавшись к Юнги. Тот не прогонял его, только смотрел в потолок и о чём-то думал. Сокджин ворочался, никак не мог устроиться. Тэхен лежал на нижних нарах и смотрел в одну точку. Чонгук заметил, что губы его шевелятся — будто он шепчет молитву. Первая ночь Чонгук проснулся от холода. Одеяло сползло, и он потянулся, чтобы натянуть его обратно. И замер. Кто-то ходил по коридору. Шаги были лёгкие, быстрые — не тяжёлая поступь Като. Скорее, чьи-то босые ноги шлёпали по холодному полу. Чонгук прислушался. Шаги приблизились к их двери, замерли на секунду и пошли дальше. К лестнице на второй этаж. — Ты чего не спишь? — шепнул Хосок. — Там кто-то ходит, — так же тихо ответил Чонгук. — Ветер, — отмахнулся Хосок. — Старые дома всегда скрипят. Чонгук хотел возразить, что ветер так не ходит, но промолчал. Может, и правда ветер. Он повернулся на другой бок и попытался заснуть. Долго ворочался, но в конце концов сон снова сморил его. Утром, когда их подняли затемно, Чонгук решил спросить у остальных. — Слышал кто-нибудь ночью шаги? Юнги зевнул и покачал головой. — Я спал как убитый. — Я тоже ничего, — сказал Сокджин. — А я слышал, — подал голос Чимин. Он сидел на нарах, протирая глаза. — Думал, показалось. — Я слышал, — тихо сказал Тэхен. Они переглянулись. Намджун нахмурился. — Шаги — это не страшно, — сказал он. — В старых домах всегда что-то скрипит. Забудьте. День прошёл в работе. Мальчишек гоняли туда-сюда — таскать воду, колоть дрова, чистить картошку. Чимин еле тащился, всё время оглядывался на Юнги. Тот работал молча, не жалуясь, и Чимин старался держаться поближе. К вечеру все валились с ног. Снова каша, снова вода, снова тяжёлый запах в комнате. — Спать, — скомандовал Намджун, когда коптилку погасили. Вторая ночь Чонгук проснулся от того, что кто-то кричал. Это был не просто крик. Это был визг — дикий, нечеловеческий, полный такой боли и отчаяния, что у Чонгука кровь застыла в жилах. Он сел на нарах, судорожно хватая ртом воздух. Рядом подскочил Хосок — лицо белое, глаза выпучены. — Что это? — прошептал он. — Не знаю. Крик повторился. Теперь в нём слышались рыдания — будто кто-то оплакивал свою смерть снова и снова. В комнате никто не спал. Все сидели, вжавшись друг в друга, глядя в потолок. Оттуда, со второго этажа, доносился этот ужасный звук. Чимин сжался в комок, закрыв уши руками. Он мелко дрожал и что-то шептал — то ли молитву, то ли просто бессвязные слова. Юнги сидел рядом, стиснув зубы. Он смотрел на дверь, и Чонгук видел, как ходит желваками его скулы. Сокджин сидел на верхних нарах, обхватив себя руками. Лицо у него было серое, губы дрожали. — Господи, — прошептал он. — Господи, помилуй. — Это она, — выдохнул кто-то из старших. — Девушка в белом. Та, про которую Мёнсок рассказывал. — Заткнитесь! — рявкнул Намджун. Крик продолжался. Он то затихал, то нарастал с новой силой. Казалось, сам воздух в комнате вибрировал от этого звука. Тэхен сидел на нижних нарах, глядя в потолок. Губы его шевелились, но слов никто не слышал. — Ты чего там шепчешь? — спросил Юнги. Тэхен медленно перевёл на него взгляд. — Молюсь, — сказал он. — За упокой. — За кого? — За неё. Крик оборвался так же внезапно, как начался. Наступила тишина. Такая густая, что Чонгук слышал, как стучит кровь у него в висках. А потом — шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то спускался по лестнице. Топ. Топ. Топ. Шаги замерли прямо у их двери. В комнате никто не дышал. Чимин зажмурился и прижался к Юнги изо всех сил. Сокджин зачем-то прикрыл рот рукой, будто боялся, что закричит. Хосок сжался в комок, вцепившись в одеяло. Намджун спрыгнул с нар и встал у двери, сжав в руке ножку от табуретки. Минута. Две. Три. Тишина. Потом шаги пошли дальше — к выходу во двор. Когда всё стихло, Намджун медленно приоткрыл дверь и выглянул в коридор. — Никого, — выдохнул он. В комнате начали понемногу приходить в себя. Кто-то всхлипывал, кто-то шептал молитвы. Чимин поднял голову и посмотрел на Намджуна. — Что это было? — спросил он дрожащим голосом. Намджун закрыл дверь, привалился к ней спиной и медленно сполз на пол. — Не знаю, — сказал он. — Но я хочу узнать. Он обвёл взглядом семерых — Юнги, Сокджина, Хосока, Чимина, Тэхена, Чонгука. Тех, с кем успел сродниться за эти два дня. — Крики. Шаги. Девушка в белом, про которую все говорят. И дети, которые пропадают, — Намджун говорил тихо, но твёрдо. — Я не знаю, есть тут призрак или нет. Но что-то здесь происходит. И я хочу понять — что. Юнги кивнул. — Я с тобой. — И я, — сказал Сокджин, хотя голос его всё ещё дрожал. Хосок помялся, но тоже кивнул. Чимин посмотрел на Юнги, потом на Намджуна. — А можно я с вами? — спросил он тихо. — Я один боюсь. Юнги вздохнул, но кивнул. — Только не ной, — буркнул он. Чимин часто закивал. Тэхен поднялся с нар и подошёл к остальным. — Я пойду, — сказал он просто. Чонгук поёжился. Ему совсем не хотелось лезть в эту историю. Но оставаться одному, когда за дверью бродит неведомая тень, было ещё страшнее. — Я с вами, — сказал он. Намджун посмотрел на них — семеро. Разные, напуганные, но готовые. — Тогда с завтрашнего дня начинаем, — сказал он. — Смотрим, слушаем, запоминаем. Всё, что происходит по ночам. Кто куда ходит. Что говорит Като. Всё. За окном занимался рассвет. Серый, холодный, как вода в колодце. Чонгук посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. — А если это правда призрак? — спросил он тихо. Намджун посмотрел на заколоченные окна второго этажа. — Если призрак — значит, было за что, — ответил он. — А если нет — значит, кто-то живой хочет, чтобы мы думали, что это призрак. И это ещё хуже. Никто не ответил. Только где-то наверху, на втором этаже, тихо скрипнула половица. Будто кто-то невидимый услышал их разговор. Или ждал его.