Белая хризантема

Пятый день. Утро. Солнце ещё не взошло, а Като уже орал в коридоре, колотя дубинкой по стенам. Деревянные нары жалобно скрипели — дети сползали со своих мест, натягивали лохмотья, растирали замёрзшие руки. Чонгук протёр глаза и посмотрел в окно. За мутным стеклом — серый рассвет, мокрые ветки сосен, где-то далеко каркают вороны. — Подъём, падаль! — голос Като приближался. — Кто не выйдет через пять минут — пойдёт в карцер! В комнате началась толкотня. Старшие пихали младших, младшие путались под ногами. Намджун спрыгнул с верхних нар, потёр ушибленный бок. Синяк от дубинки Като всё ещё ныл. — Живее, — бросил он своим. Юнги спускался медленно, осторожно. Он вообще всё делал осторожно — двигался, смотрел, слушал. Чимин тёрся рядом, как привязанный. — Ты чего как хвост? — беззлобно спросил Юнги. — А вдруг потеряюсь? — Чимин поднял на него большие глаза. — Куда ты тут потеряешься? — хмыкнул Сокджин, поправляя воротник. Даже в обносках он умудрялся выглядеть аккуратно. — Кругом забор, японцы и лес. Красота. — Кончай, — оборвал Намджун. — Выходим. Во дворе уже стояли длинные деревянные столы. Вернее, это столы назывались — так, сбитые кое-как доски на козлах. Каждый получал миску жидкой каши и кружку тёплой воды. Каша была серая, размазня, с комками и редкими зёрнами. Хлеба не давали. Совсем. Чимин уставился в свою миску и почувствовал, как желудок сжимается от голода. — Жри давай, — сказал Юнги, садясь рядом. — Завтра ещё меньше будет. — Это как? — А так. Чем дольше сидишь, тем меньше кормят. Чтобы сил не было бунтовать. Чимин попробовал кашу. На вкус она была как тёплая вода с землёй. Но он заставил себя есть. Юнги рядом жевал молча, поглядывая по сторонам. Тэхен сидел напротив и смотрел куда-то в одну точку. Он почти не прикасался к еде. — Ешь, — толкнул его Хосок. — А то с голоду ноги протянешь. — Не хочется, — тихо ответил Тэхен. — А надо, — Хосок пододвинул к нему миску. — Мы тут все теперь одна семья. Если один сдохнет, остальным легче не станет. Тэхен посмотрел на него, потом взял ложку. Чонгук жевал и думал о том, что вчера вечером мать снилась. Она улыбалась и гладила его по голове. А потом он проснулся от крика. — Где Сокджин? — спросил Намджун, оглядываясь. — Вон, — кивнул Юнги. Сокджин стоял в очереди за добавкой. Вернее, пытался. Старший парень, здоровый, с нашивкой, отодвинул его плечом. — Тебе и первой хватит, красавчик. Сокджин вспыхнул, но сдержался. Отошёл, сел на место. — Ну чего ты как маленький? — усмехнулся Хосок. — Хочешь добавки — надо локтями работать. — Я не умею локтями, — буркнул Сокджин. — Меня дома по-другому учили. — Дома кончилось, — жёстко сказал Намджун. — Забудь, чему тебя учили. Здесь свои законы. Сокджин промолчал, только ложку сжал так, что пальцы побелели. После завтрака — построение. Като ходил вдоль шеренги, тыкал дубинкой в тех, кто ему не нравился, выкрикивал имена. — Ты! — он ткнул в Хосока. — На кухню. Картошку чистить. — Ты! — ткнул в Сокджина. — Дрова колоть. — Ты! — ткнул в Намджуна. — Вода таскать. Потом Като остановился напротив Чимина. Чимин замер. Сердце ухнуло куда-то вниз. Като смотрел на него долго. Очень долго. Потом усмехнулся и сказал что-то переводчику по-японски. Переводчик закивал, заулыбался. — Ты, — переводчик ткнул пальцем в Чимина. — В прачечную. С девчонками. Чимин не понял сначала. А когда понял — кровь бросилась в лицо. — Я... с девчонками? — переспросил он. — Быстро! — рявкнул Като. — Не нравится? Хочешь дрова таскать? Чимин затравленно оглянулся на Юнги. Тот стоял с каменным лицом, только желваки ходили. — Иди, — одними губами сказал Юнги. — Иди, я потом найду. Чимина повели. Он шёл и чувствовал, как горят уши. Сзади кто-то из старших парней засмеялся: «Смотрите, девку к бабам отправили!» Юнги резко обернулся. Взгляд у него был такой, что смех сразу стих. — Рот закрой, — тихо сказал Юнги. — А то сам в прачечную пойдёшь, но уже без зубов. Парень хотел огрызнуться, но посмотрел на Юнги и почему-то промолчал. Это был сарай в дальнем углу двора. Внутри — чаны с горячей водой, пар, мыльная вонь. Девчонки, мокрые, красные от пара, стирали бельё — японское, грубое, солдатское. Чимина поставили к корыту. Рядом с ним оказалась девочка лет одиннадцати — тонкая, бледная, с огромными испуганными глазами. Она стирала и мелко дрожала. — Привет, — тихо сказал Чимин. — Я Чимин. Девочка покосилась на него и ничего не ответила. С другой стороны корыта работала старшая, лет тринадцати, с твёрдым взглядом. — Не тронь её, — сказала она. — Она новая. Третьего дня привезли. Ещё не разговаривает. — Я ничего, — Чимин принялся за стирку. Вода была горячая, руки сразу покраснели. — Я просто поздоровался. — Здесь не здороваются, — буркнула старшая. — Здесь выживают. Чимин стирал и думал о Юнги. О том, как тот вчера незаметно сунул ему кусок хлеба, когда никто не видел. О том, как утром, когда они строились, Юнги встал так, чтобы заслонить его от ветра. Никто никогда не заслонял Чимина от ветра. Час прошёл в тяжёлой работе. Руки болели, спина ныла. Девчонки работали молча, только пар от дыхания поднимался над корытами. А потом в прачечную вошёл японец. Чимин не знал его имени. Невысокий, коренастый, с кривыми зубами и маленькими злыми глазами. Он был в военной форме, без винтовки, но с ножом на поясе. Девчонки замерли. Японец прошёлся вдоль корыт, разглядывая их. Старшая опустила голову и стирала, стирала, не поднимая глаз. Он остановился напротив той самой маленькой, бледной. Что-то сказал по-японски. Девочка не ответила — может, не поняла, может, от страха. Японец схватил её за волосы и потащил. Девочка закричала — тонко, по-щенячьи. Но тут же замолчала, потому что японец вытащил нож и приставил к её горлу. — Молчать, — сказал он по-корейски, с жутким акцентом. — Молчать, или... — он провёл лезвием по шее. Чимин застыл. Он видел, как девочку тащат в угол сарая, за ширму из старых простыней. Видел, как японец толкнул её на пол. Слышал, как она всхлипнула — и замолчала. А потом он услышал звуки, от которых внутри всё перевернулось. Чимин не знал японского. Но он понял, что там происходит. Понял по тону голоса, по грубым смешкам, по тихому, сдавленному плачу, который доносился из-за ширмы. Он стоял у корыта и смотрел на свои руки. Они дрожали. Старшая девочка рядом с ним не поднимала головы. Она стирала, стирала, стирала, и по щекам у неё текли слёзы. — Не смотри, — прошептала она. — Не смотри, а то тебя тоже... Чимин не знал, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. Потом японец вышел из-за ширмы, поправляя штаны. Он посмотрел на остальных, ухмыльнулся и ушёл. Чимин подбежал к ширме. Девочка сидела на полу, прижимая колени к груди. Глаза у неё были пустые. Она смотрела сквозь него. — Эй, — позвал Чимин. — Эй... Она не ответила. Подошла старшая, накинула на девочку рваное одеяло. — Не трогай, — сказала она Чимину. — Не трогай, ей сейчас хуже всего. — Надо... надо что-то сделать, — Чимин чувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Сделать? — старшая горько усмехнулась. — Что ты сделаешь? Ты сам тут никто. Иди стирай. Чимин не помнил, как доработал до вечера. Руки двигались сами. В голове было пусто и звенело. Когда их отпустили, он нашёл Юнги. Тот сидел у стены, грелся на последнем солнце. Увидел Чимина — и лицо его изменилось. — Ты чего? — Юнги встал. — Ты белый как мел. Чимин подошёл, сел рядом. Долго молчал. — Я видел, — наконец сказал он. — Там... в прачечной... Японец... Он не мог говорить. Слова застревали в горле. Юнги ждал. — Девочку... маленькую... с ножом... — Чимин закрыл лицо руками. — Он заставил её... Я не знаю, как это называется... Он ножом угрожал... А она плакала... Юнги слушал. Лицо у него стало каменным. — Сколько ей? — спросил он. — Не знаю... Лет двенадцать... Меньше чем мне... Юнги молчал долго. Потом положил руку Чимину на плечо. — Слушай меня, — сказал он тихо. — Ты ничего не видел. Понял? Ничего. — Но... — Ничего, — повторил Юнги. — Если ты кому-то расскажешь — тебя убьют. Не японец, так свои же, чтобы японец не пришёл за всеми. Здесь так работает. Чимин поднял на него глаза, полные слёз. — А она? Юнги отвернулся. — Она уже не жилец, — тихо сказал он. — Таких... таких не оставляют. — Это несправедливо! — выкрикнул Чимин. — Почему?! Почему они могут так?! Юнги резко развернул его к себе. — Потому что они японцы, а мы корейцы, — сказал он жёстко. — Потому что у них винтовки, а у нас руки. Потому что они здесь хозяева, а мы — скот. Запомни это. И никогда не забывай. Чимин смотрел на него и дрожал. Юнги вздохнул, полез куда-то за пазуху. Вытащил маленький кусочек — шоколадки. Завёрнутый в грязную тряпицу. — На, — сунул Чимину. — Ешь. — Откуда? — Чимин уставился на шоколад, как на чудо. — На кухне стащил, пока никто не видел. Японцы для себя держат. Ешь, легче станет. Чимин взял шоколад, положил в рот. Сладкий вкус разлился по языку. На глазах снова выступили слёзы — но уже не от страха, а от чего-то другого. — Спасибо, — прошептал он. — Жуй давай, — Юнги отвернулся, будто ему было неловко. — И запомни: я тебя в обиду не дам. Пока я рядом — никто тебя не тронет. Чимин кивнул и прижался к его плечу. Юнги не отодвинулся. Вечером снова была каша. Такая же жидкая, серая, безвкусная. Но сегодня к ней дали по крохотному кусочку чёрствого хлеба. Для многих это было событие. Семеро собрались в своём углу, подальше от чужих ушей. Пристроились у стены, на старых ящиках. Хосок размахивал руками, чуть не опрокинув миску Сокджина. — Вы бы видели этого повара! — тараторил он. — Кореец, а хуже японца! Я картошку чистил, ну, думаю, может, хоть очистки перепадёт. А он как заорёт: «А ну положь, это свиньям!» А я ему: «Так я и есть свинья, дяденька, три дня не жрамши». Думал, удар его хватит! Сокджин фыркнул, прикрывая рот рукой, чтобы каша не вылетела. — И что он? — А что он? Замахнулся поварёшкой, я и убежал, — Хосок довольно улыбнулся. — Зато настроение поднял. Себе хотя бы. — Тебе лишь бы ржать, — покачал головой Намджун, но в уголках губ у него тоже дрогнуло. — А что делать? — Хосок пожал плечами. — Если не ржать, тут только и остаётся, что в петлю лезть. А я ещё пожить хочу. Сокджин вздохнул и потёр затёкшую спину. — Легко тебе говорить, ты картошку чистил. А я дрова таскал целый день. У меня руки сейчас как чужие. Представляете, этот придурок Чо Мёнсок подошёл и говорит: «Эй, красавчик, кинь мне пару поленьев». А я ему: «Сам кинь». Он чуть не взбесился! — И чем кончилось? — спросил Чонгук, с интересом слушая. — Да ничем. Юнги мимо проходил, посмотрел на него так... ну вы знаете этот взгляд. Мёнсок сразу вспомнил, что ему в другой угол надо, срочно. Все посмотрели на Юнги. Тот сидел молча, жевал свой хлеб маленькими кусочками, растягивая удовольствие. — Чего? — буркнул он, заметив взгляды. — Ничего, — улыбнулся Хосок. — Ты у нас главный пугало. Без тебя мы бы пропали. — Сам ты пугало, — беззлобно огрызнулся Юнги. Намджун доедал кашу и поглядывал на Тэхена. Тот снова застыл, уставившись куда-то в темноту. — Тэхен, — позвал Намджун. — Ты сегодня где был? Тэхен моргнул, будто просыпаясь. — В сарае. Сено перебирал. Старое убирали, новое носили. — И как? — Нормально. Только там мышь была. Большая. Я её не тронул, и она меня не тронула. Чимин поёжился. — Мыши — это ничего. Я сегодня в прачечной... — начал он и осекся. Все посмотрели на него. Чимин побледнел, закусил губу. Юнги легонько толкнул его локтем. — Воду носил? — спросил он спокойно, будто ничего не случилось. — А?.. Да, воду... — Чимин понял, закивал. — Воду носил. Тяжело. Ведра большие. — Я завтра попрошусь на кухню, — сменил тему Хосок. — Там тепло, и иногда что-то перепадает. Главное — повару на глаза не попадаться. — А мне бы на склад, — мечтательно сказал Чонгук. — Там тихо, никто не трогает. Я сегодня коробки перекладывал, так японец один зашёл, даже не заметил меня. — Везучий ты, — вздохнул Сокджин. — А меня каждый замечает. Стоит мимо пройти — все смотрят. Как будто я не человек, а диковинка. — Потому что красивый, — хмыкнул Хосок. — Иди сюда, я тебя поцелую, чтобы легче было. — Отвали, — Сокджин отодвинулся, но уже улыбался. Впервые за день они улыбались. Ненадолго, но тепло разлилось в груди. Намджун посмотрел на них и подумал, что ради таких моментов и стоит выживать. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Завтра рано вставать. По нарам. Они разошлись, но недалеко. Держались вместе, своей кучкой. Чимин снова прилепился к Юнги, тот не прогонял. — Спи, — сказал Юнги, когда они устроились на нарах. — Завтра новый день. — А вдруг завтра хуже будет? — прошептал Чимин. — Может и хуже, — Юнги поправил на нём одеяло. — Но мы справимся. Чимин закрыл глаза. Рука Юнги лежала у него на плече, и это было главным. Чимин долго не мог уснуть. Ворочался, прижимался к Юнги, слушал его дыхание. Дышал тот ровно, спокойно — то ли спал, то ли делал вид. Чонгук посапывал на втором ярусе. Хосок во сне улыбался — наверное, танцы снились. Сокджин ворочался, вздыхал. Тэхен лежал на нижних нарах с открытыми глазами, смотрел в потолок. А потом Чимин провалился в сон. Юнги проснулся сам. Будить его не пришлось — он вообще спал чутко, как зверь. В комнате было темно. Только слабый лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях. Он прислушался. Где-то далеко, наверху, тихо скрипнула половица. Юнги осторожно убрал руку, которой обнимал Чимина. Тот что-то пробормотал во сне, перевернулся на другой бок. Юнги замер. Подождал. Чимин задышал ровно. Тогда Юнги бесшумно поднялся, перешагнул через спящие тела и тронул Намджуна за плечо. Намджун открыл глаза мгновенно. В темноте блеснули белки. Юнги приложил палец к губам и кивнул на дверь. Намджун понял. Поднялся так же бесшумно, сунул за пазуху ту самую ножку от табуретки. Они выскользнули в коридор. Коридор был тёмный — только слабый свет из-под двери кабинета. Они подкрались почти вплотную. Дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Юнги прижался глазом к щели. Внутри — Като, двое солдат в форме и третий, в штатском, с холодными глазами. А в углу, на полу — девочка. Маленькая, лет двенадцати. Руки связаны за спиной, рот заткнут тряпкой. Она смотрела перед собой пустыми глазами и не двигалась. Намджун заглянул через плечо Юнги и побледнел. Солдаты говорили по-японски, быстро, не стесняясь. Юнги слушал, и внутри у него всё холодело. Он переводил шёпотом для Намджуна: — Говорят... эта уже готова... отправляют сегодня... в лес, к хижине... там заберут... потом тело в реку... чтобы следов не было... Като говорит, детей никто не ищет... они как бездомные собаки... Намджун сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Суки, — выдохнул он. Юнги прижал палец к губам. В кабинете зашевелились. Солдаты поднялись, Като открыл шкаф, достал какую-то бумагу. — Выезжаем через час, — перевёл Юнги. — Подготовьте грузовик. Юнги кивнул Намджуну — пора уходить. Они осторожно отступили от двери. И тут сзади раздались шаги. Они резко обернулись. Никого. Коридор был пуст. Только тени от лунного света падали на стены. — Ты слышал? — прошептал Намджун. — Да. И не только шаги. Кто-то шептал. — Что? — Не разобрал. Но голос был... не наш. Женский. Они переглянулись. По спине пробежал холодок. — Уходим, — сказал Юнги. — Быстро. Они метнулись обратно в комнату, бесшумно скользя вдоль стен. Никто их не заметил. Когда дверь за ними закрылась, оба прислонились к стене, пытаясь отдышаться. В темноте кто-то пошевелился. — Ты где был? — шёпотом спросил Чимин. Юнги вздрогнул. Чимин сидел на нарах и смотрел на него. — Спи, — так же шёпотом ответил Юнги. — Завтра расскажу. — Ты обещал, что не пойдёшь без меня, — в голосе Чимина дрожали слёзы. — Ты обещал, что защитишь. А сам ушёл. Юнги подошёл, сел рядом. — Я и защищаю, — сказал он тихо. — Поэтому и не взял. Там опасно. — А тебе не опасно? — Мне — можно. Я старше. Чимин шмыгнул носом и прижался к нему. — Не уходи больше без меня, — попросил он. — Я боюсь, когда тебя нет. Юнги вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Спи. Чимин закрыл глаза. Рука Юнги лежала у него на плече, тяжёлая и тёплая. Намджун забрался на свои нары, но не ложился. Смотрел в потолок, сжимая и разжимая кулаки. Тэхен на нижних нарах не спал. Он повернул голову и посмотрел на дверь. — Она была там, — прошептал он. Намджун посмотрел на него. — Кто? — Девушка в белом. Она смотрела. Никто не ответил. Под утро, когда небо только начинало светлеть, они услышали шаги во дворе. Грузовик завёлся, заурчал мотором и уехал в сторону леса. Чимин зажмурился и прижался к Юнги. Юнги обнял его и ничего не сказал. Когда их подняли на завтрак, девочки из прачечной уже были во дворе. Чимин искал глазами ту, маленькую. Не нашёл. Старшая девочка, что была вчера рядом, перехватила его взгляд и едва заметно покачала головой. Чимин сел за стол, уставился в миску с кашей. Рядом сел Юнги. — Ешь, — сказал он. — Не хочется. — Надо, — Юнги пододвинул к нему свою краюху хлеба — маленькую, чёрствую, но хлеб. — Держи. Чимин посмотрел на хлеб, потом на Юнги. — Почему ты... — начал он. — Почему ты со мной возишься? Я же никто. Я боюсь всего. Я только ною и мешаюсь под ногами. Юнги долго молчал. Потом ответил: — Потому что если мы не будем друг за друга держаться — нас сожрут. По одному. Ты, я, Намджун, все. А вместе — мы сила. — Какая из нас сила? — горько усмехнулся Чимин. — Пока никакая, — Юнги посмотрел ему в глаза. — Но будет. Если выживем. Чимин кивнул и начал есть. Хлеб был чёрствый, почти каменный. Но Чимину он показался самым вкусным в жизни. Намджун смотрел на них издалека и думал о том, что вчерашняя ночь что-то изменила. Они стали ближе. Страшнее. Злее. И может быть, это единственное, что поможет им выжить. А где-то на втором этаже, в заколоченной комнате, тихо скрипнула половица. Будто кто-то невидимый одобрительно кивнул.