Удушающая любовь

Прошло еще два года. Юнги исполнилось семь, он пошел в школу, стал еще самостоятельнее и упрямее. Хосок продолжал свою бесконечную работу — быть терпеливым якорем для своего вечно штормящего мужа. А Сокджин... Сокджин просто научился лучше прятать свою тревогу. Но она никуда не делась. Она жила под ребрами, просыпалась вместе с ним в шесть утра и засыпала далеко за полночь, когда все домашние дела были переделаны, а квартира вылизана до стерильности. Она диктовала ему расписание, шептала на ухо миллионы "а вдруг" и заставляла сердце биться чаще каждый раз, когда Юнги задерживался в школе на лишние пять минут. Хосок видел это. Видел, как муж улыбается, когда Юнги рассказывает про школьные дела, но глаза при этом сканируют ребенка на предмет синяков, бледности, грустного настроения. Видел, как Сокджин каждое утро проверяет рюкзак сына — хотя Юнги давно собирает его сам. Видел, как он стоит у окна, когда Юнги гуляет во дворе, и считает минуты. — Джин-а, — однажды вечером начал Хосок осторожно, когда они остались вдвоем на кухне. — Ты замечаешь, что делаешь это чаще? — Что именно? — Сокджин нарезал морковь для супа ровными, идеальными кружочками. — Контролируешь. Каждый шаг. Каждое движение. Ты не даешь ему дышать. Нож замер на секунду, потом продолжил свое монотонное движение. — Я даю ему все, что нужно. Он сыт, одет, здоров, делает уроки... — Он задыхается, Джин-а. Сокджин резко обернулся. В его глазах мелькнула знакомая Хосоку вспышка — смесь гнева, страха и боли. — Он жив, Хосок. Он жив, здоров и в безопасности. Это важнее всего. А если для этого ему приходится терпеть мой контроль — пусть терпит. Я терпел и не такое в его возрасте. — Именно! — Хосок встал и подошел ближе, но держал дистанцию, не нарушая личное пространство мужа. — Именно поэтому ты так делаешь. Потому что ты не терпел ничего хорошего. Ты не знаешь, каково это — быть ребенком, которому позволяют быть ребенком. Ты всегда был взрослым. И теперь ты не позволяешь ему быть ребенком. — Я не позволю ему пройти через то, через что прошел я! — голос Сокджина сорвался на крик. — Ты не понимаешь! Ты не видел, как я в шесть лет разогревал себе еду, потому что родители были в отключке! Ты не видел, как я в семь лет врал учителям, что мама заболела, потому что стыдно было сказать правду! Ты не ночевал один в холодной квартире, слушая, как за стеной ссорятся пьяные соседи! Хосок стоял, слушая этот крик, и чувствовал, как сердце разрывается на части. Он подошел и обнял Сокджина, несмотря на сопротивление. — Я знаю, — тихо сказал он в макушку. — Я все знаю, любимый. И я не виню тебя. Я просто хочу, чтобы ты увидел: Юнги — это не ты. У него есть мы. У него есть дом, где его любят. Ему не нужно выживать. Ему нужно жить. Сокджин всхлипнул, утыкаясь в плечо мужа. Он ненавидел себя за эти слезы. За эту слабость. За то, что не может быть нормальным. — Я стараюсь, — прошептал он. — Я правда стараюсь. Но когда его нет рядом... я не могу дышать. Я представляю самое страшное. Снова и снова. — Я знаю. Я вижу. — Мне кажется, что если я ослаблю контроль хоть на секунду, мир рухнет. Все, что я строил, все, чего добился — рассыплется в пыль. И Юнги пострадает. Как я когда-то. Хосок молча гладил его по спине, давая выплеснуть все, что накопилось. Он знал, что словами здесь не помочь. Травма Сокджина сидела слишком глубоко, въелась в кости, стала частью личности. В этот момент в дверях кухни появился Юнги. Семилетний омежка смотрел на плачущего отца большими серьезными глазами. — Папа? — тихо спросил он. — Тебе больно? Сокджин вздрогнул и быстро вытер лицо, пытаясь изобразить улыбку. — Нет, малыш, все хорошо. Просто... просто репчатый лук попался. Юнги посмотрел на разделочную доску. Там лежала морковь. Он ничего не сказал, просто подошел, забрался к отцу на колени и обнял его за шею. — Ты не плачь, — серьезно сказал он. — Я здесь. Я тебя люблю. Сокджин замер, а потом прижал сына к себе так крепко, будто боялся, что его заберут. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — Больше всего на свете. Хосок смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри все переворачивается. Юнги, такой маленький, но уже понимающий, уже утешающий. Он перенимал эту роль — заботливого, чувствительного омегу, который чувствует чужую боль. Такого же, каким был Сокджин в детстве. Это пугало больше всего. На следующий день Хосок остался с Юнги вдвоем. Сокджин уехал по делам — редкий случай, когда он согласился оставить сына на мужа больше чем на час. — Папа Хосок, — спросил Юнги, когда они собирали конструктор на полу в его комнате. — А почему папа Джин всегда волнуется? Хосок замер с деталью в руках. — Что ты имеешь в виду? — Ну, — Юнги задумчиво нахмурил бровки, — он всегда спрашивает, поел ли я, не замерз ли, не упал ли. Он проверяет мой рюкзак по сто раз. Он звонит учительнице, если я чихну. Он... — мальчик замолчал, подбирая слова. — Он будто боится, что я исчезну. Хосок выдохнул. Семилетний ребенок описывал поведение взрослого с пугающей точностью. — Понимаешь, — осторожно начал Хосок, — когда твой папа Джин был маленьким, у него были... сложные времена. Его родители не могли о нем заботиться. Ему приходилось самому о себе заботиться. И с тех пор он боится, что с теми, кого он любит, случится что-то плохое. Поэтому он так старается всех уберечь. — Даже меня? — Особенно тебя. Потому что ты самое дорогое, что у него есть. Юнги задумался, глядя на разноцветные детали конструктора. — А это пройдет? — спросил он наконец. Хосок вздохнул. — Я не знаю, малыш. Мы очень стараемся. Но некоторые вещи не проходят. Мы просто учимся с ними жить. — Как когда у меня болит живот, если я ем много сладкого, но я все равно иногда ем? — Примерно, — улыбнулся Хосок. — Только у папы Джина живот болит от страха. И ему нужно, чтобы мы были рядом и помогали ему не есть слишком много этого страха. Юнги кивнул, переваривая информацию. А потом выдал: — Тогда я буду рядом. И ты рядом. Мы справимся. Ведь мы семья. Хосок притянул сына к себе и поцеловал в макушку. — Именно. Мы семья. Вечером, когда Сокджин вернулся домой, его встретил не просто ужин и улыбки. Его встретил Юнги, который вручил ему собственноручно нарисованную открытку. На ней были нарисованы три фигурки — высокая, средняя и маленькая — держащиеся за руки. Сверху корявым детским почерком было выведено: "Папе Джину. Я тибя люблю. И никуда не денусь. Твой Юнги". Сокджин прочитал это раз, второй, третий. Комок встал в горле. — Это ты ему сказал? — тихо спросил он у Хосока. — Нет. Это он сам. Он у нас умный. Сокджин присел перед сыном на корточки. — Спасибо, малыш. Это самый лучший подарок. — Папа, — Юнги серьезно посмотрел на него. — Ты можешь волноваться. Можно. Но знай, что я правда никуда не денусь. Я буду приходить домой. Буду есть суп. Буду надевать шапку. Даже если она колючая. Сокджин рассмеялся сквозь слезы. — Она не колючая, она теплая. — Для тебя теплая. А для меня колючая. Но я буду надевать. Ради тебя. Это был момент чистого, детского принятия. Юнги не говорил отцу "перестань волноваться". Он говорил "волнуйся, но знай, что я здесь и люблю тебя". И это было важнее всех попыток "исправиться". Ночью, когда Юнги уснул, Сокджин и Хосок лежали в темноте, глядя в потолок. — Я никогда не перестану, да? — спросил Сокджин тихо. — Наверное, нет, — так же тихо ответил Хосок. — Ты устал от меня? — Никогда. Иногда злюсь. Иногда расстраиваюсь. Но устать от тебя — никогда. — А Юнги? Он не вырастет с мыслью, что у него был ненормальный отец? — Он вырастет с мыслью, что у него был отец, который любил его так сильно, что готов был горы свернуть, лишь бы с ним ничего не случилось. Это не ненормально. Это просто твоя форма любви. Немного тяжелая, иногда душная, но искренняя. Сокджин повернулся на бок и посмотрел на мужа. В темноте блестели его глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Спасибо, что терпишь. — Я не терплю. Я люблю. Это разные вещи. Они уснули, переплетясь пальцами, как делали это каждую ночь на протяжении почти десяти лет. А в соседней комнате спал их сын, которому однажды предстояло понять, что любовь бывает разной. Иногда она душит. Иногда давит. Иногда заставляет надевать колючую шапку в теплую погоду. Но настоящая любовь — та, которая остается. Даже когда тебе душно. Даже когда хочется убежать. Даже когда кажется, что проще сдаться. Они остались. Все трое. И это было важнее всего.