Удушающая любовь

Юнги исполнилось одиннадцать. Он уже не был тем пухлощеким малышом, который утешал плачущего отца на кухне. Из него потихоньку начинал формироваться подросток — чуть угловатый, с вечно растрёпанными волосами и острым языком, который он, к счастью, пока применял только в спорах с папой Хосоком о том, можно ли считать компьютерные игры полезным досугом. Но в одном Юнги не изменился — он всё так же любил своего старшего папу. И всё так же чувствовал эту любовь каждой клеточкой, даже когда та душила. Сокджин к своим сорока двум годам не изменился тоже. Разве что морщинок прибавилось вокруг глаз — от вечного напряжения и бессонных ночей, когда Юнги задерживался у друзей на лишние пятнадцать минут. Его гиперопека не просто не ослабла — она трансформировалась, подстраиваясь под новые вызовы. Раньше он боялся, что Юнги упадёт с горки. Теперь он боялся, что Юнги обидят в школе, что он попадёт в плохую компанию, что ему разобьют сердце, что он начнёт курить, что интернет сожрёт его мозг, что мир сожрёт его целиком. — Юнги, кто тебе пишет в час ночи? — голос Сокджина из коридора заставил одиннадцатилетнего омегу вздрогнуть и быстро спрятать телефон под подушку. — Никто, пап. Спокойной ночи. Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась голова Сокджина. Он уже был в пижаме, но спать явно не собирался. — Я слышал уведомление. — Это игра. Обновление скачалось. — Покажи. — Пап! — Юнги, покажи телефон, или завтра без планшета. Тяжёлый вздох, закатывание глаз, драматичное вытаскивание телефона из-под подушки. Юнги протянул его отцу с видом мученика. Сокджин пролистал уведомления. Действительно, игра. И пара сообщений в школьном чате. И одно от одноклассницы Сомми с вопросом по домашке. Всё чисто. — Почему сразу не сказал? — спросил он мягче, возвращая телефон. — Потому что ты всё равно бы не поверил и проверил, — буркнул Юнги, натягивая одеяло до подбородка. — Ты всегда проверяешь. Сокджин замер у двери. — Я просто забочусь о тебе. — Я знаю, пап. Ты всегда заботишься. Спокойной ночи. Это было мягкое "отвали", замаскированное под вежливость. Сокджин прекрасно это понимал. Он вышел, прикрыл дверь и прислонился к стене в коридоре, закрыв глаза. Из спальни вышел Хосок. — Опять? — Опять. — Что на этот раз? — Сообщение от Сомми. По домашке. — И ты разбудил его из-за Сомми? — Я не будил, он не спал. У него телефон пиликал в час ночи. Хосок подошёл и обнял мужа за талию, притягивая к себе. — Джин-а. Ему одиннадцать. У него начинается жизнь. Друзья, секреты, первая влюблённость. Ты не можешь контролировать каждый его шаг. — Могу, — упрямо сказал Сокджин в плечо мужа. — И буду. — Он возненавидит тебя. — Пусть. Главное, чтобы был жив и здоров. Хосок вздохнул. Этот спор повторялся с завидной регулярностью последние лет шесть, и каждый раз упирался в одну и ту же стену. Сокджин не мог иначе. Это было не упрямство — это была программа выживания, зашитая так глубоко, что вытравить её не могли ни годы терапии, ни любовь, ни уговоры. На следующий день случилось то, чего Сокджин боялся больше всего. Юнги должен был вернуться из школы в четыре. В четыре пятнадцать его не было. В четыре тридцать Сокджин уже стоял у окна, вцепившись в подоконник так, что костяшки побелели. В четыре сорок пять он набрал классную руководительницу. — Алло, Кан Сонсенним, извините за беспокойство, это отец Мин Юнги. Скажите, во сколько закончились уроки? В четыре? А вы не знаете, он нигде не задерживался? Домой не пришёл ещё. — Мин-ши, — голос учительницы был усталым, — я уже не отвечаю за детей после уроков. Возможно, он пошёл к друзьям. Попробуйте позвонить ему. — Он не берёт трубку! — в голосе Сокджина прорезались панические нотки. В пять часов Сокджин уже стоял на пороге полицейского участка. Хосок примчался туда же, вырвавшись с работы. — Джин-а, подожди, ещё рано подавать в розыск, может, он просто... — Он никогда не опаздывал больше чем на пятнадцать минут! Никогда! Он всегда предупреждает! Что-то случилось, я знаю! В участке на них смотрели с сочувствием и лёгким раздражением. Дежурный устало объяснял, что надо подождать хотя бы сутки. Сокджин был на грани истерики. Хосок держал его за руку, пытаясь сохранять спокойствие, хотя внутри у самого всё холодело. В пять тридцать пять дверь участка открылась, и вошёл Юнги. Живой. Целый. С виноватым видом и букетом полевых ромашек в руках. — Пап... — начал он и осекся, увидев лицо Сокджина. Сокджин смотрел на него так, будто сын воскрес из мёртвых. А потом рванул к нему, схватил за плечи и начал трясти. — Ты где был?! Ты что творишь?! Я полчаса тебе звонил! Я с ума сошёл! Я в полицию пришёл! Ты понимаешь, что я тут пережил?! Юнги съёжился под этим шквалом. Ромашки упали на пол. — Пап, прости, я просто... — Просто?! Просто он просто! Ты не имеешь права так делать! Ты не имеешь права исчезать! Ты не знаешь, что бывает с детьми, которые пропадают! Ты не представляешь, какой мир вокруг! — Хватит! — голос Хосока перекрыл истерику мужа. Он подошёл и аккуратно, но твёрдо отстранил Сокджина от сына. — Дыши. С ним всё хорошо. Сядь и дыши. Полицейские наблюдали за этой сценой с нескрываемым интересом. Хосок извинился перед ними, забрал сына и мужа и вывел на улицу. На скамейке у участка Юнги наконец смог объяснить. — Я хотел сделать папе приятно, — тихо сказал он, глядя в землю. — Ты всё время волнуешься, всё время боишься. Я думал, если принести цветы, как в тех дурацких дорамах, которые ты смотришь, ты обрадуешься и поймёшь, что я тебя люблю. Я пошёл в поле за городом, там ромашки растут. Телефон разрядился, пока я их собирал. Я не думал, что так долго. Прости. Тишина повисла над скамейкой. Сокджин смотрел на сына и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его одиннадцатилетний ребёнок пошёл в поле за городом — один, без спроса, через оживлённые трассы — чтобы сорвать цветы для него. Для своего вечно паникующего отца. — Ты... ты мог попасть под машину, — выдохнул Сокджин севшим голосом. — Тебя могли украсть. Ты мог заблудиться. Ты мог... — Но не попал же, — тихо сказал Юнги. — Я живой. Я здесь. И я принёс тебе цветы. А ты даже не посмотрел на них. Сокджин перевёл взгляд на ромашки, валяющиеся на асфальте. Он растоптал их, когда кинулся к сыну. — Я... — голос его дрогнул. — Прости. Я не хотел... Он закрыл лицо руками и беззвучно заплакал. Впервые за много лет — при сыне, при людях, не скрываясь. Юнги смотрел на него и не знал, что делать. Он привык, что папа Джин плачет иногда, но всегда тайком, в ванной или на кухне поздно ночью. Чтобы никто не видел. Чтобы не беспокоить. Хосок присел рядом с Сокджином, обнял его за плечи, а второй рукой притянул Юнги ближе. — Мы все живы, — сказал он тихо. — Мы все любим друг друга. И мы всё решим. Вместе. Юнги забрался на скамейку с другой стороны и тоже обнял отца, прижимаясь к его мокрой щеке. — Прости, пап. Я больше не буду пропадать. Обещаю. — А я постараюсь меньше психовать, — прошептал Сокджин сквозь слёзы. — Постараюсь. — Ты не постараешься, — вздохнул Юнги с недетской мудростью. — Ты не можешь. Но я теперь буду телефон заряжать. И писать, где я. Даже если просто за хлебом. Сокджин всхлипнул, но в этом всхлипе послышался смешок. — Откуда ты такой умный взялся? — В тебя, наверное. Ты же умный. Просто боишься слишком сильно. Домой они вернулись уже затемно. Поужинали в тишине, каждый переваривая события дня. А ночью Сокджин долго сидел на кухне, глядя на три уцелевшие ромашки, которые Юнги всё-таки донёс до дома и поставил в стакан. Хосок подошёл бесшумно, налил себе чаю и сел напротив. — О чём думаешь? — О том, что я сломался, — тихо ответил Сокджин. — Во мне что-то сломалось в детстве, и теперь я ломаю своего сына. — Ты не ломаешь. Ты любишь. Слишком громко, слишком страшно, слишком сильно. Но это всё ещё любовь. — Этого недостаточно. — Этого более чем достаточно. Просто... может, пора разрешить ему любить тебя в ответ? По-своему? Без твоего контроля? Сокджин посмотрел на цветы в стакане. Кривые, разного размера, с чуть подвявшими лепестками. Самые красивые ромашки в его жизни. — Наверное, пора, — выдохнул он. — Хотя бы попробовать. На следующий день он купил рамку и поставил туда засушенный цветок из того букета. Юнги, увидев это, ничего не сказал. Только улыбнулся краешком губ и уткнулся в телефон. А Сокджин снова проверил, заряжен ли у сына телефон, надел ли он тёплую куртку (на улице было прохладно) и взял ли перекус в школу. Но в этот раз Юнги просто кивнул и сказал: "Взял, пап. Спасибо". И это было победой. Маленькой. Хрупкой. Но победой.