Удушающая любовь

Четырнадцать лет — это возраст, когда дети перестают быть детьми, но ещё не становятся взрослыми. Это время первых серьёзных ссор с родителями, первых настоящих секретов, первой любви, которая кажется вечной, и первой ненависти, которая кажется справедливой. Для Юнги четырнадцать стали временем, когда папина любовь превратилась из просто тяжёлой в невыносимую. Сокджин не изменился. Он всё так же проверял телефон сына (теперь тайком, потому что открыто Юнги не давал), всё так же звонил по десять раз на дню, всё так же ждал у окна, если Юнги задерживался, всё так же контролировал каждый шаг. Но теперь Юнги огрызался. — Ты где? — очередной звонок в субботу днём. — В кафе с друзьями. Я говорил. — С какими друзьями? С Намджуном? — Пап, это не твоё дело. — Моё, пока ты живёшь в моём доме. — Я скоро съеду, не переживай. Тяжёлое молчание в трубке. Юнги знал, что эти слова бьют больнее всего. Знал — и всё равно говорил. Потому что хотелось хоть как-то защититься от этой бесконечной духоты. — Юнги-я... — Всё, пап, я занят. Позже позвоню. Сбросил вызов и уставился в экран телефона, чувствуя, как внутри всё кипит от злости и вины одновременно. Намджун, его друг и тайный объект первой влюблённости, сидел напротив и смотрел с сочувствием. — Опять? — Опять. — Юнги отложил телефон экраном вниз. — Иногда мне кажется, что он ненавидит меня. — Он просто любит. Слишком сильно. — Это не любовь. Это тюрьма. Намджун ничего не ответил. Что тут скажешь? Он видел, как отец Юнги встречает сына после школы (всегда, в любую погоду). Видел, как тот звонит каждые полчаса. Видел, как Юнги закатывает глаза, но всё равно отвечает. Это было странно, но в этом чувствовалась какая-то болезненная привязанность, которую Намджун не мог до конца понять. Домой Юнги вернулся в девять, хотя обещал быть в восемь. Он специально задержался — просто чтобы хоть раз сделать по-своему. Чтобы доказать, что он не собственность. Сокджин встретил его в коридоре. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. — Ты опоздал на час. — Я знаю. Часы умею читать. — Не хами. — А ты не контролируй. — Я твой отец! — И что? Ты думаешь, это даёт тебе право лезть в мою жизнь? Я уже не маленький! — Для меня ты всегда будешь маленьким! — Вот именно! Для тебя! А для себя я уже взрослый! Имею право! — Имеешь право вляпаться в неприятности? Иметь право, чтобы тебя обидели? Чтобы с тобой случилось что-то плохое, а я потом всю жизнь винил себя? Голос Сокджина сорвался на крик, а потом прервался. Он стоял и смотрел на сына — такого высокого уже, такого чужого в своей подростковой отстранённости — и чувствовал, как мир рушится. Юнги тоже замолчал. Он видел, что отец на грани. Видел эти глаза, полные боли, которые он помнил с детства. И ненавидел себя за то, что всё равно злится. Из комнаты вышел Хосок. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на них обоих. За десять лет брака он научился выбирать моменты для вмешательства. Сейчас, кажется, был не тот момент. — Я пошёл спать, — буркнул Юнги и скрылся в своей комнате, громко хлопнув дверью. Сокджин остался стоять в коридоре. Он не плакал. Просто стоял и смотрел на дверь, за которой скрылся его сын. Хосок подошёл и молча обнял. — Он не ненавидит тебя, — тихо сказал он. — Он просто взрослеет. — Я теряю его. — Ты не теряешь. Вы просто учитесь жить по-новому. — Я не умею по-новому. Я умею только так. Контролировать. Защищать. Держать рядом. — Знаю, — Хосок поцеловал его в висок. — Знаю. Ночью, когда весь дом уснул, Юнги не спал. Он лежал в темноте и смотрел в потолок, перебирая в голове события дня. Злость отошла, осталась только липкая вина. Он встал, накинул халат и тихо вышел в коридор. В гостиной горел свет. Юнги заглянул и увидел отца. Сокджин сидел на диване с альбомом в руках. Старым, потрёпанным. Юнги знал этот альбом — там были его детские фотографии. Он стоял в дверях и смотрел, как отец перелистывает страницы. Вот он, месячный, сморщенный и красный. Вот первый шаг. Вот первый раз на горшке. Вот в садике, с бантом на голове, который ненавидел, но терпел, потому что папа сказал "красиво". Вот сбитая коленка, заклеенная пластырем. Вот день рождения, пять лет, торт со свечками. Юнги вспомнил тот день. Он загадал желание — чтобы папа Джин никогда не плакал. Не сбылось. — Пап, — тихо позвал он. Сокджин вздрогнул и быстро захлопнул альбом, будто его застали за чем-то постыдным. — Ты не спишь? Который час? Завтра в школу, ложись... — Пап, прекрати. Юнги вошёл в комнату и сел рядом на диван. Сокджин смотрел на него настороженно, как на дикого зверька, который может в любой момент убежать. — Я не хотел кричать, — сказал Юнги. — Просто... ты меня душишь. Правда. — Я знаю. — Сокджин опустил голову. — Я знаю, что душно. Я знаю, что тяжело. Но я не могу иначе. Понимаешь? Не могу. Я просыпаюсь и первая мысль — ты. Я засыпаю и последняя мысль — ты. Каждую секунду я думаю, где ты, что с тобой, всё ли в порядке. Это как болезнь. — Это и есть болезнь, — тихо сказал Юнги. — Я читал. Гиперопека. Это от того, что у тебя было плохое детство. Сокджин замер. — Ты читал? — Ну да. Хотел понять, почему ты такой. В интернете. — И... понял? — Понял, — Юнги пожал плечами, стараясь выглядеть взрослым и отстранённым, хотя внутри всё дрожало. — Что ты не специально. Что у тебя в голове что-то сломалось, когда ты был маленький. И теперь ты боишься, что у меня тоже сломается. Или что меня сломают. Тишина повисла в комнате. Сокджин смотрел на сына и не узнавал. Это был не тот капризный подросток, который хлопал дверью час назад. Это был взрослый человек, который пытался понять и принять. — Ты прости меня, — выдохнул Сокджин. — Я правда стараюсь. Каждый день стараюсь. Но... — Но не получается. Я знаю. Я вижу. — И что мне делать? Юнги задумался. По-настоящему, как взрослый. — Не знаю, — признался он честно. — Наверное, просто продолжать стараться. А я буду терпеть. И иногда злиться. Но терпеть. — Ты не должен терпеть. — А куда мне деваться? Ты мой папа. Я тебя люблю. Даже когда ты бесишь. Сокджин не выдержал — притянул сына к себе и обнял так крепко, как в детстве, когда тот был маленьким и помещался целиком. Юнги сначала напрягся, потом выдохнул и обнял в ответ. — Только не души слишком, — буркнул он в отцовское плечо. — Я ещё дышать хочу. — Хорошо. Буду душить наполовину. — Пап. — Что? — Я, наверное, влюбился. Сокджин замер. Сердце пропустило удар. — В кого? — В Намджуна. Он альфа. Хороший. Умный. Не обижает. — Ты... ты уверен? — Не знаю. Но хотел, чтобы ты знал. Потому что ты всё равно узнаешь, если проверишь мой телефон. Сокджин открыл рот, закрыл, снова открыл. Хотел спросить про всё — про безопасность, про ранние отношения, про то, что омегам нужно быть осторожнее, про то, что мир жесток. Но посмотрел на сына — на его серьёзные глаза, на доверие в них — и сдержался. — Расскажешь о нём? — спросил он вместо всего. — Завтра. Сегодня поздно. И я устал. — Иди спать. — А ты? — Я тоже пойду. Скоро. Юнги встал, на секунду задержался в дверях. — Пап? — М? — Спасибо, что не начал читать лекцию. — Я стараюсь. — Я знаю. Я вижу. Дверь закрылась. Сокджин посидел ещё немного, потом улыбнулся чему-то своему и пошёл в спальню. Хосок уже не спал, ждал. — Всё хорошо? — спросил он тихо. — Не знаю. Он сказал, что влюбился. — Ого. И как ты? — Кажется, я не убил его своей паникой. Это прогресс. Хосок улыбнулся и притянул мужа к себе. — Ты молодец. — Я монстр. — Ты любящий монстр. Это разные вещи. — Ты опять надо мной смеёшься. — Немного. Но по-доброму. Они лежали в темноте, слушая, как за стеной тихо играет музыка — Юнги всегда засыпал под музыку. Сокджин считал про себя до ста, чтобы успокоиться. Мысли о Намджуне, о первой любви, о будущем кружились в голове, как осенние листья. Он всё ещё боялся. Он всегда будет бояться. Но сегодня он впервые за долгое время почувствовал, что между ним и сыном не стена, а просто дверь. Которую можно открыть, если постучать. И это было больше, чем он смел надеяться.