Alicia

Алисия смеется. В первый раз после смерти Гюстава, совсем иначе — в голосе появилась горечь, хриплый надлом скорби, который не исчезнет никогда, но она смеется. Всего-то и надо было, чтобы не-Версо позволил разрубить себя надвое и сделал вид, что ему не больно. Этот звук невозможен уже много лет. Настоящая Алисия никогда не восстановит свой голос, повреждения связок слишком серьезны. Чудо, что она жива, и чудо, что она может дышать, большего нельзя было и желать. Нарисованная Алисия изуродована еще сильнее, бедняжке пришлось принять на себя весь гнев и всю боль матери сразу же после трагедии. Дитя в фарфоровой маске, не знавшее ничего, кроме тюрьмы из своего собственного тела, каждым вздохом она выплачивает проценты по чужим долгам. У них, нарисованных, созданных чтобы принять на себя скорбь Алины, есть свой отец, это его долг любить их и защищать — и Ренуар никогда не позволяет себе забыть, что это не его дети. Вот только не-Версо все никак не соберется из двух половин, Алисия смеется и задает вопросы, а её спутницы шутят — некоторые шутки не слишком подходят для общества шестнадцатилетней девушки, но в этом Люмьере взрослеют рано. Этот Люмьер играет по другим правилам, по правилам, которые он, Ренуар, и создал. Год за годом, в постоянной, ежесекундной битве отбирая у Алины силы, забирая хрому этого мира, стирая лица, имена и судьбы как слои краски. Забирая будущее одной рукой и протягивая жалкую подачку другой. Дать шанс. Указать путь. Усилить оружие. Он уже помогал Экспедициям в прошлом. Лицемерная и жестокая помощь обреченным людям в умирающем мире — в мире, который он убивает своими руками. В мире, который он должен уничтожить, чтобы Алина вернулась домой. Сейчас он может только ждать, ведь все идет по плану, ведь с каждым днем они все ближе к цели, и не-Версо наконец-то собирается в одно целое, и Алисия затихает. Там, дома, в реальности, ей осталась только тишина.