Космос между нами

Кевин вышел из каюты на четвертый день после того, как температура упала до нормы. Утро началось с того, что Аарон услышал шаги в коридоре. Не привычные — Кевин обычно передвигался бесшумно, даже сейчас, когда левая рука висела на перевязи и мешала держать равновесие. Но эти шаги были медленными, осторожными. Будто Кевин проверял, слушается ли его тело. Аарон не обернулся. Сидел за столом в лаборатории, смотрел в планшет, делал вид, что сверяет графики. Ростки подросли — уже можно было пересаживать их в теплицу через несколько дней. Он сделал пометку, хотя помнил и так. — Ты рано, — сказал он, когда тень упала на стол. — Не спится. Кевин стоял в дверях, прислонившись к косяку. Лицо было бледным, под глазами — тени, но взгляд ясный. Левая рука в перевязи, правой он держался за косяк. Аарон поднял голову. Посмотрел на него. — Живой. — А ты сомневался? — Пару раз — да. Кевин усмехнулся — слабо, уголком губ. Прошёл к стулу, сел. Движения были медленными, осторожными. Аарон заметил, как он опирается на подлокотник, как переносит вес на здоровую сторону. — Есть будешь? — спросил Аарон. — А что есть? — То же, что и всегда. Сублимированная курица с рисом. — Без вкуса? — Без вкуса. — Тогда да. Аарон встал, пошёл на кухню. Разогрел еду, разложил по тарелкам. Кевин смотрел на него, не отрываясь. Аарон чувствовал взгляд, но не комментировал. — Что? — спросил он, ставя тарелку. — Ничего. Просто смотрю. — На что? — На то, как ты двигаешься. Аарон замер. — В смысле? — Ты хромаешь, — сказал Кевин. — Меньше, чем раньше. Но всё ещё. Аарон посмотрел на свою ногу. Лодыжка ныла, но он привык не обращать внимания. — Пройдёт, — сказал он. — Знаю. Кевин взял вилку правой рукой. Левая лежала на столе, неподвижная. Аарон заметил, как он пытается пододвинуть тарелку поближе, но не может — рука не слушается. — Помочь? — спросил Аарон. — Я сам. — Кевин. — Я сам. Аарон не стал спорить. Смотрел, как Кевин возится, как пальцы правой руки сжимают вилку, как он осторожно отодвигает тарелку локтем. Получалось неуклюже, но он справлялся. — Ты упрямый, — сказал Аарон. — Знаю. — Это не комплимент. — Я и не принял. Они ели молча. Вентиляция гудела, где-то за стеной тихо работал генератор. Аарон чувствовал, что Кевин хочет что-то сказать, но не решается. — Выкладывай, — сказал он. — Что? — Ты мялся. Как будто собрался спросить о чём-то. Кевин положил вилку. — Ты спрашивал. Тогда. О семье. Аарон поднял бровь. — И ты решил ответить? — Решил. — Почему сейчас? Кевин помолчал. — Потому что если не сейчас, то никогда.

***

Он начал не с начала. Не с детства, не с дома. Начал с прабабки. — Её звали Элеонора Дэй. Она открыла тот самый храмовый комплекс в Египте. Ей было двадцать восемь. — Двадцать восемь? — переспросил Аарон. — Двадцать восемь. Одна, без связей, без финансирования. Она просто взяла и уехала. Раскопала то, что другие искали десятилетиями. — Звучит… невероятно. — Это было. — Кевин говорил ровно, без пафоса. — Её именем назвали два артефакта. О ней писали учебники. Когда она умерла, в её честь назвали улицу в Каире. Аарон слушал, не перебивая. Кевин смотрел в стол, но не в одну точку — глаза двигались, будто он читал невидимый текст. — Дед был реставратором, — продолжал Кевин. — Восстанавливал фрески в Помпеях. Мать защитила диссертацию по древним письменам в двадцать три. Рекорд университета до сих пор. — А отец? Кевин помолчал. — Отец был археологом. Но его никто не помнит. Он умер, когда я был маленьким. В экспедиции. Сердце. — Прости. — Не надо. Я его почти не помнил. — Кевин провёл пальцем по краю стола. — В доме Дэев не принято было говорить о нём. Слишком… неудобная тема. — Неудобная? — Он не успел стать великим. А мы не должны быть просто хорошими. Мы должны быть лучшими. Аарон смотрел на него. Кевин говорил спокойно, почти без эмоций, но в этой ровности было что-то, от чего становилось не по себе. — Тебя так учили? — спросил Аарон. — Учили. С детства. Не плакать, не кричать, не ошибаться. Делай как надо — тогда, возможно, тебя заметят. — Кто? — спросил Аарон. — Что? — Кто тебя замечал? Когда ты делал как надо. Кевин поднял голову. Посмотрел на него. — Никто. Я просто перестал ждать.

***

Они помолчали. Аарон встал, налил воды. Поставил кружку перед Кевином. Пальцы встретились на секунду — Аарон почувствовал, как холодно. — Рука? — спросил он. — Кровообращение восстанавливается. — Покажи. Кевин протянул левую руку. Аарон осторожно взял её, провёл пальцами по тыльной стороне ладони. Кожа была бледной, но тёплой — уже не ледяной, как в первую неделю. — Чувствуешь? — спросил Аарон. — Когда ты касаешься — да. Аарон поднял глаза. Кевин смотрел на его руки. Спокойно, без напряжения. — Хорошо, — сказал Аарон, отпуская. — Значит, нервы работают. — Ты всегда так проверяешь? — Что? — Нервы. Касанием. Аарон пожал плечами. — Врач. Привык. Кевин кивнул. Аарон сел обратно. — У тебя есть сестра, — сказал он. — Ты говорил. — Сводная. По отцу. Старше на семь лет. — Вы общаетесь? — Иногда. Она не пошла в археологию. Выбрала юриспруденцию. Семья не одобрила, но и не мешала. Тихо вздохнули и переписали завещание. — Жестоко. — Рационально. Династия должна продолжаться. Если не она, то я. — И ты продолжил. — Я продолжил. Аарон хотел спросить: «А ты хотел?» — но не стал. Ответ был написан на лице Кевина, даже если тот этого не показывал. — Дядя по матери преподаёт в Кембридже, — продолжал Кевин. — Мы обмениваемся письмами раз в год. Короткими, сухими, по делу. Кузенов и кузин я видел несколько раз в жизни. На похоронах деда. На защите диссертации матери. На юбилее прабабкиного фонда. — Ты их не знаешь? — Я их знаю. Но они не знают меня. Аарон отставил кружку. — А мать? — спросил он. — Ты с ней… — Когда меня выбрали в миссию, она позвонила один раз. Сказала: «Не опозорь фамилию». — И всё? — И всё. — А на проводы? Кевин посмотрел на него. — Никто не пришёл.

***

Аарон смотрел на него. Кевин сидел спокойно, не отводил глаз. В его голосе не было горечи — только констатация факта. Но от этого становилось только хуже. — Знаешь, — сказал Аарон. — У меня тоже никто не пришёл. Кевин поднял бровь. — А как же твои братья? — Они были. Но я не о них. Я о… — Аарон помолчал. — О родителях. — Их не было? — Их не было никогда. — Аарон сжал кружку. — Эндрю и Ники — это всё, что у меня есть. Кевин смотрел на него долгим взглядом. — Поэтому ты так за них держишься? — Поэтому. Кевин кивнул. Не стал спрашивать дальше. Они сидели в тишине. Вентиляция гудела. Где-то за стеной тихо работал генератор. Аарон чувствовал, как тишина становится тяжелее, но не хотел её нарушать. — Знаешь, — сказал он наконец. — Твоя прабабка была крутая. Кевин поднял голову. — Что? — Ну… двадцать восемь лет, одна, без связей. Раскопала то, что другие не могли. Её именем назвали улицу. Это круто. — Я знаю. — Я просто говорю. Кевин смотрел на него. Аарон выдержал взгляд. А потом Кевин рассмеялся. Не усмехнулся — рассмеялся. Впервые за всё время, что они были на планете. Впервые с тех пор, как Аарон его узнал. Громко, свободно, запрокинув голову. Аарон замер. — Что? — спросил он. — Ничего, — Кевин всё ещё смеялся. — Ты… ты сказал «крутая». Про Элеонору Дэй. Про женщину, которую изучают в университетах. — А что? Она правда крутая. — Она — легенда. Её портрет висит в зале славы. — Ну и что? Это не отменяет того, что она крутая. Кевин покачал головой, но улыбка не сходила с лица. — Ты странный, — сказал он. — А ты нет? — Я — археолог. Я должен быть странным. — Ну, тогда ты прав. Кевин снова усмехнулся. Уже тише, но всё ещё тепло. Аарон смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Кевин улыбался — по-настоящему, без тени привычной сдержанности. И это было… Красиво, подумал Аарон. И тут же отогнал мысль. — Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду проверю гидропонику. — Сейчас? Уже поздно. — Работа не ждёт. — Аарон. — Что? Кевин смотрел на него. Взгляд был спокойным, почти мягким. — Спасибо. За… за то, что слушал. — Не за что. Аарон вышел из лаборатории. В коридоре он прислонился к стене и выдохнул. В груди было странно. Не больно, не страшно — просто… тепло. Как будто внутри зажгли маленькую лампочку, и она горела ровно, без мигания. Он смеялся, подумал Аарон. Впервые. Из-за меня. Он не знал, что с этим делать. Но решил, что не обязательно знать.

***

Кевин.

После ухода Аарона Кевин сидел за столом и смотрел в стену. Он не планировал рассказывать. Не планировал смеяться. Не планировал чувствовать то, что чувствовал сейчас — лёгкость, как будто с плеч сняли мешок, который он носил годами. Твоя прабабка была крутая. Глупо. Смешно. Неуместно. Но почему-то именно эти слова заставили его рассмеяться. Не над Аароном — над собой. Над тем, как долго он боялся говорить о семье, как боялся, что кто-то узнает, что внутри него не гордость за династию, а пустота. А Аарон просто сказал: «Крутая». И всё. Кевин встал, убрал тарелки. Подошёл к иллюминатору. Звёзды горели ровно, не мигая. Планета спала. Он думал о том, что, наверное, впервые в жизни ему не хочется быть идеальным. Не хочется соответствовать. Не хочется доказывать. Ему просто хочется сидеть напротив человека, который называет его прабабку «крутой», и смеяться. И не знать, что с этим делать. Но, может быть, это и есть то, что люди называют счастьем. Не громким, не показным. Просто — когда рядом есть кто-то, с кем можно молчать. И смеяться. И не бояться. Он пошёл в свою каюту. В коридоре остановился — дверь в лабораторию была приоткрыта. Сквозь щель пробивался свет. Аарон возился с ростками, что-то бормотал себе под нос. Кевин смотрел на него несколько секунд. Потом пошёл дальше. Завтра будет новый день. И, наверное, он снова увидит Аарона. И это было хорошо.

***

Аарон. Ночь.

Он не спал. Лежал на койке, смотрел в потолок и думал о том, что Кевин рассказал. О прабабке, о матери, о доме, где любовь выдавали по результатам. О том, что на проводы никто не пришёл. Аарон вспомнил свой последний вечер на Земле. Ники обнимал его так, что трещали рёбра. Эндрю стоял рядом. Кевин стоял один. Аарон закрыл глаза. В груди снова разливалось то самое тепло — необъяснимое, почти неуместное. Он не знал, что это. Не хотел знать. Но почему-то думал о Кевине. О том, как он смеялся. О том, как его пальцы дрожали, когда Аарон касался его руки. Врёшь, сказал он себе. Ты знаешь, что это. Он не стал спорить.