Лёд который согревает

Полутемный коридор за кулисами ледовой арены. Слышен отдаленный гул разочарованного стадиона. Стены здесь бетонные, гулкие, и каждый шаг звучит слишком громко. Илья стоит, прислонившись спиной к холодной стене. Он все еще в костюме для проката, расшитом стразами, которые сейчас в полумраке кажутся не бриллиантами, а просто блеклыми стекляшками. Он смотрит в пол. Его знаменитая самоуверенная улыбка исчезла, сменившись маской абсолютного непонимания. Телефон швырнут на дно сумки - оттуда гудит вибрация. Отец. Уже шестнадцатый вызов. Илья с позором сбежал с арены: от отца, Рафаэля Владимировича, фанатов, соперников. Хватило сил лишь наскоро поздравить Шайдорова. Слышны легкие шаги. Илья поднимает глаза. По коридору идет Петя. В руках у него потрепанный блокнот и простой карандаш. На вид он спокоен, но Илья, даже в своем состоянии, замечает, что Петя как-то слишком ровно держит спину, словно пытается удержать равновесие не только физическое, но и душевное. Петя останавливается, заметив Илью. На секунду повисает неловкая пауза. Обычно все побаиваются Пети, он нейтральный. Федерация проела мозг предупреждениями держаться подальше от нейтральных. Илье все равно. Для него Петр - недостижимый идеал: катание за гранью реальности, жизнь в программах. Петя останавливается, чуть склонив голову набок. В его глазах нет торжества, только какая-то щемящая внимательность. Он спокоен и крайне собран, как и всегда. — Тут довольно прохладно. «Quad God» в соплях, что скажут твои фанаты? — сказал Петя с некой усмешкой. — Go to hell, — как бы Илье ни нравился Пётр, уступать ему в перепалке он не собирался. — Не ругайся. Не знаю как ты, но я пойду в раздевалку, если хочешь присоединиться, то как у вас говорят? Welcome! — Петю уже конкретно забавила вся ситуация, но усталость брала свое. Ему хотелось побыстрее снять этот прилипший к телу костюм, умыться и закрыться у себя в номере. Петр оттолкнулся от стены, закинул коньки на плечо и, напоследок взглянув на сжавшуюся фигурку Малинина, направился в раздевалку. Илья резко поднял голову. Вид у него потерянный, губы искусаны — он не мог решиться, что делать дальше. — Stop! Sorry… Я пойду с тобой. — Илья решил, что сейчас не самое время находиться одному. Петя не оборачивается, но шаги его замедляются ровно настолько, чтобы Илья мог его догнать. Илья хватает сумку, наскоро закидывает её на плечо и, прихрамывая, догоняет Петю. Они идут по коридору молча. Гул стадиона стихает, сменяясь эхом их собственных шагов и лязганьем лезвий коньков, которые Петя несёт на плече. Илья смотрит на эти коньки. Странные, непохожие на те, что у всех. Как и сам Петя. — Слушай, — Илья нарушает тишину первым, голос всё ещё сиплый. — Я не то чтобы извиняюсь, но… Спасибо. I'm serious. Петя кивает, не поворачивая головы. — Я понял. Илья хмыкает. Этот русский достаёт его своим спокойствием. Все вокруг или носятся с ним как с писаной торбой, или ненавидят. А Петя ведёт себя так, будто встретил в коридоре соседа по гостинице. Никакого пиетета. Никакого злорадства. Это обезоруживает. — Тебя правда не бесит? — не унимается Илья. — Шестое место? Ты уничтожил эту программу. Я видел твои выезды. You... you're just impossible. And they поставили тебя после каких-то… — Илья, — Петя останавливается и наконец поворачивается к нему. Взгляд у него усталый, но ясный. — Я устал об этом думать. Прямо сейчас. Может, завтра буду злиться. Или через год. А может, и нет. Он делает паузу и добавляет тише: — Ты тоже устал. Только злишься на себя, а я на других. Не знаю, что хуже. Илья открывает рот, чтобы возразить, но закрывает. Потому что Петя прав. Чёрт бы его побрал, он прав. Они доходят до раздевалок. Петя останавливается у своей двери. На табличке — его фамилия, напечатанная на простом листе бумаги. Без флага. — Ну, — Петя пожимает плечами. — Я внутрь. Если хочешь зайти — заходи. У меня есть лед для колена и дурацкие русские леденцы от кашля. Но они сладкие. Илья смотрит на него. На этого странного парня, который только что предложил ему, американской звезде, зайти в раздевалку нейтрального спортсмена, чтобы полизать леденцы и приложить лёд к ушибу. Это настолько абсурдно, что впервые за вечер Илья чувствует, как уголки его губ дрожат в намёке на улыбку. — Are you serious? — Seriously, seriously. Я никогда не шучу про леденцы, — абсолютно серьёзно отвечает Петя и открывает дверь. Илья стоит ещё секунду. В кармане вибрирует телефон — семнадцатый вызов от отца. Он выключает звук, засовывает руку глубже в карман и, сам не веря в то, что делает, перешагивает порог чужой раздевалки. Внутри светло и тихо. На скамейке аккуратно разложены вещи Пети — всё простое, без брендов, но какое-то… уютное. Сам Петя уже стягивает костюм, оставшись в простой белой майке. Он двигается медленно, плавно, словно до сих пор на льду. — Садись, — кивает он на скамейку. — Давай ногу. Илья послушно садится, стягивает ботинок и носки. Петя присаживается на корточки напротив, прикладывает пакет со льдом к его щиколотке. Руки у него прохладные и уверенные. — Болеть будет, — констатирует Петя, рассматривая синяк, который уже начал расползаться по ноге. — Но перелома нет. Я знаю. — Ты теперь ещё и доктор? — Илья шипит от холода, но ногу не убирает. Он поднимает взгляд на Петю. — Я падал много, да и читал много медицинской литературы, — Петя поднимает голову и внимательно вглядывается в глаза Ильи. Илья кусает свои губы, глаза бегают от Петиных глаз к его губам. Он задумывается всего на секунду и прижимается к губам нейтрального атлета. Осторожно, почти невесомо, словно спрашивая разрешения. Петя замирает на секунду, а потом отвечает — так же робко, неумело, но искренне. Лёд с гулким стуком падает на пол, разлетаясь мелкими осколками, но ни один из них даже не смотрит в ту сторону. Илья углубляет поцелуй, его рука сама собой ложится на щёку Пети — кожа тёплая, чуть шершавая после бритья, и такая живая под пальцами. Петя выдыхает ему в губы — тихо, прерывисто. Его руки всё ещё сжимаются в кулаки на коленях, словно он не знает, куда их деть, разрешено ли ему прикасаться, можно ли ответить так же откровенно. Илья чувствует эту неуверенность и она почему-то заводит ещё сильнее. — Можно? — шепчет Илья, отрываясь от его губ всего на сантиметр. Глаза у него тёмные, зрачки расширены. — Сan I…Петь, можно к тебе прикасаться? Петя сглатывает. Кивает. Потом, словно вспомнив, что Илья может не увидеть в полумраке, хрипло выдыхает: — Да. Илья тянется к подолу его белой майки. Запускает пальцы под ткань, касаясь горячей кожи поясницы. Петя вздрагивает всем телом — мурашки бегут по рукам Ильи от этой реакции. — Холодно? — шепчет Илья, хотя сам горит. — Нет, — Петя наконец поднимает руки и кладёт их Илье на плечи. — Просто... никто никогда... Он не договаривает, но Илья понимает. Понимает слишком хорошо — этот тихий, интеллигентный мальчик, который живёт только льдом и книгами, которого все боятся и никто не знает, — он тоже был один. Всё это время. — Я буду аккуратно, — обещает Илья и снова целует его. Теперь смелее, настойчивее, языком проводя по нижней губе, прося разрешения войти. Петя открывается ему — робко, неумело, но так доверчиво, что у Ильи внутри всё сжимается от нежности пополам с голодом. Они целуются долго, пока не начинает не хватать воздуха. Илья отстраняется, тяжело дыша, и смотрит на Петю. Тот сидит с припухшими губами, раскрасневшийся, сбивший дыхание — и выглядит до невозможности красивым. — Ты даже не представляешь, — выдыхает Илья, проводя большим пальцем по его скуле. — Какой ты... — Какой? — Петя смотрит на него из-под опущенных ресниц. — Самый красивый из всех, кого я видел, — Илья говорит это без тени кокетства, просто констатируя факт. — И самый настоящий. Петя отводит взгляд, смущённо улыбаясь. Его пальцы теребят край майки Ильи — несмело, словно проверяя, настоящий ли он. — У тебя губы сладкие, — вдруг тихо говорит Петя. — От леденца. Илья усмехается, заправляя прядь волос Пети за ухо. — Хочешь ещё? Вместо ответа Петя тянется сам — и целует его. Неуклюже, но отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не умеет сказать словами. Илья отвечает, одной рукой притягивая его ближе за талию, другой зарываясь в волосы на затылке. Петя тихо стонет ему в рот, когда пальцы Ильи случайно задевают чувствительное место за ухом. Этот звук — тихий, сорвавшийся, почти испуганный собственной смелостью — бьёт Илье прямо в пах. Он чувствует, как тяжелеет дыхание, как кровь приливает ниже, и пытается взять себя в руки. — Петь, — выдыхает он, отрываясь. — Петь, нам надо остановиться или... — Или? — Петя смотрит на него с вызовом, которого Илья никак не ожидал от этого тихони. — Или я не смогу остановиться, — честно признаётся Илья. — Я хочу тебя. Очень. Но не здесь, не на этой дурацкой скамейке, не после того, как ты просто пришёл мне помочь. Ты заслуживаешь... — Я заслуживаю того, чего хочу, — перебивает его Петя, и в его голосе впервые звучит твёрдость. — А хочу я тебя. Прямо сейчас. Здесь. Илья смотрит на него несколько секунд, пытаясь понять, не ослышался ли. Но взгляд Пети — ясный, решительный, хотя щёки всё ещё горят румянцем — говорит сам за себя. — You are sure? Вместо ответа Петя берёт его руку и кладёт себе на бедро. Тонкая ткань штанов не скрывает жара тела. — Я никогда ни в чём не был так уверен, — шепчет он. Илья выдыхает — шумно, сдавленно — и тянется к нему снова. Теперь в его движениях появляется что-то новое: собственническое, голодное, но при этом бережное. Он медленно, словно изучая, проводит ладонями по телу Пети — по бокам, по груди, останавливаясь на сосках, чувствуя, как тот вздрагивает под пальцами. — Тш-ш, — шепчет Илья ему в губы. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он аккуратно толкает Петю назад, укладывая на скамейку. Сам нависает сверху, опираясь на локти, чтобы не передавить своим весом. Петя смотрит на него снизу вверх — заворожённо, доверчиво, и в этом взгляде столько оголённого чувства, что у Ильи сердце пропускает удар. — Какой же ты, — выдыхает Илья, целуя его ключицу. Потом ниже, край майки. Потом ещё ниже, оголяя живот. Петя выгибается, запрокидывая голову. С его губ срывается тихий стон, когда губы Ильи касаются чувствительной кожи чуть ниже пупка. — Илья... — Я здесь, — шепчет Илья, поднимая глаза. — Я здесь, Петь. В раздевалке становится жарко. Гул кондиционера теперь кажется далёким, неважным. Есть только они двое, прерывистое дыхание и тихие звуки, которых никто за этой дверью никогда не услышит. Когда Илья наконец стягивает с него майку окончательно, Петя прикрывает глаза рукой — то ли от смущения, то ли от яркого света. Илья аккуратно убирает его руку. — Не прячься, — просит он. — Ты красивый. Самый красивый. Петя открывает глаза. В них блестят слёзы — не от боли, от переполняющих чувств. — Я просто... — шепчет он. — Я не думал, что такое вообще возможно. Что кто-то будет смотреть на меня так. — Как? — Илья гладит его по щеке. — Как на что-то ценное. Илья наклоняется и целует его веки — сначала один, потом другой, собирая губами влагу. — Ты бесценный, — говорит он твёрдо. — И я тебе это докажу. Каждый день. Если ты позволишь. Петя улыбается сквозь слёзы и тянет его вниз, зарываясь пальцами в волосы. — Доказывай, — шепчет он. — Развернись, — приказной тон Ильи не дает сделать иначе. Кончик языка соблазнительно проходится по позвоночнику от поясницы до копчика, ладони сжимают и раздвигают ягодицы. Илья стаскивает спортивные брюки с себя и со своего товарища. — Ил-л-лья, пожалуйста. — Что ты хочешь? — Малинин вновь ухмыляется своей обворожительной улыбкой. — Тебя. Только тебя. Илья пожалуйста-а! — стон Пети переходит в отчаянное, бессвязное мычание. Илья медлит ещё секунду, всматриваясь в лицо Пети — раскрасневшееся, с влажными от слёз ресницами, с припухшими губами. Такого Пети не видел никто. Таким Петя существовал только здесь, только для него. — Ты точно хочешь? — шепчет Илья в последний раз, проводя пальцами по его скуле. Вместо ответа Петя приподнимается и кусает его за нижнюю губу — не больно, скорее нетерпеливо. Илья усмехается этому неожиданному хулиганству и тянется к своим штанам, чтобы достать бумажник. — У меня есть, — бормочет он, роясь в кармане. — Я всегда ношу, фанаты достают, а я предпочитаю быть готовым ко всему... — Ко всему? — Петя приподнимает бровь, и в его глазах мелькает что-то озорное, совсем неожиданное для тихого интеллигента. Илья смеётся, наклоняясь поцеловать его в нос. — К любым неожиданностям. И к тебе, видимо, тоже. Он разрывает упаковку зубами — жест получается хищным, собственническим, и Петя сглатывает, наблюдая за этим движением. Илья перехватывает его взгляд и улыбается уголком губ. — Нравится смотреть? — Не зазнавайся, — выдыхает Петя, но щёки его краснеют ещё сильнее. — Красивый, — выдыхает он, глядя на него. — Весь. Петя отводит взгляд, смущаясь, но Илья не позволяет ему спрятаться — наклоняется и целует внутреннюю сторону бедра. Петя вздрагивает, тихо охая. Илья продолжает — выше, выше, пока не добирается до самого сокровенного. — Илья... — Петя задыхается, вцепившись пальцами в его волосы. — Что ты... — Тихо, — шепчет Илья, не отрываясь. — Я хочу попробовать тебя на вкус. Петя выгибается, кусая губы, чтобы не закричать. Стыд и наслаждение борются в нём, но наслаждение побеждает — слишком хорошо, слишком правильно, слишком давно он этого хотел, даже если не признавался себе. Когда Илья наконец поднимается, чтобы взять смазку, Петя ловит его за руку. — Иди сюда, — просит он хрипло. — Я хочу тебя видеть. Всего. Илья ложится сверху, чувствуя кожей кожу. Петя горячий, дрожащий, такой живой под ним. Он целует его долго, глубоко, давая привыкнуть к своей тяжести, к своей близости. Рука Пети скользит по его спине, царапая ногтями — несмело, но оставляя следы. — Ты готов? — шепчет Илья, глядя в глаза. Петя кивает. Говорить он уже не может — только дышит часто-часто, вцепившись в плечи Ильи. Илья входит медленно. Осторожно. Следит за каждым изменением на лице Пети, за каждым вздохом. Петя закусывает губу до крови, но не отводит взгляда — смотрит, смотрит, не моргая, словно боится, что если закроет глаза, Илья исчезнет. — Больно? — выдыхает Илья, замерев на полпути. — Нет, — выдыхает Петя. — Не останавливайся. Пожалуйста. Илья продолжает. Медленно, глубже, ещё глубже, пока не оказывается в нём полностью. Петя под ним — мокрый, разгорячённый, с распахнутыми глазами — выдыхает его имя так, будто это молитва. — Петь, — Илья утыкается лбом в его плечо, пытаясь справиться с ощущениями. — Петь, ты как наркотик. Петя не отвечает — только обхватывает его ногами, притягивая ближе, разрешая, прося двигаться. Илья двигается. Сначала медленно, плавно, вживаясь в ритм дыхания Пети, в его тихие стоны, которые он пытается сдерживать, но с каждым толчком срывается всё отчаяннее. Потом быстрее, глубже, когда понимает, что Петя хочет именно этого — хочет чувствовать его полностью, без остатка. — Сильнее, — выдыхает Петя неожиданно, и этот шёпот срывает Илье крышу окончательно. — Илья, пожалуйста, сильнее. Илья подчиняется. Он берёт его жёстче, глубже, чувствуя, как Петя царапает его спину, как выгибается навстречу каждому толчку, как срывается на крик, когда Илья попадает в самую чувствительную точку. — Я близко, — предупреждает Илья хрипло. — Петь, я... — Вместе, — перебивает Петя, обхватывая его лицо ладонями. — Со мной. Илья смотрит в его глаза — тёмные, влажные, бездонные — и проваливается. Мир схлопывается до точки их соприкосновения, до губ Пети, которые ловят его крик, до рук, сжимающих его плечи, до дрожи, проходящей через них одновременно. Они замирают на несколько секунд — тягучих, бесконечных, наполненных тишиной и тяжелым дыханием. Потом Илья осторожно опускается на него, пряча лицо в сгибе шеи, и чувствует, как Петя гладит его по волосам — успокаивающе, нежно, словно они делали это тысячу раз. — Ты как? — шепчет Илья в его кожу. Петя молчит долго. А потом вдруг тихо смеётся — удивлённо, счастливо. — Я не знал, что так бывает, — говорит он. — Что можно чувствовать себя... целым. Илья приподнимается на локтях, заглядывая ему в лицо. Петя улыбается — светло, открыто, без тени своей обычной грусти. — Ты целый, — серьёзно говорит Илья. — Ты всегда был целым. Просто никто тебе этого не показывал. Петя тянет его вниз, целуя в уголок губ. — Теперь показываешь ты. Илья улыбается и целует его в ответ — нежно, долго, обещая всё, что только можно обещать в этом полумраке чужой раздевалки. Они лежат, тесно прижавшись друг к другу, на узкой скамейке, которая, кажется, никогда в жизни не была такой тёплой. Гул кондиционера под потолком превратился в ровный, убаюкивающий шум. Где-то далеко, за толстыми стенами, всё ещё кипит жизнь чемпионата, но сюда, в этот маленький убежавший от мира уголок, не доносится ничего, кроме их собственного дыхания. Илья первым нарушает тишину. Он лениво проводит пальцами по влажной спине Пети, чертит какие-то узоры на коже — просто так, потому что может, потому что это его новый любимый вид спорта. — У тебя спина холодная, — шепчет он куда-то в макушку. — Надо бы тебя укутать. Петя тихо фыркает, не открывая глаз. Он лежит щекой на груди Ильи и слушает, как бьётся его сердце — всё ещё часто, но уже ровнее. У него самого сердце колотится где-то в горле, и он боится, что если заговорит, оно выскочит наружу. — Сам виноват, — бормочет Петя в ответ. — Раздел меня. — Ой, — Илья усмехается и целует его в макушку, зарываясь носом в влажные после поцелуев волосы. — Ты не жаловался. Петя поднимает голову, чтобы посмотреть на него. В полумраке глаза кажутся бездонными, тёплыми. Он улыбается — той самой улыбкой, которую Илья уже готов ловить губами снова и снова. — Не жаловался, — соглашается Петя и тянется к его губам. Поцелуй получается ленивым, сонным. Никуда не спешащим. Они целуются просто потому, что могут, потому что это приятно — чувствовать дыхание друг друга, лёгкое движение губ, касание языков. Илья кладёт ладонь на затылок Пети, пальцами перебирает пряди, и это движение такое домашнее, такое интимное, что у Пети внутри всё сжимается от нежности. — Знаешь, — выдыхает Илья в перерыве между поцелуями. — Я сегодня должен был стоять на пьедестале. С золотом. — А стоишь тут, — Петя проводит пальцем по его ключице. — Голый. На скамейке. Со мной. Илья усмехается, перехватывает его руку и целует кончики пальцев — каждый по очереди. — Лучший провал в моей жизни. Петя краснеет, но руку не отдёргивает. Наоборот, прижимается щекой к его ладони, закрывая глаза. — У тебя руки тёплые, — шепчет он. — А должны быть холодные, ты же фигурист. — Это я от тебя такой горячий, — Илья наклоняется и целует его в висок. — Ты как печка. Маленькая русская печка. — Сам ты печка, — беззлобно огрызается Петя, но в голосе слышна улыбка. Они замолкают на минуту. Илья гладит его по плечу, Петя водит пальцем по его груди, вырисовывая невидимые буквы. Тишина — не неловкая, а уютная, своя. — Петь, — вдруг тихо начинает Илья, и в его голосе появляются непривычные нотки — неуверенные, почти робкие. — М? — Петя приоткрывает глаза. — Я тут подумал... — Илья мнётся, теребит прядь его волос. — Ты, наверное, в гостиницу свою поедешь? После всего этого? А у меня номер... ну, большой. Кровать огромная, дурацкая, я в ней один теряюсь. И завтра у меня вообще ничего нет, только вечером показательные, а до этого я свободен... — он запинается, смотрит куда-то в стену. — В общем, если хочешь... Можем вместе поужинать. Или не ужинать. Или... ну, ты понял. Он замолкает, чувствуя себя последним идиотом. Он, двукратный чемпион мира, которого фанатки заваливают предложениями, мямлит тут как школьник, приглашая парня переночевать. Петя молчит так долго, что Илья уже готов провалиться сквозь землю. А потом чувствует, как Петя тихо смеётся — уткнувшись носом ему в грудь, чтобы заглушить звук. — Ты чего? — Илья напрягается. — Ты... — Петя поднимает голову, и в глазах у него пляшут смешинки. — Ты такой... неловкий. Вдруг. Это странно видеть. — Эй! — Илья пытается сделать обиженное лицо, но улыбка предательски лезет наружу. — Я между прочим, душу открываю, а ты смеёшься. — Я не смеюсь, — Петя гладит его по щеке, становясь серьёзнее. — Я... я очень хочу. Они нехотя поднимаются, одеваются — Петя отворачивается, натягивая майку, и Илья ловит себя на желании снова её снять. Но сдерживается. Пока. Перед самым выходом Илья ловит его за руку. — Петь. Ты правда придёшь? Я серьёзно. Номер 412, «Хилтон». Я скажу на ресепшене, чтобы тебя пустили, если что. Петя сжимает его пальцы в ответ. — Приду, — тихо говорит он. Петя уходит первым. Илья смотрит ему вслед, пока силуэт не скрывается за поворотом. А потом идёт к выходу, чувствуя, как губы всё ещё хранят вкус мятных леденцов и чего-то такого, от чего хочется жить дальше — несмотря на восьмое место, на отца, на весь этот дурацкий день. Сегодняшний провал оказывается лучшим, что с ним случалось.