Тени в темноте

Несколько часов они молчали. Гермиона сидела у своей стены, прижимая к ноге повязку, и считала про себя минуты. Она всегда считала минуты, когда было страшно — это помогало не сойти с ума, держало в реальности, не давало провалиться в панику. Раз, два, три... Шестьдесят — минута. Ещё шестьдесят — две. Она думала о том, что наверху, может быть, уже всё кончено. Что Гарри, может быть, мёртв. Что Волдеморт, может быть, победил. Что она сидит здесь, в этой дыре, с врагом, и ничего не может сделать. Мысли были липкими, тягучими, как патока, и она гнала их прочь, возвращалась к счёту. Раз, два, три... Малфой сидел напротив, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Иногда он вставал, подходил к завалу, пинал камни, возвращался обратно. Ни разу не заговорил. Его молчание было другим, не таким, как её. В нём чувствовалась какая-та обречённость, будто он уже всё для себя решил и теперь просто ждал. К вечеру температура в подземелье упала. Гермиона почувствовала это сначала по пальцам — они начали неметь, терять чувствительность, превращаться в чужие, не свои. Потом холод пробрался в спину, в ноги, в живот. Воздух здесь был сырой, тяжёлый, пропитанный вековым холодом, который проникал под одежду, под кожу, в кости, выстужал изнутри, оставлял после себя пустоту. Она поджала колени к груди, обхватила их руками, пытаясь сохранить тепло. Тряпка, которую дал Малфой, почти не грела — от неё пахло плесенью, и она была сырой на ощупь, противной, скользкой. Но это было лучше, чем ничего. Наверное. Тело сотрясала мелкая дрожь. Она пыталась скрыть её, но зубы предательски стучали, и в тишине подземелья этот звук казался оглушительным, неприличным, будто она выдавала свою слабость всему миру. — Замёрзла, — сказал Малфой. Не спросил — утвердительно. — Нормально. — Врёшь. Он встал, подошёл к куче старого тряпья в углу, покопался. Долго возился, ворошил, чихал от пыли, ругался сквозь зубы, когда что-то не получалось. Потом вытащил что-то большое, тяжёлое, похожее на одеяло. Или на кусок парусины, которой когда-то накрывали бочки. Встряхнул — облако пыли взметнулось в воздух, забилось в нос, в горло, заставило закашляться. — На, — бросил он ей. Тряпка упала рядом. Гермиона посмотрела на неё, потом на него. — А ты? — Я не мёрзну. — Мёрзнешь. Я вижу. Он дёрнул плечом. — Меньше, чем ты. Она взяла тряпку. От неё пахло хуже, чем от первой — сыростью, гнилью, чем-то сладковатым, тошнотворным, но она была толстой, плотной. Гермиона накинула её на плечи поверх первой и снова прижалась к стене. Малфой сел обратно на своё место. Отвернулся. Через час её затрясло сильнее. Дрожь стала крупной, неконтролируемой, зубы стучали так громко, что, наверное, было слышно во всех туннелях, на всех этажах, наверху, где идёт война. Гермиона пыталась сдержаться, сжимала челюсти, впивалась ногтями в ладони — ничего не помогало. Холод пробирался под все тряпки, под мантию, под кожу, и ничего нельзя было с этим сделать. Она услышала, как Малфой встал. Потом почувствовала, как он садится рядом. — Отодвинься, — сказала она сквозь стучащие зубы. — Заткнись. Он придвинулся вплотную. Прижался спиной к её спине, упёрся лопатками в её лопатки. Его спина была тёплой — настолько, что сквозь рубашку чувствовался жар тела, живой, настоящий, пульсирующий. — Что ты делаешь? — прошептала она. — Спину грею, — огрызнулся он. — Думаешь, я для тебя стараюсь? Я сам не хочу здесь окоченеть. Она хотела возразить, сказать что-то язвительное, напомнить, кто он и кто она, напомнить про метку, про Пожирателей, про всё, что было между ними. Но зубы стучали так, что не могла выговорить ни слова. А его спина была живой. Тёплой. И это было как глоток воды в пустыне, как глоток воздуха, когда тонешь. Они сидели так до утра. Не разговаривали. Просто прижимались друг к другу спинами, и это спасало. В какой-то момент, уже почти засыпая, она почувствовала, как его рука — осторожно, будто спрашивая разрешения, будто боясь, что она исчезнет, — коснулась её плеча. Замерла. А потом он притянул её ближе, и она не стала сопротивляться.