Тени в темноте

На вторые сутки у неё поднялась температура. Гермиона поняла это по тому, как вдруг перестала мёрзнуть. Ей стало тепло, даже жарко, хотя воздух в подземелье оставался ледяным. Голова закружилась, мысли спутались, всё вокруг приобрело странный, болезненный оттенок — будто она смотрела на мир сквозь мутное стекло, сквозь пелену, которая всё сгущалась. Она попыталась встать, чтобы дойти до воды, и чуть не упала. Ноги подкосились, мир покачнулся, и если бы Малфой не подхватил её под руки, она бы рухнула лицом в камни. — Ты горишь, — сказал он, прикладывая ладонь к её лбу. Рука у него была холодная, и это было приятно, почти невыносимо приятно, как облегчение после долгой боли. Она прикрыла глаза, наслаждаясь этим холодом на своей коже. — Грейнджер. — Он убрал руку, и ей стало обидно, почти больно. — Ты слышишь меня? — Воды, — попросила она. Он принёс воды в пригоршнях. Она пила жадно, давясь, роняя капли на грудь, на мантию, на тряпки, которыми была укрыта. Вода была холодной, почти ледяной, и это было хорошо — это возвращало в реальность, не давало провалиться в тот жаркий, липкий туман, который застилал глаза. — Рана, — сказал он, глядя на её ногу. — Дай посмотрю. — Не трогай. — Грейнджер. Он взял её за подбородок, заставил посмотреть в глаза. Его пальцы были холодными, но прикосновение — настойчивым, почти грубым. Она увидела его лицо совсем близко — серые глаза, воспалённые белки, тёмные круги, тонкие губы, потрескавшиеся до крови, до мяса. — Я не хочу, чтобы ты сдохла здесь, — сказал он тихо. Голос звучал ровно, но в нём было что-то, чего она не слышала раньше. — Не потому что я такой добрый. Потому что если ты сдохнешь, я останусь один. И сдохну следом. Так что заткнись и дай посмотреть. Она не нашлась что ответить. Просто кивнула. Он отодрал присохшую повязку. Гермиона зашипела от боли, в глазах потемнело, на лбу выступил пот, крупный, холодный, противный. Когда она проморгалась, Малфой сидел, рассматривая рану при свете зажигалки. Его лицо было сосредоточенным, почти спокойным, но вокруг губ залегла складка, которой раньше не было, и он покусывал нижнюю губу, думая о чём-то своём. — Плохо, — сказал он. — Грязно. Красное пошло вверх. Заражение. — Я знаю. — Знаешь — и молчишь? — А что я должна сделать? — Она услышала, как голос срывается на хрип, на кашель, на что-то жалкое. — Проварить иглу в огне и зашить? Ножом вырезать гниль? У меня нет ни того, ни другого. Он молчал долго. Потом спросил: — Что нужно? — Антибиотики. Тёплая вода. Чистые бинты. Нормальная еда. Магия. — Она усмехнулась. Сквозь жар это получилось криво, почти страшно. — Выбирай. Он ничего не ответил. Отвернулся, уставился в темноту. Ночью ей стало совсем плохо. Она металась по земляному полу, то теряя сознание, то приходя в себя. В короткие минуты ясности она видела его — он сидел рядом, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё. Просто смотрел. Без ненависти, без презрения, без ничего. Только усталость в глазах и какое-то странное выражение, которого она не могла расшифровать. — Малфой, — позвала она в один из таких моментов. — Что? — Если я умру... — Ты не умрёшь. — Если умру — не дай мне лежать здесь. Доберись до выхода и скажи Гарри. Пусть найдёт тело. — Сама скажешь. — Малфой... — Заткнись. — Он подвинулся ближе. Взял её за руку. Пальцы у него были холодные, а у неё — огненные, и это странное сочетание почему-то успокаивало, возвращало к жизни. — Ты не умрёшь, слышишь? Я не для того сидел с тобой эти сутки, чтобы ты взяла и сдохла. Она хотела ответить, но сознание снова померкло. --- Она очнулась от того, что ей было жарко. Не тем сухим, больным жаром, который сжигал изнутри, а нормальным, человеческим теплом. Кто-то прижимался к ней всем телом, обхватив руками, дыша в затылок. Чьи-то руки лежали на её талии, чьё-то дыхание касалось шеи, чьё-то сердце билось у её спины. Малфой. Он лежал сзади, прижавшись грудью к её спине, обняв её так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Его дыхание было ровным, глубоким — он спал. И во сне прижимался к ней, ища тепло так же, как она искала его, как они оба искали что-то живое в этом мёртвом месте. Гермиона замерла. Боялась пошевелиться, боялась спугнуть этот момент. Потому что впервые за двое суток ей было не холодно. Впервые за двое суток она чувствовала себя в безопасности. Она понимала, что это бред. Что Малфой — враг. Что завтра, если они выберутся, он снова будет смотреть на неё с презрением, с ненавистью, с той холодной надменностью, которую она знала семь лет. Но сейчас, в этой темноте, в этом холоде, он был просто человеком. Который согревал её своим телом. Она закрыла глаза и позволила себе уснуть.