Тени в темноте

Утром он отстранился первым. Встал, отошёл к стене, не глядя на неё. Гермиона села, поправила повязку. Температура спала — не полностью, но дышать стало легче, мысли прояснились, перестали путаться. — Спасибо, — сказала она. Он дёрнул плечом. — Не за что. — За то, что не дал мне умереть. Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Я не тебя спасал, Грейнджер. Я себя спасал. Если бы ты умерла, я бы тут рехнулся от одиночества. — И поэтому ты меня обнимал? Он усмехнулся. Зло, горько. — Ты в бреду орала. Металась. Я пытался тебя удержать, чтобы ты себе голову не разбила о камни. — И для этого нужно было прижиматься всем телом? Он шагнул к ней. Встал почти вплотную, навис сверху. Она видела его глаза — красные, воспалённые, с дикими кругами вокруг. Видела, как дрожит его подбородок, как пульсирует жилка на виске, как он сжимает кулаки, чтобы не сорваться. — Слушай, Грейнджер. Мы здесь, возможно, подохнем. Оба. И если ты хочешь провести последние дни, выясняя, зачем я тебя трогал — валяй. Но у меня нет на это сил. Она смотрела на него снизу вверх. На этого мальчишку, который всю жизнь притворялся сильным. Который носил маску так долго, что она приросла к лицу. А сейчас маска сползала, и под ней было только одно — страх. Такой же, как у неё. — Ладно, — сказала она. — Мир. Он выдохнул. Отступил. Сел у стены напротив. — Есть хочешь? — спросил он. — Хочу. — Я тоже. Но есть нечего. — Я заметила. Они помолчали. Потом он спросил: — Что там, наверху? До того как мы упали. — Война. Пожиратели прорвались в замок. Наши держатся, но тяжело. — Моя мать... Он не договорил. Отвёл взгляд. Сжал руки в кулаки так, что костяшки побелели до синевы. — Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Я не видела её. Он кивнул. Долго молчал, глядя в одну точку на стене. — Она не такая, как отец, — сказал он тихо. — Она никогда не хотела всего этого. Она просто... она просто пыталась защитить семью. Как умела. Гермиона молчала. Не потому что нечего было сказать — потому что любые слова сейчас были бы фальшивыми, чужими, неправильными. --- На третьи сутки голод стал привычным. Организм перестал требовать еды, перешёл в режим экономии. Гермиона почти не вставала — сил не было. Малфой тоже лежал пластом, только иногда подползал к ручью, чтобы набрать воды в пригоршнях и принести ей. Они говорили. Много. О чём угодно. Чтобы она не отключилась. Оказалось, что он любит летать не потому что это престижно и не потому что так надо, а потому что в воздухе он чувствует себя свободным. На земле он всегда был чьим-то — сыном Малфоя, наследником, Пожирателем, чьей-то собственностью, чьей-то марионеткой. А в небе — только ветер и скорость, и никого вокруг. Оказалось, что у него никогда не было друзей. Только приближённые, которые боялись его отца. Только Крэбб и Гойл, которые были слишком тупы, чтобы быть друзьями. Только Пэнси, которая хотела не его, а его фамилию, его деньги, его положение. Оказалось, что он ненавидит свою метку больше всего на свете. Что каждое утро просыпается и смотрит на неё, и каждый раз думает: «Сегодня я её срежу». И каждый раз не может. Она рассказывала про родителей. Про то, как стёрла им память, чтобы спасти. Про то, что не знает, простили бы они её, если бы узнали. Про то, что боится, что никогда не увидит их снова. Про Гарри. Про то, как страшно каждый день ждать, что он не вернётся с задания. Про Рона — и здесь голос дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. Про то, как больно, когда тебя не замечают. Когда ты есть, но тебя будто нет. — Мы могли бы никогда не заговорить об этом, — сказал он однажды. Голос звучал глухо, будто из другого мира. — Могли бы. — И умерли бы врагами. — А сейчас мы кто? Он долго молчал. Смотрел на огонёк зажигалки, который становился всё слабее — газ кончался. — Не знаю, — ответил он наконец. — Но уже не враги. --- Ночью он спросил: — Грейнджер, ты веришь, что мы выберемся? — Не знаю. — Честный ответ. — А ты? Он помолчал. Потом сказал: — Я хочу верить. Просто чтобы было зачем просыпаться завтра утром. Она посмотрела на него. В тусклом свете зажигалки его лицо казалось вырезанным из старого пергамента — такое же тонкое, такое же хрупкое, такое же обречённое. — Тогда верь, — сказала она. — Я разрешаю. Он усмехнулся. Коротко, почти неслышно. — Спасибо.