Тени в темноте

На четвёртые сутки зажигалка погасла. Это случилось внезапно — пламя просто мигнуло в последний раз и исчезло, оставив их в полной, абсолютной темноте. Гермиона даже не успела закрыть глаза — просто в одну секунду мир перестал существовать. Она услышала, как Малфой выругался. Сквозь зубы, зло, отчаянно. — Сколько? — спросила она. — Не знаю. Может, день. Может, два. Они замолчали. В темноте звуки стали другими — резче, громче, значимее. Она слышала его дыхание, каждый вздох, каждый выдох. Слышала, как он ворочается, пытаясь устроиться поудобнее на камнях. Слышала, как далеко-далеко капает вода. — Грейнджер. — Что? — Подвинься. Она не поняла, но подвинулась. И через секунду почувствовала, как он садится рядом — вплотную, прижимаясь плечом к её плечу, бедром к бедру. — Теплее так, — сказал он. Голос звучал хрипло, будто он не мог подобрать слов. — Вдвоём теплее. Она не ответила. Просто сидела и слушала, как бьётся его сердце. Ритм был неровным, сбивчивым, но живым. Самым живым, что было в этом мёртвом месте. --- Они не считали время. Его больше не существовало — только темнота, только холод, только дыхание друг друга. Иногда они разговаривали. Иногда молчали. Иногда он засыпал, уронив голову ей на плечо, и тогда она сидела неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. В какой-то момент — она не знала, день это был или ночь, — он спросил: — Если бы ты могла выбрать, где ты хочешь быть прямо сейчас, что бы ты выбрала? Она подумала. Долго. — Дом, — сказала она наконец. — Маленький, тёплый. Чтобы пахло пирогами. Чтобы мама играла на пианино. А ты? Он молчал так долго, что она решила — не ответит. — В небе, — сказал он тихо. — Выше, чем можно. Чтобы никого не видеть. Чтобы никто не трогал. Она повернула голову, хотя в темноте не могла его увидеть. — Ты правда так ненавидишь всех? — Я ненавижу быть тем, кто я есть. А в небе я никто. Просто тень. Маленькая тень, которая летит. Она молчала. Потом взяла его руку в свою. Он вздрогнул, но не отдёрнул. — Здесь ты тоже никто, — сказала она. — Просто тень. В темноте. Рядом с другой тенью. Он усмехнулся. Коротко, почти неслышно. — Глупая Грейнджер. — Сам такой. --- На пятые или шестые сутки она начала терять сознание. Не от боли — от слабости. Организм сдавался, сил больше не было. Она чувствовала, как проваливается в темноту, как мысли становятся вязкими, тягучими, как сны смешиваются с реальностью. В один из таких моментов, когда она уже не понимала, спит или бодрствует, она услышала голоса. Далеко. Очень далеко. Но они были. — Малфой, — прошептала она. — Ты слышишь? Он замер. Прислушался. — Да. Голоса приближались. Кто-то звал — не их, просто кричал, проверял, есть ли кто живой. — Здесь! — закричал Малфой. Голос сорвался, превратился в хрип, в кашель. — Мы здесь! Он встал, подхватил её на руки — она даже не знала, что у него остались на это силы, — и потащил к завалу. — Сюда! — орал он. — Сюда, мать вашу! Свет. Впервые за много дней — свет. Он пробивался сквозь камни, резал глаза, заставлял щуриться. — Сейчас! — крикнул кто-то с той стороны. — Отойдите! Грохот. Камни посыпались. И вдруг — проём. Люди с палочками, свет, воздух — свежий, холодный, настоящий. Гермиона почувствовала, как её подхватывают, куда-то несут. Кто-то кричит: «Целителя сюда! Быстро!». Кто-то плачет. Гарри? Кажется, Гарри. Она попыталась обернуться, найти его глазами — Малфоя. Он стоял у входа в проём, в свете факелов, бледный, страшно худой, с чёрными кругами вокруг глаз. И смотрел на неё. Секунду они смотрели друг на друга сквозь толпу людей, сквозь крики, сквозь свет. Потом он отвернулся и исчез в темноте коридора.