Высший пилотаж

Прислонившись плечом к бетонной колонне на служебной парковке аэропорта, Чонгук провожает взглядом фигуру светловолосого омеги. Стоит подальше и лишь наблюдает, что уже стало привычным ритуалом. Ему важно знать, что Тэ не валится с ног от усталости, что доберётся домой спокойно и наконец-то отдохнёт. Тёмные глаза на секунду встречаются с мимолётным взглядом Намджуна, который выходит из машины, встречая мужа. Сегодня с самого утра, ещё когда они вылетали из Токио, Тэ был совсем не в настроении. Это читалось по складочке меж нахмуренных бровей, по чуть поджатым губам и по феромону омеги, ставшему тихим, едва уловимым. Эта особенность почему-то всегда трогала Чонгука: каждый раз, когда бортпроводник Ким расстраивался, его настроение можно было прочитать и по запаху, и по мимике. Сейчас же омега подходит к мужу. Со стороны видно: здоровается спокойно, почти отстранённо, без лишних слов. Сам загружает чемодан в багажник, пока Намджун стоит рядом, молча наблюдая. Это бесит. Хочется подойти, самому уложить этот чёртов чемодан в багажник и плюнуть старшему Киму в лицо за то, что тот даже не предлагает помощи. Закатив глаза, Чонгук поправляет часы на запястье. Это не его дело. Абсолютно не его дело и не его история.

***

— Почему на полчаса позже? — сухо спрашивает Намджун, дождавшись, пока Тэхён уберёт чемодан и сядет в машину. — Посадочные полосы были заняты. Нам пришлось покружить над Сеулом, — отвечает Тэхён, пристёгиваясь и на секунду прикрывая глаза. Впереди три выходных дня. Можно отоспаться и хотя бы на время перестать держать спину идеально ровно. Ещё бы этот сидящий рядом альфа перестал раздражать своими глупыми вопросами, тогда Тэ действительно назвал бы себя счастливчиком. Машина плавно выезжает с парковки аэропорта, направляясь в сторону города, до центра Сеула ехать недолго. — Ты же знаешь, что мне не нравится, когда ты задерживаешься, — чуть тише произносит Намджун, постукивая пальцами по рулю. Тэхён поворачивает к нему голову, выгибая бровь. — Предлагаешь в следующий раз самому посадить самолёт вместо капитана Чона? Или мне попросить его сесть быстрее, иначе дома меня будут ждать тупые претензии моего мужа? Намджун даже не смотрит на него. Он раздражён, феромон кедра становится плотным, душным, почти давящим. Тэхён морщится и демонстративно опускает стекло со своей стороны. — Твой муж, Тэхён, — акцентирует альфа. — Следи за тем, как ты со мной разговариваешь. Голос Намджуна холодный и жёсткий. Он нажимает кнопку на двери, и окно со стороны Тэхёна с тихим щелчком поднимается обратно, запирая внутри удушливый запах кедра. Будто специально, заставляя. И ведь не поспоришь — действительно муж. Тэхён молчит не из уважения, просто не желая продолжать этот бессмысленный разговор. Остальную дорогу они едут в тишине и тотальном холоде. Ни тёплых слов, ни случайных прикосновений, ничего, что могло бы напоминать о близости. Впрочем, у них это и не принято. Этого между ними никогда не было. Квартира встречает свежим воздухом, лёгким слоем пыли в прихожей и аккуратной чистотой, ровно такой же, какой Тэхён её и оставлял. Рабочий чемодан отправляется в спальню, его ещё нужно разобрать. Вешая пальто, Тэхён мимолётно вспоминает Дани: тот весь рейс щебетал о свидании с новым альфой, о том, что их ждёт прекрасный ужин, замечательный секс, а потом, конечно же, свадьба и трое детей. Улыбка сама просится на губы, этот омежка всегда был забавным. Сам Тэхён никогда особенно не задумывался о детях. Да и вообще о любви. Спит ли Джун с другими, вопрос почти риторический. Наверняка спит, но в их доме никогда не пахнет чужими омегами, как и от самого альфы, и на том спасибо. Думать о понятии настоящей семьи не хочется. Разве может получиться настоящая семья и счастливые дети, если один родитель считает второго своей красивой вещью, а второй остаётся рядом лишь из-за давления родителей, работы и статуса? — Сегодня вечером будет важный ужин с премьером у моего отца. Ты должен быть готов к шести. Намджун произносит это спокойно, неторопливо снимая пальто, будто объявляет расписание. Ну вот, об этом и речь. Тэ ещё даже не успел снять рабочую форму и красный платок бортпроводника с шеи, как его уже уведомляют о встрече — со словами «должен». Он кивает бездумно, не высказывая недовольства, просто потому, что это бессмысленно. Отсидит, поулыбается его отцу и остальным гостям, вежливо подаст Намджуну соль, если тот попросит, и прижмётся щекой к его плечу, когда потребуется. Этот номер отрепетирован уже давно. — На следующей неделе нам поменяли рейсы. Мы летим межконтинентальным рейсом, потому что другой Боинг сейчас на контроле. Меня не будет около трёх дней, — спокойно говорит Тэ, натягивая домашнюю футболку вместо рабочей формы. Он не замечает, как у него за спиной Намджун, до этого лениво листавший что-то в телефоне, замирает. Всего на секунду, но этого хватает. Зрачки альфы становятся шире, дыхание — глубже, а в повисшей тишине что-то почти неуловимо меняется. Будто в комнате становится теснее. — Межконтинентальный? — низко, почти задумчиво уточняет Намджун, поворачивая голову к Тэхёну. — Ага, — бросает Тэхён без особой мысли, начиная разбирать чемодан. Намджун молчит ещё пару секунд, слишком долго для обычного вопроса. — Ясно, — наконец произносит он. — И как? Думаешь, твои пилоты справятся? Теперь его взгляд уже не рассеянный. Он медленно скользит по фигуре светловолосого, задерживается на открытой шее, на тонких запястьях, на пальцах, занятых молнией чемодана. По губам ползёт едва заметная, расчётливая усмешка — из тех, от которых внутри сразу становится холодно. Тэхён замирает. — В смысле?.. — уточняет он уже менее уверенно, поднимая глаза, будто сомневаясь, что действительно услышал это. — Конечно. Почему ты вообще спрашиваешь такое? Намджун не отвечает сразу. Поднимается с места медленно, без спешки, подходит ближе. Не вплотную, но ровно настолько, чтобы Тэхён почувствовал его присутствие кожей ещё до того, как ощутит удушливый кедр. — Потому что, Тэхён, — произносит он ровно, глядя на него сверху вниз, — ты слишком часто начинаешь забывать, что мир не держится на красивых улыбках ваших пилотов. Его фраза звучит почти небрежно, но недостаточно, чтобы не услышать в ней прямой укол. Тэхён медленно выпрямляется, всё ещё держа в руках сложенную рубашку. — Я не понимаю, к чему ты ведёшь. — Конечно, не понимаешь, — спокойно отзывается Намджун. — Ты вообще очень выборочно понимаешь то, что тебе не нравится. Он забирает у Тэхёна и кладёт её обратно в чемодан. Аккуратно. Даже бережно. От этого жеста становится только хуже. — Я спросил вполне просто, — продолжает он. — Долгий рейс. Другой борт. Другой маршрут. Другая нагрузка. Далеко. Мне любопытно, насколько надёжны люди, рядом с которыми ты будешь всё это время. Тэхён чувствует, как по спине медленно проходит неприятный холодок. Слова звучат ровно, почти логично. Но за ними слишком отчётливо слышится что-то другое. Контроль. Обычное, давящее, знакомое желание держать под рукой всё, до чего только можно дотянуться. — Это экипаж, Джун, а не дети, которых оставили без присмотра, — сухо отвечает Тэхён. — Они профессионалы. — Профессионалы, — повторяет Намджун, будто пробует слово на вкус. — Да, разумеется. Особенно капитан Чон? — добавляет он уже тише. Вот теперь в комнате действительно становится холодно. Тэхён моргает растерянно. — При чём здесь капитан Чон? — Ни при чём, — слишком быстро отвечает Намджун. — Пока. Пауза после этого слова выходит короткой, но совершенно лишней. Тэхён чувствует её слишком хорошо. — Ты сейчас о чём? — спрашивает он уже жёстче. Намджун смотрит на него несколько секунд, в этом взгляде нет ни тепла, ни раздражения, ни даже открытой злости. Только выверенная внимательность. Этот человек привык разбирать других по частям и нажимать туда, где больнее. — Ни о чём, что тебе следовало бы обсуждать со мной в таком тоне, — произносит он наконец. — Я задал вопрос. Ты начал защищаться. Это уже говорит достаточно. Тэхён стискивает пальцы на краю чемодана, как всегда. Намджун бросает фразу тихую, почти будничную, а потом смотрит, как она оседает внутри, словно омега сам вынужден додумывать остальное. — Я не защищаюсь, — холодно говорит Тэхён. — Мне просто странно слышать подобное. Ты несёшь какую-то глупую чушь. — Тебе многое кажется странным, когда речь заходит о границах, — безэмоционально отрезает Намджун. — Особенно в последнее время. Он подходит ещё ближе и поправляет край его футболки у плеча, слишком спокойно, по-хозяйски, будто имеет на это полное право, словно перед ним не живой человек, а вещь, которую нужно привести в порядок. — Запомни одну простую вещь, Тэхён, — голос альфы опускается ещё ниже. — Мне не нравится, когда что-то в твоей жизни происходит мимо меня. И мне особенно не нравится, когда ты начинаешь чувствовать себя слишком самостоятельным. Тэхён молчит. Уже прекрасно знает: сейчас любой ответ только продлит это. Намджун чуть склоняет голову, разглядывая его лицо, будто проверяет реакцию. — Так что…в следующий раз, когда захочешь сообщить мне подобную новость между делом, постарайся хотя бы делать это внимательнее, — произносит он почти мягко. — Чтобы не создавать впечатление, будто моё мнение для тебя ничего не значит. Он отступает так же спокойно, как подошёл, снова берёт в руки телефон, становится идеально собранным, холодным, безупречным, а Тэхён ещё несколько секунд стоит на месте, чувствуя, как в пальцах медленно нарастает напряжение, словно его только что и не тронули вовсе, но всё же снова поставили на место, даже неизвестно за что.

***

Тем же вечером, ужин в доме Кимов выглядит как в сказке. В сказке о принце и гоблинах, по-другому не назвать. — Тэхён-и, мой золотой мальчик, тебе бы есть побольше, совсем худой, — с нескрываемой притворностью в высоком голосе якобы любезно тянет Хэбён, папа Намджуна, улыбаясь во все тридцать два зуба. Забота в его тоне считывается не заботой, а претензией, завуалированным уколом, почти навязыванием очередного комплекса. Но Тэхён улыбается так же вежливо и так же фальшиво, чуть склоняя голову. — Вы правы, мистер Ким, — мягко отвечает Тэ, переводя взгляд на Намджуна, который молча отпивает вино, словно всё это его совершенно не касается. Отец Джуна, Чансон, как обычно, немногословен. Он сидит во главе стола, изредка переговариваясь с премьером и сыном — коротко, по делу, без единого лишнего слова. На фоне Хэбёна, его молчание ощущается формой давления — тяжёлой, холодной, что висит над столом не хуже фамильного портрета на стене. Тэхёну, если честно, ужасно скучно. Эта скука лишь прогрессирует в тоску. Фальшивые разговоры, отточенные улыбки, дорогая посуда, негромкий звон бокалов, идеально выверенные реплики, за которыми нет ничего живого, всё это давно сливается для него в один и тот же вечер, один и тот же стол и одну и ту же роль. Он почти не слушает, мысли уплывают сами собой. Дани сейчас, наверное, где-то на свидании. Скорее всего, уже смеётся над чем-то, болтает без остановки, так, будто это начало великой любви, за которой точно последуют и роскошная свадьба, и дети, и счастливая старость. Субин говорил, что на выходных хочет поплавать, Хван весь последний рейс гудел про новую книгу, у пилота Чхве были какие-то планы, кажется, в Пусане. Интересно, чем сейчас занимается капитан Чон? Мысль возникает так естественно, что Тэхён не сразу осознаёт, на ком именно она остановилась, и, осознав, почти внутренне замирает. Это странное чувство сидит где-то глубоко, слишком глубоко, чтобы можно было легко вытащить его на свет и рассмотреть. В детстве ему запрещали шоколад — не потому, что была аллергия или что-то серьёзное, а просто потому что нельзя, просто слишком сладко, просто не надо. И именно поэтому хотелось до дрожи. Маленький омежка умудрялся стащить конфету, развернуть шуршащую обёртку где-нибудь в углу, быстро сунуть её в рот — и внутри сразу начинал шипеть адреналин от самого чувства запретного, от того, что добрался до того, что нельзя. Думать о Чонгуке ощущалось почти так же. Тэхён, конечно, не думает о нём как альфе. Совсем нет. Он не позволяет себе задерживаться на том, что капитан Чон внимателен. Что он вежлив не напоказ, не потому, что так надо, а будто иначе просто не умеет. Его забота не липкая и не собственническая, не похожая на золотую клетку, где тебе поправляют воротник только затем, чтобы ты выглядел красиво рядом. Она тихая, почти суровая, в его заботе больше уважения, чем слов. Тэ не думает о том, что Чонгук красив. Не думает о тяжёлой линии плеч под формой, о спокойном низком голосе, который почему-то всегда звучит так, будто способен удержать любую турбулентность. Не думает о его глазах — слишком тёмных, слишком внимательных, о том, как они иногда задерживаются на нём чуть дольше положенного и тут же становятся непроницаемыми, будто сам Чонгук мгновенно захлопывает перед собой какую-то внутреннюю дверь. Он носит блокатор. Феромон скрыт, запечатан от чужого обоняния, от чужих инстинктов, от чужого любопытства. Интересно, как он пахнет на самом деле? И зачем прячет запах так упрямо? От кого именно закрывается — от мира или от самого себя? Омега едва заметно хмурится, глядя в бокал. Почему он вообще об этом думает? Почему сегодня Намджун говорил с ним так странно, будто уже что-то заметил? Будто увидел то, чего нет. Повода для ревности нет и быть не может. Тэ верен браку, как бы тот ни выглядел со стороны. Без чувств, без тепла, без любви — но верен. Он не собирается допускать грязи, не собирается становиться тем, кого потом с удобной стороны обвинят в разрушении семьи, закрыв глаза на то, что Джун спит с другими. Из этих мыслей его выдёргивает вопрос, который он прослушал. — Что…? — Я говорю, вы уже около года вместе. Это не так долго, конечно, но всё же пора задумываться и о дальнейшем, — с той же приторной улыбкой произносит Хэбён, чуть склоняя голову к Тэхёну, словно между ними происходит какой-то особенно тёплый разговор. — Рано или поздно Намджун займёт место главы администрации аэропорта. Ему необходим наследник, Тэхён. Последние слова произносятся уже почти с удовлетворением, будто речь идёт не о ребёнке, а о следующем шаге в безупречно составленном плане, об очередном аксессуаре. Разговор, очевидно, адресован Тэ, потому что тема омежья, домашняя, якобы мягкая, а значит, именно он должен сейчас сидеть красиво, смущаться в нужной мере и благодарно кивать. Но прежде чем светловолосый успевает ответить, его опережает муж. Джун откладывает бокал с вином, кладёт руку на бедро Тэхёна под столом и легко сжимает. Со стороны этот жест выглядит почти интимным. Пальцы альфы давят ровно настолько, чтобы не причинить боль, но вполне достаточно, чтобы её пообещать. — Думаю, совсем скоро мы будем над этим работать, — отвечает Намджун, переводя взгляд на отца. От этой фразы омегу начинает мутить так резко, что пальцы замирают на ножке бокала. Как и взгляд. Будто кто-то только что спокойно, прямо за столом, обсудил его тело, его жизнь и будущее, даже не утруждая себя спросить, есть ли у него самого какое-то мнение. Пауза выходит скомканной, тяжёлой и неловкой только для него одного. — Рановато. Я пока не готов к детям, — произносит Тэ, чуть нахмурившись. Голос звучит ровнее, чем он себя чувствует. — К тому же у меня работа. Ребёнок будет мешать, это сейчас совсем не к месту… — добавляет он уже мягче, натягивая на губы улыбку, будто пытается упаковать отказ в вежливую форму, сделать его удобным. Реакция стола настораживает почти сразу. На него смотрит не только Хэбён, но и Чансон, и сам премьер, чуть выгибая бровь над бокалом. Даже воздух будто меняется, становится гуще, холоднее и плотнее. Рука альфы на его бедре сжимается сильнее, всего на полтона, но этого хватает. — Тэхён, — произносит Хэбён с прежней улыбкой, и от этого становится только хуже, — милый, дети никогда не бывают «не к месту». Особенно в хорошей семье. В хорошей семье. Ему хочется рассмеяться. — Разумеется, — тихо отвечает он. Намджун поворачивает к нему голову. Его лицо спокойно. — Ты слишком категоричен, — произносит Джун ровным голосом, будто поправляет его не как мужа, а как не слишком понятливого, младшего коллегу. — Такие вещи стоит обсуждать не импульсивно. Импульсивно. Как же удобно. Словно это не он только что за него пообещал чужим людям ребёнка. Словно Тэхён сейчас капризничает, а не пытается сохранить за собой хотя бы право распоряжаться собственным телом и жизнью. — Я не импульсивен, — отвечает Тэхён, чувствуя, как его улыбка становится стеклянной. — Я просто сказал, что думаю. — Иногда, — спокойно говорит Намджун, не глядя на него, — лучше сначала подумать о том, как твои слова звучат для других. Его папа кивает, а отец с лёгкой усмешкой отпивает вина, возвращая разговор в прежнее русло. Не имеет значения, чего хочет Тэхён. Значение имеет только то, насколько хорошо он вписывается в заранее написанную роль. Нужно перетерпеть.

***

До конца ужина Тэхён выдерживает. Он улыбается, когда нужно, кивает в нужных местах, отвечает мягко, коротко, без новых поводов зацепиться, подливает вино, если бокалы пустеют, выслушивает чужие разговоры о назначениях, деньгах, реконструкции терминалов, грядущих переговорах и выгодных людях, которых обязательно нужно удержать рядом. Когда Хэбён снова отпускает что-то про будущих внуков, Тэхён даже улыбается красиво, спокойно, почти безупречно. Так, будто ничего внутри не перекосило, будто рука Намджуна под столом не лежит на его бедре тяжёлым напоминанием. На деле же, с каждой минутой ему всё сильнее хочется встать из-за стола и уйти, не объясняясь. Когда ужин наконец заканчивается, Тэхён прощается безукоризненно. Склоняет голову, благодарит за вечер, выслушивает очередную фальшивую любезность Хэбёна, выдерживает взгляд Чансона. В машине, когда двери закрываются и город за стёклами отрезает их от чужих глаз, тишина между ними становится другой. Намджун трогается с места молча, его пальцы лежат на руле слишком ровно. — Ты решил унизить меня за столом? Тэхён поворачивает голову медленно. — Я сказал, что не готов к детям. Это не унижение. — Нет, — спокойно отзывается Намджун. — Унизил ты меня тем, что решил возразить именно там. При моём отце. При гостях. При людях, с которыми мне ещё работать. — А ты решил за меня пообещать ребёнка при всём столе, — так же ровно отвечает Тэхён. — Это, по-твоему, нормально? Намджун чуть сильнее стискивает руль. — Нормально то, что альфа и омега обсуждают подобные вещи без дешёвых сцен. — Тогда, может, стоило сначала обсудить это со мной, а не объявлять как очередной пункт в плане? — Следи за формулировками, Тэхён. — А ты следи за тем, что говоришь от моего имени. Это вылетает раньше, чем он успевает остановить себя. В салоне сразу становится теснее, феромон кедра вновь душит — настолько сильно, что омежий чайный притихает на уровне инстинкта. Это неприятно даже физически. Больно. — Вот как, — говорит Намджун тихо, с противной усмешкой на губах. — Значит, ты уже настолько осмелел. — Осмелел на что? На то, чтобы не хотеть ребёнка прямо сейчас? На то, чтобы не сидеть молча, пока меня обсуждают как инкубатор? Машина слишком резко перестраивается в соседний ряд, не аварийно, но достаточно, чтобы Тэхён почувствовал, как что-то неприятно сжимается под рёбрами. — Не перегибай, — произносит Намджун. — Тогда не веди себя так, будто моё тело — часть вашей семейной стратегии. — Твоё тело, — Намджун наконец смотрит на него, и от этого взгляда хочется отвернуться, — принадлежит этой семье ровно настолько, насколько ты сам живёшь за счёт её имени, статуса и возможностей. Тэхён пару секунд просто смотрит на него, словно слышит не слова, а глухой удар куда-то под дых. — Вот, значит, как ты это видишь, — тихо произносит он. — А как это должен видеть я? — холодно спрашивает Джун. — Как романтическую историю? Как союз по любви? Не будь наивным. Ты с самого начала прекрасно понимал, в какой брак входишь. Тэхён отворачивается к окну. Ему нечего сказать. Огни Сеула расплываются по стеклу длинными полосами, внутри внезапно становится очень пусто. Потому что да — понимал. Но одно дело понимать умом, и совсем другое — слышать это вот так, вслух, без попытки даже притвориться человеком. — Я не просил любви, — говорит он после паузы. — Но хотя бы элементарное уважение, кажется, не такая уж высокая планка. — Уважение надо заслужить. Светловолосый резко поворачивает голову обратно. — Заслужить? — Именно. — Намджун снова смотрит на дорогу. — А не выставлять меня дураком перед моими родителями. Дома становится хуже. Всегда становится. Тэхён успевает сделать всего несколько шагов вглубь прихожей, когда за спиной сухо щёлкает замок. Слишком громко. Он медленно снимает туфли, не оборачиваясь, слышит, как Намджун кладёт ключи, как снимает пальто, как подходит ближе. — Повернись, — говорит он. Тэхён закрывает глаза на секунду, но всё-таки поворачивается. Альфа уже без пиджака, галстук расслаблен, но в этом нет ничего домашнего. — Ты сегодня очень старался, — произносит он спокойно. — Сначала в машине. Потом за столом. Теперь снова в машине. Я начинаю думать, что ты проверяешь, где именно проходит моя граница терпения. — У тебя нет терпения, Джун, — устало отвечает Тэхён. — У тебя есть только потребность, чтобы всё было по-твоему. На долю секунды в глазах Намджуна что-то темнеет. Он подходит ближе, рукой подхватывает подбородок, сдавливая его в пальцах, выпускает феромоны так, что глаза Тэхёна начинают слезиться не от обиды, а от физического давления. — А у тебя в последнее время, кажется, появилось слишком много сообственного мнения. — Потому что я живой человек, — всё же парирует он, но уже тише, опустив глаза. — Нет, — почти мягко говорит Намджун. — Потому что ты забыл своё место. Тэхён чувствует, как внутри мгновенно вспыхивает злость. Он одёргивает его руку. Сам знает, что лучше молчать, но молчать не выходит. — Моё место? Серьёзно? И где же оно, Джун? У твоего плеча на ужинах? В красивой одежде рядом с тобой? В нужной позе, в нужный момент, с нужной улыбкой? — Не повышай голос. — А то что?! — выдыхает Тэ ещё громче. — Ты снова будешь смотреть на меня так, будто делаешь мне одолжение, вообще держа рядом?! Это уже слишком. Он понимает это почти сразу, но поздно. Намджун перехватывает его за запястье резко, достаточно, чтобы Тэхён дёрнулся. — Я сказал, — очень тихо произносит Джун, — не повышай на меня голос. Пальцы сжимаются сильнее. Уже больно. Тэхён сжимает челюсть, не позволяя себе даже поморщиться как следует. — Отпусти, ты больной псих! — Когда научишься разговаривать нормально. — Ты мне делаешь больно. — Закрой свой рот, сука, иначе я закрою его сам. — Отпусти меня, — повторяет Тэхён уже жёстче. Несколько секунд Намджун просто смотрит на него, потом всё же разжимает пальцы. Тэхён сразу отступает на шаг назад, прижимая руку к себе. — Ты отвратителен. Намджун подходит к нему снова — уже без резкости, почти лениво, и от этого Тэхён инстинктивно напрягается ещё сильнее. — А ты слишком избалован, если всё ещё думаешь, что можешь вести себя как хочешь и не сталкиваться с последствиями, — уже не говорит, а рычит низко и слишком грубо. — Это ты называешь последствиями? — тихо спрашивает Тэхён, поднимая на него взгляд. — Угрожать мне у нас дома? — У нас дома? — Намджун повторяет это с ледяным спокойствием. — Исправься. В моём доме. Это скорее всего, единственное честное, что Джун сказал за весь вечер. — Пошёл ты, — выдыхает Тэхён еле слышно, отворачиваясь и проходя в спальню. Омеге больше не хочется продолжать этот разговор. Завалиться бы в постель и поскорее пережить эти выходные, на работе такой головной боли не будет. Когда Намджун снова говорит, голос у него ровный. Страшно ровный. Он заходит за омегой в спальню и лёгким движением, в мгновение, вжимает его в постель, больно сцепив запястья. — Повтори. Тэхён молчит. Сердце бьётся где-то в горле, отдаёт в висках, феромон автоматически притихает настолько, что становится едва ощутимым. Внутри всё ломается от мерзости и отвратительной ненависти к этому человеку. — Я сказал, повтори. Он не повторяет, это злит Намджуна сильнее, чем любые слова. — Слушай меня внимательно, — произносит Намджун, вглядываясь в него с холодной, почти брезгливой сосредоточенностью, а после носом ведёт по шее притворно нежно, от чего откровенно начинает тошнить. — Ты можешь обижаться. Можешь дуться. Можешь сколько угодно убеждать себя, что у тебя есть право на тон, на мнение и на отдельную гордость. Но пока ты живёшь в моём доме и существуешь внутри моей жизни, ты будешь помнить, где заканчиваются твои желания и начинаются мои правила. У Тэхёна в глазах темнеет от ярости. Невозможно это слушать. Одна часть его всё ещё стоит смирно по старой привычке выживания, пока другая хочет вцепиться Намджуну в лицо. — Ты меня понял? Или тебе, такой болтливой суке, действительно нужно закрыть рот другим делом? — спрашивает Джун, спускаясь ниже, к ключицам. Его руки уже ползут под тёмно-красную блузку, в которой Тэ был на ужине, сжимают талию, скользят к бёдрам. Тэхён смотрит на него снизу вверх. Ком остаётся где-то под рёбрами, его уже не проглотить, а дальше всё происходит грубо и унизительно, без бережности, без согласия, без попытки даже сделать вид, что перед ним живой человек, а не вещь, которой можно пользоваться. Тэхён в этот момент лежит душевно дохлым. Глаза не закрывает даже, ведь что с закрытыми, что с открытыми, в них всё равно пустота. Ласки от альфы ждать не приходится: он двигается резко, больно сжимает нежную кожу, оставляя после себя только ещё более острую, липкую ненависть и ощущение использованности. Намджун испытывает наверняка высшую степень удовольствия, грубо вжимаясь в поддатливое красивое тело, и даже не задумывается о том что ломает и физически, и морально. Тэ всё-таки доходит до ванной в эту ночь и запирается изнутри, только там позволяя себе медленно сесть на край ванны и закрыть лицо ладонями. Дышать получается не сразу. Он не плачет. Сидит, ссутулившись, и смотрит в плитку под ногами, потому что в такие вечера особенно ясно понимаешь, как выглядит клетка, в которой ты оказался, сам того не заметив.