Высший пилотаж

— Мы ведь не упадем? Чонгук… скажи, что мы не упадем… Тэхён говорит сбито, почти захлебываясь собственным дыханием и срываясь на тихий, жалкий всхлип, который сам же пытается тут же задавить, будто от этого ужас станет хоть немного меньше. Его охватывает паника, та о которой пишут в инструкциях и говорят сухими, выверенными словами на тренировках, та, к которой невозможно подготовиться заранее, выучив порядок действий и последовательность команд. Настоящая, первобытная, почти животная, поднимающаяся откуда-то изнутри ледяной волной, парализующая пальцы, сбивающая дыхание, лишающая способности думать ясно, даже несмотря на подготовку.  Опыт работы, бесконечные часы подготовки к аварийным ситуациям и привычка держать лицо перед пассажирами и коллегами не способны защитить разум в тот момент, когда до него наконец в полной мере доходит страшная, невыносимая мысль — они действительно на грани крушения. И ни один человек, каким бы собранным, сильным или обученным он ни был, не может спокойно принять это осознание.

Семь часов назад.

Приятная музыка тихо и ненавязчиво фонит в большом салоне самолета, смягчая гул работающих систем, пока стоящий у стойки интерфона омега с привычной, безупречно поставленной улыбкой кивает Субину и чуть склонив голову, прикладывает к уху динамик. — Уважаемые пассажиры, мы рады приветствовать вас на борту авиакомпании Lines. Наш путь от Сеула до штата Гавайи предположительно займет около восьми с половиной часов, за которые мы преодолеем расстояние примерно в семь тысяч километров, охватывая северную часть Тихого океана. Я желаю вам приятного полета и прошу проявить особую внимательность к инструкциям безопасности от нашего экипажа. Голос Тэхёна звучит мягко, спокойно и удивительно тепло, разливаясь по всему салону ровной, обволакивающей волной, в нем нет ни единой лишней ноты, ни тени напряжения, будто впереди и правда только обычный, долгий, утомительный рейс, один из многих, ничем не хуже и не лучше остальных. Пассажиры уже рассажены по местам, ручная кладь убрана, ремни застегнуты, спинки кресел выпрямлены, кто-то еще переговаривается вполголоса с соседом, кто-то уже успел спрятаться от мира наушниками и закрытыми глазами, пытаясь уснуть еще до взлета, кто-то рассеянно смотрит в иллюминатор на огни аэродрома, вверяя свою жизнь незнакомым людям так легко, как это делают все пассажиры, когда ступают на борт самолета, даже не задумываясь, насколько хрупка эта передача доверия.  Ким дублирует объявление на английском, так же спокойно, улыбчиво и безупречно, после чего отходит от стойки, пропуская в салон Субина, Дани и Хвана, которые начинают стандартную демонстрацию техники безопасности: спасательные жилеты, кислородные маски, аварийные выходы, фиксация ремней, кнопка вызова бортпроводника, все те мелочи, которые большинство пассажиров слушает вполуха, заранее уверенные, что никогда не столкнутся с необходимостью применить эти знания на практике.  Все идет по привычному, отработанному до автоматизма сценарию. Двигатели уже шумят глубже, плотнее, по корпусу самолета проходит почти незаметная вибрация, едва ощутимая ступнями сквозь пол, но кабина пилотов пока не закрыта, и светловолосый, как всегда, успевает быстро юркнуть внутрь прежде, чем дверь отрежет их от остального мира окончательно. Его внимательный взгляд сначала мимолетно касается Джечо, что расслабленно сидит на своем месте, просматривая схему маршрута с ленивым спокойствием, а после переходит на Чонгука. Альфа хмурится, глядя в отчет, который передал ему Дан. — Пилот Чон, пилот Чхве, желаю вам приятного полета, сообщите, если что-то будет нужно, — напоминает омега вежливо, уже собираясь уйти, как его окликает старший. — Тэ? — Чонгук поднимает на него взгляд, холодный, внимательный и тяжелый, от этой короткой, почти будничной интонации у Тэхёна по пояснице вдруг неожиданно пробегают мурашки, будто в самом воздухе на долю секунды что-то меняется, становится плотнее и слегка тревожнее. — Да, капитан Чон? — омега слегка наклоняет голову набок и переводит взгляд на документы в руках мужчины, не теряя своей вежливой мягкости. Чонгук не отвечает сразу, он еще раз пробегается глазами по строчкам отчета, щурится почти незаметно, будто пытается нащупать не ошибку даже, а несоответствие, неправильную интонацию в сухом, техническом тексте, и только потом спрашивает: — Отчет принес Дани. Разве это не твоя зона ответственности? — Да, но я подменил его на запасах, у него была легкая слабость, поэтому он сходил за документами. А что? — Тэхён отвечает легко, беззаботно, не видя причины для тревоги.  Большой палец альфы скользит по строчке в отчете. — По документам нам сказано, что топлива достаточно и необходимости в дополнительной заправке нет. Они успели изменить объемы? Нам лететь восемь часов, не четыре. Голос его звучит задумчиво, низко, без явного раздражения, но челюсть все же чуть напрягается, а между бровями ложится более глубокая тень. На несколько секунд в кабине воцаряется странная, неуютная пауза. Тэхён моргает растерянно, а затем едва заметно сдерживает улыбку. И как этот альфа только добился должности капитана, если в последний момент начинает ставить под сомнение отчеты инженеров, ответственных за техническое состояние самолета? Какие-то совсем уж нелепые подозрения. Рядом сидящий младший пилот закатывает глаза и тихо, с насмешливым облегчением, смеется. — Тэ, капитан Чон просто тянет время, ему больше нравится болтать с тобой, чем работать. Конечно же нам хватит топлива, а если нет, сядем на дозаправку где-нибудь посреди Тихого океана. Джечо хмыкает, иронично качнув головой и пальцев указывая на монитор, в котором шкала топлива помечена максимумом, его легкость на секунду разряжает воздух. Омега смущенно отводит взгляд, не успев спрятать мягкую улыбку и легкий румянец, коснувшийся его щек, а его феромон сладким мазком проходит по тесному пространству кабины, смешиваясь с запахом приборов, кофе и металла. Чонгук вдыхает его машинально, и на это мгновение внутреннее натяжение действительно ослабевает, отпускает ровно настолько, чтобы перестать казаться достаточным основанием для резкого приказа, хотя приказ уже почти срывается с его языка, он уже почти поворачивается к связи, уже почти собирается сухо, без объяснений, потребовать повторной сверки топливных расчетов и подтверждения заправки, уже почти готов снова пройтись по документам вместе с технической службой, задержать вылет на десять — пятнадцать минут, вызвать раздражение у диспетчеров, выслушать недовольство экипажа, показаться перестраховщиком, и все же проверить. Почти. Но потом взгляд Тэхёна задерживается на нем на долю секунды дольше, чем нужно, Джечо снова усмехается, будто вся ситуация и правда не стоит ломаного гроша, а сухая строчка в отчете внезапно начинает выглядеть именно тем, чем должна быть, обыкновенной строчкой в официальном документе, составленном людьми, чья работа и состоит в том, чтобы подобного не допускать. Чонгук медленно закрывает папку. — Ладно, — бросает он коротко, скорее самому себе, чем им. Тэ, так ничего и не поняв, мягко кивает, еще раз желает им хорошего полета и выходит из кабины, оставляя после себя слабый след феромона, от которого в груди у Чонгука на короткий миг становится тише.  «— Действительно бред.» — думает он, откидываясь в кресле и снова переводя взгляд на приборы. В таких элементарных, само собой разумеющихся вещах, как топливо, он никогда не искал подвоха.

***

Первые часы полета проходят почти пугающе спокойно. После взлета салон еще какое-то время живет остаточным напряжением: кто-то продолжает стискивать подлокотники чуть дольше положенного, кто-то нервно смеется, переговариваясь с соседом, у мужчины сидящего на пятом ряду ребенок капризничает из-за давления в ушах, и Хван, проходя по проходу с привычной дежурной улыбкой, наклоняется к молодому отцу у окна, негромко советуя дать малышу воду маленькими глотками, пока Субин помогает пожилой паре переставить ручную кладь чуть дальше, потому что женщина, закутанная в тонкий кардиган, никак не может дотянуться до своей сумки с лекарствами и всё извиняется, будто доставляет неудобства одним фактом своего существования. — Я помогу вам, всё хорошо! Не извиняйтесь! — Улыбчиво произносит альфа, достав её сумку.  — Спасибо, милый.  Тэхён движется по салону легко, спокойно, он поправляет плед на плечах задремавшей у иллюминатора девушки, отвечает на английском на вопрос туриста о времени подачи ужина, легко успокаивает подростка, которого мутит после взлета, и, склонившись к кнопке вызова, мягко объясняет женщине с ребенком лет девяти, что легкая вибрация это нормально, самолет просто набирает эшелон. Дани в это время работает рядом почти безупречно, от этого зрелище становится еще более отвратительным, потому что со стороны он выглядит ровно тем, кем всегда был для остальных: надежным, собранным, достаточно тихим. Омега подает салфетки, сверяется со списками, помогает закрепить тележку, проверяет кофеварочный отсек, кивает Субину, когда тот просит достать дополнительные стаканы, и ни разу, ни одним жестом не выдает того, что у него под кожей уже несколько часов живет липкий, мерзкий страх, от которого мерзнут пальцы и временами подташнивает так, что хочется прислониться лбом к холодной металлической стенке и вывернуть из себя всё, что в нем осталось человеческого.  Иногда он все же смотрит на Тэхёна, коротко, почти украдкой. Смотрит, как тот смеется вполголоса над какой-то безобидной фразой Хвана, как проверяет, все ли пассажиры на местах во время легкой зоны турбулентности, как склоняется к старушке из двадцать первого ряда, чтобы помочь ей открыть пластиковую крышку на соке. Внутри омеги поднимается нечто настолько тяжелое, настолько вязкое, что впору было бы назвать это совестью, если бы он не предал ее еще там, на земле, в гудящем пустом туалете. К концу первого часа полета салон окончательно успокаивается. Гул двигателей становится фоном, мозг перестает его замечать, свет приглушают, и длинная металлическая птица постепенно погружается в ночной полет, знакомый всем дальним рейсам.  На кухонном блоке между экипажем тоже сохраняется это обманчивое ощущение обычности. Хван шутит, что после Гавайев намерен уйти в отпуск хотя бы на неделю и не видеть самолетов вообще, Субин негромко смеется и отвечает, что тот скажет это еще раз после обратного рейса, когда выспится, Тэ сверяет остатки напитков и еды с таблицей, машинально убирая выбившуюся светлую прядь за ухо и спокойно улыбаясь. Дан, стоя чуть в стороне, медленно заполняет служебную форму, хотя строчки перед глазами временами плывут. На борту Боинга есть связь и интернет, телефон во внутреннем кармане его рабочего пиджака мягко вибрирует входящим сообщением.  от: Господин Ким.  «— Не подведи меня, если планируешь ещё хоть раз в жизни побывать в самолете. Вещество в пакете под кофемашиной. Действуй. У тебя два часа.» — Ты точно в порядке? — спрашивает его Тэхён в тот же момент, не поднимая лишнего шума, просто по-доброму, потому что отчетливо увидел, как изменилось лицо темноволосого омеги, от этой мягкости Дан едва ли не ломается прямо там. — Да, просто мутит немного, — отвечает он, опуская глаза в бумаги.  Тэхен принимает это без подозрений.  — Если станет хуже, отдохни, Дани. — В его голосе нет ни малейшего раздражения, только искренняя забота. 

***

Где-то на втором часу полета экипаж начинает подавать основной сервис. Тележки тихо шуршат по проходам, пластик стаканов стучит друг о друга, запах разогретой еды смешивается с кофе, вином, сладостью соков и замкнутым воздухом салона. Пассажиры оживляются: просят сок, дополнительный лед, вегетарианское меню, одеяла, наушники, кому-то нужно успокоить ребенка, кому-то найти зарядку.  Чонгук за закрытой дверью кабины не видит всего этого, но слышит отдельные отголоски жизни борта, приглушенные шаги, открывающуюся дверь, голос Тэ в интеркоме и редкие доклады. Полет идет штатно и маршрут в порядке. Погодная обстановка остается в пределах нормы, приборы дышат ровной, предсказуемой жизнью, и даже внутреннее напряжение, становится привычнее, словно тело устает бояться без причины.  Чхве рядом постепенно расслабляется сильнее, чем следовало бы. Он переговаривается с диспетчерами, комментирует маршрут, пару раз позволяет себе усмехнуться по поводу пустяков, и только Чонгук временами кидает на него короткие взгляды, будто пытается убедиться, что хотя бы здесь всё держится на месте. В какой-то момент младший пилот даже позволяет себе бросить что-то о том, что после рейса не отказался бы проспать сутки, и Чонгук впервые за долгое время отвечает не замечанием, а сухим, почти уставшим хмыком. Это длится до тех пор, пока ночь окончательно не сгущается вокруг самолета, превращая иллюминаторы в черные зеркала. К этому часу большая часть пассажиров уже спит или хотя бы делает вид, что спит. Даже ребенок из двенадцатого ряда наконец затих, уткнувшись лицом в плечо матери, а у старушки из двадцать первого сползли на кончик носа. Мужчина из бизнес-класса, выпивший больше, чем следовало, требует уже не виски, а кофе покрепче и получает от Хвана настолько вежливый, но твердый отказ, что даже не находит, к чему придраться.  На кухне становится тише. Сервис убран, тележки зафиксированы. У экипажа появляется короткий промежуток относительной передышки, когда можно перевести дух, выпить воды, облокотиться бедром о стойку и дать лицу на секунду стать не дежурным, а настоящим. И именно в эту тишину врастает следующий шаг.

april27—prayer1

— Я отнесу пилотам чай и кофе, — говорит Дан, голос его звучит почти нормально. На деле же — слишком ровно, слишком осторожно, будто он идет по тонкому льду. Тэхён, занятый пересчетом запасов и отметками в журнале, даже не сразу поднимает голову. — Я сам хотел, — бросает он, потому что это действительно его маленькая, почти незаметная привычка, иногда заносить что-то в кабину самому, особенно на долгих рейсах. Сердце Дана ухает вниз так резко, что в ушах на секунду становится пусто. — Тэ, сядь хоть на пару минут, — вмешивается Субин, устало растирая шею. — Ты вообще с начала рейса не присел. Я помогу здесь, а Дан просто занесет напитки, ничего страшного. Омега колеблется долю секунды, потом кивает, соглашаясь. Он и правда устал, пусть и не показывает этого, а сопящий в зоне отдыха экипажа Хван так и подначивает на передышку.  Дан отворачивается к кофемашине первым, чтобы никто не заметил, как у него дрожат пальцы. Чашки, пар, запах чая и кофейных зерен. Поднос, белая салфетка под фарфором.  Ничего, что выбивалось бы из рутины настолько, чтобы на это сразу обратили внимание. Ничего, кроме одной неправильной руки, совершающей подлое движение. Когда Дан подходит к двери кабины и стучит, сердце у него бьется где-то в горле, а дыхание и вовсе замедляется.  — Войдите, — раздается изнутри голос Чонгука. Дани открывает дверь, вежливо, почти бесшумно, как делал сотни раз до этого, и входит с подносом, стараясь не смотреть ни на приборы, ни на лица пилотов слишком долго. — Кофе для пилота Чхве, чай для капитана Чона, — произносит он, контролируя голос с почти нечеловеческим усилием. Чхве, не отрываясь от панели, с легкой благодарной усталостью тянется к чашке первым. — Спаситель, — бросает он с хрипловатой усмешкой. Чонгук же смотрит не на омегу. Сначала на поднос, потом на чай. Взгляд его задерживается всего на несколько секунд, но этих секунд оказывается достаточно, чтобы внутри что-то снова натянулось. Потому что Тэхён всегда приносит его чай иначе. Мелочь, совершенно нелепая, почти смешная мелочь, на которую другой человек не обратил бы внимания, но Тэ всегда кладет пакетик справа, а не слева, всегда слегка подворачивает край салфетки, чтобы та не скользила, и всегда, если знает, что рейс длинный и Чонгук устал, ставит сахар не рядом, а чуть дальше, потому что тот всё равно никогда не добавляет его в чай. Сейчас же всё сделано аккуратно, правильно. Но не так. Чонгук поднимает глаза на Дана, тот стоит спокойно. Почти спокойно. — Тэ занят? — спрашивает капитан ровно. — Да, помогает в салоне, — отзывается Дани без запинки, хотя внутри уже, кажется, всё заливает ледяной водой. — Я решил занести сам. Чхве тем временем делает первый глоток кофе, не заметив ничего, кроме того, что он горячий и крепкий. Чонгук к своей чашке не притрагивается. — Поставь, спасибо. — говорит он коротко. Дани кивает, выходит, закрывает за собой дверь так же тихо, как вошел, и только оказавшись снаружи, на секунду прижимается спиной к стене, потому что колени вдруг становятся ватными. Проходит около трех минут и сначала пилот Чхве просто становится тише. Потом он трет переносицу и морщит лоб, будто не может сразу сфокусировать взгляд на приборах.  — Черт… — выдыхает он, качнув головой. — Что-то резко… Он не заканчивает, Чонгук уже поворачивается к нему всем корпусом.  — Что с тобой? — Не знаю, — голос младшего пилота звучит странно, вязко, будто язык начинает слушаться хуже. — Голова… поплыло как-то…— На последних словах он моргает слишком медленно, а чашка с остатками кофе едва не выскальзывает из его руки. У Чонгука леденеет спина. — Не трогай ничего, — резко бросает он, уже подаваясь вперед. Чхве пытается выпрямиться, сфокусироваться, даже усмехнуться по инерции, будто хочет списать всё на усталость, но лицо его стремительно теряет осмысленность, движения запаздывают, а пальцы промахиваются мимо переключателя. Его начинает откровенно вести в сторону. Что-то в напитке. — Чхве! — рявкает он, хватая второго пилота за плечо, но тот уже почти не реагирует, голова бессильно клонится набок, глаза стекленеют, дыхание остается ровным, но человек буквально уходит из сознания у него на руках, и в это же мгновение мир перестает быть прежним. До посадки — два с половиной часа, над океаном. С одним пилотом, без подстраховки в кабине, с невозможностью быстро понять, кто именно и зачем это сделал, с пассажирами, большинство из которых всё еще спит, не подозревая, что под их ногами только что треснула опора, о существовании которой они даже не думали. Чонгук переводит глаза на топливо, панелька показывает максимальное количество, что невозможно, ведь они летят уже почти шесть часов, и в предыдущий раз там было меньше половины.  Монитор показывает ложные данные. — Кабина. Ким Тэхёна и старшего бортпроводника немедленно ко мне. — Голос его уже не просто жесткий, в нем появляется лезвие. За дверью, в еще не успевшем проснуться от беды самолете, всё начинает меняться слишком быстро. Субин первым слышит этот тон и бледнеет так резко, будто из него одним движением выдернули весь цвет. Тэ, не задавая лишних вопросов, срывается с места к кабине, и Дани, стоящий у стойки с пустыми руками, на секунду чувствует, как в животе разверзается настоящая черная дыра, а дышать становится тяжело. Пассажиры ничего не понимают и не видят, продолжают спать, пить воду, смотреть фильмы, пока на рейсе уже рождается катастрофа. Когда Тэхён заходит внутрь сам, оставляя Хвана дремать дальше, первое, что он видит, это пилота Чхве, обмякшего в кресле, неестественно тяжелого, с запрокинутой головой и полузакрытыми глазами, и Чонгука, который уже одной рукой держит связь, другой пытается оценить состояние второго пилота, а взгляд у него такой, что становится ясно сразу: случилось не просто ЧП, а что-то чудовищное. — Он пил кофе, — бросает Чонгук без предисловий. — И через несколько минут начал отключаться. Я к чаю не притронулся. Омега бледнеет моментально.  — Дани, — выдыхает он одними губами.